Чикаго под джазом

Библиотека в центре Чикаго была словно остров спокойствия посреди бушующего города. Потолочные лампы под зелёными абажурами разливали мягкий свет, в котором буквы словно оживали, выстраиваясь в нечто большее, чем просто слова. Одри медленно шла вдоль высоких стеллажей, кончики пальцев скользили по корешкам книг — грубым, потертым временем, или свежим, блестящим, только что изданным. Она любила этот ритуал: выбрать роман, чтобы хоть ненадолго убежать от той реальности, где каждую ночь стреляют, а днём люди улыбаются, будто ничего не происходит. — Немного любви и выдумки не помешает, — пробормотала она себе под нос, вытаскивая томик с золотыми буквами на обложке. Роман. Ей хотелось именно этого: чего-то далёкого от мафиозных разборок и вечной борьбы за выживание. Пройдя в читальный зал, она остановилась. Тишина здесь была гуще, чем между стеллажами. Лишь лёгкий кашель библиотекаря и переворачивание страниц нарушали покой. За длинными дубовыми столами почти никого. Но у окна, в потоке дневного света, сидел Рафаил. Его широкие плечи и аккуратно зачесанные волосы выделялись даже в тишине. На лице — спокойствие, будто ни клубы, ни ресторан, ни вечная опасность не касались его. Одри, сжимая книгу, подошла ближе. — Рафаил? — сказала она негромко, боясь нарушить атмосферу. Он поднял взгляд, в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Добрый день, Одри, — он слегка кивнул. — Что ищешь между страниц? — Немного романтики, — призналась она, усаживаясь рядом. — Чтобы хоть на миг забыть реальность. А вы что читаете? Рафаил перевернул книгу обложкой к ней. Не роман и не детектив — тонкий сборник. — Стихи. Одри удивлённо вскинула брови. — Стихи? Вы? — Почему бы и нет? — он слегка улыбнулся. — Их писал мой отец. Она моргнула, не сразу найдя слова, глазами прошлась по обложке, глянула на имя автора, узнала фамилию. — Ваш отец?.. Рафаил провёл пальцами по странице, будто касался чего-то очень дорогого. — Да. Он был человеком необычным. Суровый в делах, но в душе — поэт. Он прочитал вслух, тихо, будто только для неё: «Любовь — не в словах, не в обещаниях, Любовь — в молчании рук, В дыхании рядом, В огне, что горит, Даже если мир рушится вокруг.» Голос его был низкий, спокойный, но строки будто заполнили собой всё пространство. Одри сидела, слушала, и вдруг ей стало стыдно за своё удивление. — Это… очень красиво, — сказала она, почти шёпотом. Рафаил закрыл книгу, слегка кивнув. — Он умел видеть то, что многие пропускают. Между ними повисла пауза. В свете ламп лицо Рафаила казалось мягче, чем обычно. Он повернулся к Одри, в его взгляде мелькнул вопрос, но не резкий, а заботливый. — Как твоё здоровье? — спросил он тихо, без наигранной любезности. — Ты всё ещё бледна. Одри отвела взгляд, уставившись на свои руки, на обложку романа. — Уже лучше, — ответила она неуверенно. — Иногда кашель мучает. Но я справлюсь. — На смену завтра сможешь выйти? — Да, конечно. Пора возвращаться в ритм жизни. Он посмотрел на неё, будто хотел что-то сказать, но лишь вздохнул и снова открыл книгу, пряча эмоции за страницами. Огни за зелёными абажурами медленно качались от сквозняка, проникавшего через приоткрытое окно. В библиотеке снова стояла тишина, такая, что любой звук — шелест бумаги, перестук каблуков на мраморном полу — казался лишним. За окнами сумерки — самое нелюбимое для Одри время. — Вы сказали, ваш отец писал стихи, — начала она снова, чтобы нарушить паузу. — Каким он был? Рафаил склонил голову, как будто взвешивал, стоит ли говорить. Его голос прозвучал спокойно, но с тем оттенком, который редко появлялся в его речи: — Он был человеком парадоксов. В дневное время строгий, чёткий, почти военный, а ночью садился за стол и писал… строки. Иногда о море, которого он никогда не видел, иногда о женщинах, которых не любил. Но чаще — о свободе. Он слегка усмехнулся, словно сам себе. — Забавно, да? Человек, который никогда не был свободен, писал о ней лучше всех. Одри слушала, не перебивая. В этих словах не было привычного хладнокровия Рафаила. Стихи, написанные его отцом, словно сделали его мягче, человечнее. — Значит, у вас это в крови, — сказала она тихо. — Видеть красоту там, где её будто бы нет. Рафаил кивнул. — Возможно. Но, в отличие от него, я не пытаюсь писать. У каждого своя роль. Он снова открыл книгу, но не читая, лишь чтобы спрятать взгляд. Затем, после короткой паузы, он будто невзначай сказал: — Кстати… пока ты болела. Одри подняла глаза, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. — М? — Ко мне наведался Малек, — произнёс он ровно, но с едва заметной тенью в голосе. Сердце Одри будто ухнуло вниз. Горло пересохло, так что слова пришлось буквально выдавить: — Наведался?.. — Да, — подтвердил Рафаил. — И… он решил, что я дарил тебе цветы. Обвинил прямо, без обиняков. Мне казалось, он достанет револьвер и выстрелит. Он произнёс это спокойно, но взгляд был прикован к её лицу, словно он хотел поймать малейшее движение, малейший намёк. — Но это неправда, — продолжил он. — Я пытался ему объяснить, что ничего тебе не дарил. Не желаешь объясниться? Чего он так всполошился? Она опустила глаза на книгу в руках, сжала её сильнее, словно та могла защитить её от разговора. — Букет… — начала она тихо. — Букет подарила Фелония. Рафаил слегка приподнял бровь. — Фелония? — Да, — твёрже повторила Одри, поднимая взгляд. — Из-за неё вам могло прилететь. Рафаил откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. Несколько секунд он просто молчал, будто переваривая информацию. Потом хмыкнул: — Значит, вот как… — Что? — насторожилась Одри. — Просто смешно, — сказал он тихо. — Малек обвиняет меня, я оправдываюсь, а истинная дарительница — Фелония. Ирония. Одри отвернулась к окну, она чувствовала себя пойманной между этими людьми, между их подозрениями, домыслами и недомолвками. Она громко вздохнула, но ничего не ответила. Ей хотелось уйти, но ноги будто не слушались. Тишина библиотеки снова сомкнулась вокруг них, и только где-то за спиной шелестела переворачиваемая кем-то страница. Библиотека, с её строгими колоннами и высоким потолком, пахла застоявшимся воздухом, старой бумагой и каким-то особым спокойствием, которого Одри давно не знала. Рафаил сидел напротив, его пальцы лениво листали страницы книги, хотя глаза скользили по строкам быстро, почти без остановки. Он, казалось, читал не глазами, а памятью. Внезапно он остановился, перевернул на другую страницу и поднял голос, нарушив тишину: — «Она идёт сквозь мрак, и мрак становится светлее. Она несёт в себе бурю, но сама ищет тишину. Её шаги — как вызов, её взгляд — как обещание. Она чужая среди своих, но своя среди чужих». Слова ударили в самое сердце Одри. Каждая строчка отзывалась внутри, будто говорила именно о ней. Она сидела неподвижно, вцепившись в книгу, но пальцы дрожали. Рафаил наконец поднял на неё глаза — внимательные, пронзительные, словно хотел поймать её реакцию. — Никого не напоминает? — спросил он тихо, но в этой тишине его слова прозвучали громко. Она открыла было рот, но не успела ответить. К ним подошла библиотекарь, строгая женщина, сжимавшая в руках стопку карточек. — Господин Рафаил, — произнесла она негромко, но требовательно. — Пройдёмте, пожалуйста. Мне нужны ваши подписи. Рафаил кивнул Одри и поднялся. — Обязанность, — сказал он спокойно, словно извиняясь. Он пошёл за библиотекаршей к стойке. Там взял перо, оставил подпись быстрым резким движением. Закрыл книгу, отдал её женщине и даже не обернулся. Словно растворился в воздухе. Одри осталась одна. Она поднялась и прошла в дальний угол, туда, где стояли высокие стеллажи с книгами в тяжёлых переплётах, где никто не мешал сидеть в одиночестве. Села, прижала ладони к лицу и закрыла глаза. Мысли давили: «В этом городе у меня действительно нет никого. Ни семьи, ни друзей. Только они. Эти люди. Мафия. Те, кого я всегда презирала, кого боялась. Те, с кем поклялась никогда не связываться. А теперь… они рядом. И я… я рядом с ними.» Она опустила руки, посмотрела на книгу на столе. Слова Рафаила всё ещё звенели в голове. «Она чужая среди своих, но своя среди чужих». — Чужая… — прошептала вслух. За окнами шумел город: гул машин, звон трамвая, чей-то смех, заглушённый ветром. Ей даже показалось, что прозвучал выстрел, она дёрнулась всем телом. Чикаго жил своей жизнью, равнодушный, холодный, шумный. А она сидела здесь, в углу старой библиотеки, и понимала — если завтра исчезнет, никто даже не заметит. В читальном зале становилось зябко, словно даже каменные стены чувствовали, что за окнами тянет промозглой осенью. Вдруг до неё донёсся смех, она подняла глаза. У входа в зал появилась компания мужчин: шляпы, надвинутые на глаза, серые и тёмные пальто, галстуки болтались небрежно, как будто их надевали наспех. Подтяжки, блеск лакированных туфель, и походка уверенная, наглая, будто весь мир принадлежит им. Одри сразу уловила в них знакомое — не лица, нет, а саму манеру держаться. Мафиози. Только не те, кого она знала. Они говорили слишком громко, в голосах сквозил хмель. Или, может, они были трезвы, но им просто нравилось слышать собственное эхо. — Я тебе говорил, Джимми, — один хлопнул другого по плечу, шляпа съехала набок. — Здесь тише, чем в церкви. Там наши шаги как выстрелы звучат! Смех прорезал зал, и библиотекарь где-то за стойкой резко зашикала. Но мужчины не обратили внимания. Они двинулись вдоль рядов стеллажей. Не как люди, что ищут книги, а как те, кто ищет чужую тайну. Одри нахмурилась, бесшумно сняла с ног туфли, оставив их под стулом. Каблуки бы сразу выдали её. Босиком по холодному мрамору, осторожно сделала шаг, ещё шаг. Сердце билось так громко, что ей казалось, мужчины услышат его раньше, чем её дыхание. Она выглянула из-за стеллажа. Лица ей были незнакомы. Один с острыми скулами и хищным взглядом, коренастый, с мясистым носом, и двое помоложе — с озорными ухмылками. В глазах ни капли спокойствия — только наглость и азарт. Один из них вытянул руку и потянул с полки потрёпанный том, но вместо того, чтобы читать — откинул его обложкой назад, и из-под фальшивых страниц вытащил плоскую металлическую флягу. — Ха! — довольно протянул он. — Я же говорил, что заначка ещё тут. Они заулыбались, будто нашли клад. Фляга пошла по кругу, блеснула на свету, и один, прежде чем сделать глоток, произнёс, не снижая голоса: — Ну, наконец-то прикрыли этот рассадник Фелонии. Сколько можно было терпеть её херов цирк? Одри похолодела. Слова будто ударили её в грудь. Она прижалась к стеллажу, сердце пошло юзом. Вражеский клан. Она не знала их имён, но понимала одно — это не её люди. — Скажу вам, парни, — другой, с узкими глазами, шепелявил, но оттого звучал только мерзее. — Её шлюшник ещё пустить к чёрту надо. Тогда вообще никто там больше не спрячется. Смех снова прошёл по компании. Кто-то отпил из фляги и вытер рот рукавом. Одри слушала, каждый нерв был напряжён. Она ощущала холод пола босыми ступнями, но даже не замечала этого. Всё её тело было натянуто, как леска. «Если они узнают, что я рядом… если они узнают, кто я…» Но уйти было нельзя. Любое движение — и звук раздастся по залу. Она понимала: эти люди пришли сюда не случайно. Их голоса звучали как рваные куски угрозы в мёртвой тишине библиотеки. Она сделала вдох, едва слышный, и подумала: «Нужно решить. Прямо сейчас. Спрятаться глубже. Или… услышать то, что они ещё скажут.» Одри замерла, когда мужчины, словно тени, приблизились к её укрытию. Она прижалась спиной к стеллажу, стараясь раствориться в тени книг, едва дышала. Мужчины шли медленно, осматривая полки, будто искали сокровище или свидетеля. Один, младший из них, с острыми глазами и лёгкой ухмылкой, вдруг сказал тихо, но отчётливо: — Тут вкусно пахнет… женскими духами. Одри напряглась. Звуки его голоса будто пронзили её насквозь и она задержала дыхание. Мальчишка будто почуял что-то, но вместо того чтобы проверить, он пожал плечами и пошёл дальше за своими товарищами. Слышала, как шаги мужчин удалялись, и только тогда выдохнула, глубоко, почти со злостью. Она ощущала, как напряжение медленно уходит из тела, но руки ещё дрожат. — Ещё бы мгновение, — прошептала она. Пауза длилась секунды, но в голове Одри мелькали образы: их лица, шляпы, сверкание подтяжек на фоне ламп, словно они вырезаны из света. Она понимала, что вражеский клан не станет просто так сидеть сложа руки, если поймут, что за ними следят. Когда мужчины отошли на достаточное расстояние, она осторожно вышла из-за стеллажа, ступая мягко, чтобы не создать ни единого звука. Старалась держать спину прямой, но тело всё ещё дрожало от адреналина. Одри последовала за ними, скрываясь среди полок, услышала, как они остановились, собрались группой и начали обсуждать свои дела: — Жду только, когда дадут наводку, — сказал коренастый мужчина с мясистым носом. — Тогда спалим ресторан, разберёмся с этим прикрытием раз и навсегда. — Ага, — откликнулся высокий с острыми скулами. — И пусть все остальные знают, кто тут главенствует. Больше никаких сюрпризов от этих чертовых сосунков. — Скорее бы это свершилось, — поддакнул третий. — Надоел этот город, эти прятки, эта фигня с Тони. Одри сжала кулаки, ощущая, как ледяная злость смешивается с страхом. Она медленно отошла в сторону, прижимаясь к другой секции стеллажей, пытаясь не привлекать внимания. Глаза мужчин мелькали между рядами, их жесты были точны и уверены. Она встала на носочки, глянула в щель, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому шагу. Каждое слово мужчин, что она только что услышала, било по мозгу, как удар током. Она глянула вдаль: туфли лежали под столом в в другой стороне читального зала. С одной стороны — не уйти без обуви, с другой — каждая секунда промедления могла стоить жизни. Одри сделала глубокий вдох и решила действовать: оставаться в укрытии больше нельзя. Мужчины между стеллажами оживлённо делились тайнами, спорили, словно полностью уверенные, что никто их не слышит. — Слыхали о свадьбе? Интересно, за кого дочь Дона отдадут? — А кто знает, — буркнул коренастый. — Но если перебьём его семью, город будет наш, чисто наш. — Точно, — поддакнул третий. — Хватит этих старых порядков, пора убирать преграды. Она осторожно высунула голову из-за стеллажа, чтобы оценить расстояние до выхода. В тот момент один из мужчин заметил движение. Его глаза, мгновенно настороженные, обратились к ней. — Эй! — прозвучал резкий крик. — Кто там?! Одри не раздумывала ни секунды, рванула в между стеллажами и бросилась к выходу. Сердце прыгало в груди, ноги скользили по мраморному полу, каждый шаг отдавался эхом. — Стой! — закричал высокий, сжимающий флягу с алкоголем. — Не дай крысе уйти! Он бросился за ней, но Одри чувствовала, как адреналин превращает ноги в моторы, как каждый шаг ускоряет сердце. Она перепрыгнула через коробку, зацепилась пяткой, едва не рухнула, но успела выпрямиться. В голове мелькали только два пути: выход и смерть. — А ну остановись шавка! — раздался крик за спиной. — Беги! — прокричала Одри сама себе. Она выскользнула за дверь, но за ней раздавались шаги — погоня не прекращалась. Одри понимала одно: она должна успеть предупредить своих, иначе вражеский клан сможет воплотить свои планы в реальность. — Бляха, нужно быстрее, нужно успеть, — прошептала она, ноги дрожали, а разум пытался прокрутить каждый возможный путь спасения. Одри босиком вылетела за пределы библиотеки. Тяжелые створки захлопнулись за её спиной, отдав по мрамору гул, словно выстрел. Она, едва переводя дыхание, остановилась на верхней ступени. Улица лежала перед ней, как безжалостная шахматная доска: влажный асфальт сиял в свете редких фонарей, лужи отражали огоньки проезжающих автомобилей, а холодный ветер гнал по тротуару обрывки газет. — Куда?! — задыхаясь буркнула она. Она бросила взгляд налево — пустая дорога, направо — тянулся длинный ряд кирпичных домов. Паника подгоняла её, и, не давая себе времени на раздумья, Одри рванулась вниз по каменным ступеням. Босые ноги шлепали по плитам, холод обжигал ступни, но она бежала, что есть силы. Гул в ушах, дыхание рваное. Несколько кварталов она мчалась, не оглядываясь, пока не поняла — за ней никто не гонится. Она замедлилась, шаги превратились в спотыкающуюся походку, большой палец левой ноги разбила в кровь. И именно тогда — врезалась в широкую грудь мужчины. — Осторожнее, — сурово бросил он, удержав её за плечи. Одри подняла глаза: перед ней стоял Кассиэль. Тот самый, кого она помнила по покерному вечеру: темнокожий, плечистый, с резкими чертами лица, будто высеченными ножом. Его темное пальто было запахнуто, а глаза смотрели прямо, холодно и в упор. Он скользнул взглядом вниз, на её босые, грязные и покрасневшие ноги, и лицо его стало еще строже. — Что с тобой случилось? — голос у него был низкий, с хрипотцой, в которой чувствовался табак и усталость. Он достал на всякий случай пистолет, огляделся. Одри, задыхаясь, пыталась собрать слова, сказать что-то членораздельное. — В библиотеке… — глоток воздуха, кашель. — Они… из другого клана. Они узнали… про Рафаила… про свадьбу… они говорили, что хотят перебить семью Дона… Я… я не знала куда бежать! Её голос дрожал, каждое слово звучало так, будто она вырывала его из горла. Кассиэль молча слушал, только сжал руку на её плече чуть крепче. Потом коротко кивнул, сбросил с себя тяжелое пальто и накинул ей на плечи. Ткань была еще теплая. — Хватит тут стоять, — сказал он, не терпя возражений. — Пошли. — Куда? — всё еще дрожащим голосом спросила Одри. — Туда, где светло, и никто тебя не тронет, — коротко отрезал он. Он взял её под локоть, его хватка была железной, но не грубой. Они свернули за угол, и уже через пару минут шагали по тихой улочке, где витрины редких магазинчиков были заперты ставнями. Только одна дверь была открыта: из неё вытекал свет, а вместе с ним — аромат свежего хлеба. Булочная. Когда они вошли, теплый воздух ударил в лицо Одри. В нос ворвался запах ржаного хлеба, молока и жженного сахара. Маленькое помещение было пустым — только старик-пекарь в белом фартуке убирал поднос, а у стойки дремала его жена. — Добрый вечер, — кивнул Кассиэль, будто был здесь постоянным клиентом. — Нам нужно укрыться. Пекарь посмотрел на босые ноги Одри, на пальто, свалившееся ей на плечи, и ничего не спросил. Только махнул рукой: — Садитесь вон там, у окна. Касс усадил её за столик у витрины. За стеклом медленно ползла по улице полицейская машина, её сирена лениво булькнула один раз и стихла. Одри дрожала, держась за чашку, которую принесла жена пекаря. Горячее молоко с медом согрело ей руки, пальцы постепенно начали слушаться. Кассиэль сидел напротив, сцепив руки на столе. Его взгляд оставался строгим, пронизывающим. — Теперь когда отдышалась, расскажи подробности, — сказал он негромко. — Твоё лицо видели? Если бы тебя поймали, ты бы не ушла живой. — Их было трое... Я бежала… и знала, нужно хоть кого-то предупредить. Фелонию, Рафаила. Я ведь слышала то, что нельзя оставлять без внимания. — Храбрая, значит, — Касс прищурился, закуривая сигарету. Дым повис в теплом воздухе, смешиваясь с ароматом булочек. — Только храбрость без мозгов — это глупость. — Вы… вы считаете, я глупая? — её голос дрогнул, но она встретила его взгляд. Он выдохнул дым и покачал головой. — Я считаю, что у тебя слишком чистое сердце для этого города. А в Чикаго, девочка, это смертельный приговор. Всегда думай о себе, ты у себя должна Быть в приоритете. Но… спасибо за сведения. Она сжала кружку, пытаясь спрятать за её краем свои чувства, сидела у самого окна, кутаясь в тяжелое пальто Кассиэля. Её босые ноги под столом никак не могли согреться: кожа саднила от царапин, грязь въелась в трещины и под ногти, а в самых мягких местах пульсировала боль от камней, которые она выскребла когда они пришли. Она осторожно потерла ступни о коврик у ножки стола, будто пыталась стереть и грязь, и воспоминание о бегстве. Кассиэль всё видел. Он отметил, как она ёжится и дрожит, и резко встал. — Чай, — бросил он коротко, словно приговор. — Тебе нужен горячий чай. — Очень кстати, — выдохнула Одри, пытаясь изобразить улыбку, но губы предательски дрожали. — И ещё кое-что. Надо связаться с нашими. — С кем? — подняла на него глаза Одри. В её голосе не было дерзости, скорее усталое любопытство. Она хотела знать, что за люди стоят за его холодной уверенностью. Кассиэль на мгновение задержал взгляд на её лице, будто решал — стоит ли отвечать. Потом губы его скривились в короткой, хищной усмешке. — А тебе что, я должен отчитываться перед каждой девушкой, которую вытаскиваю из беды? — Я просто спросила… — тихо сказала она, но почувствовала укол. Внутри поднялась обида, смешанная с благодарностью. Она отвернулась к окну, где редкие прохожие спешили поджав воротники плащей. Касс сделал знак жене пекаря, заказал чай и вышел. Дверь булочной качнулась и с тихим щелчком закрылась. Одри, укутавшись в пальто, проводила его взглядом через витринное стекло. Он шел быстро, уверенно, будто знал каждую трещину в мостовой. Под фонарем стояла телефонная будка. Железная дверь скрипнула, и он скрылся внутри. Она не могла отвести глаз, через стеклянные стенки было видно, как он поднял трубку, опустил монету и начал говорить. Слова, конечно, были не слышны, но его движения — скупые, четкие, резкие — выдавали, что звонок был важный. Он держал трубку так, будто давил ею на собеседника. Другой рукой чертил в воздухе, словно подтверждал каждую фразу. У Одри внутри все сжалось. «Кому он звонит? Рафаилу? Малеку? Фелонии? Дону? Или тому, кого я даже не знаю?» Она прижала ладони к горячей чашке молока, но тепло не доходило до сердца. Мысли метались: «Он поможет? Или решает прямо сейчас, что я видела лишнее и теперь стала проблемой?» Когда он положил трубку, на лице его застыло выражение каменной решимости. Он вышел из будки и, направился обратно в булочную. Одри поспешно сделала вид, что увлечена чашкой, её дыхание наконец выровнялось, дрожь уходила вместе с холодом. Она и не заметила, как с плеч постепенно сползла тяжесть страха. Кассиэль вернулся к столу, сел напротив. Он снял перчатки и положил их рядом, сухо посмотрел на неё, как хирург на пациентку, и заговорил низким, хрипловатым голосом: — Теперь давай без выкрутасов. Кто они были? Что сказали? Одри вжала подбородок в воротник пальто. — Я… не знаю их. Не видела раньше. Но… это точно не ваши люди. — Я понял, — Касс кивнул. — Дальше. — Они прятали флягу в книге. Смех, разговоры… Я услышала, что они рады закрытию клуба Фелонии. Потом — ресторан Рафаила. Сказали, что ждут наводку. Они не озвучили, но предполагаю, хотят устроить поджог. Кассиэль напрягся. Сжал ладонь в кулак и пару секунд молчал. — Продолжай, — сухо бросил он. — Они ещё говорили… о свадьбе… О свадьбе дочери Дона. Смеялись, строили догадки, за кого её отдадут. А потом… потом сказали: если перебить семью Тони, их клан станет главным в городе. Слова прозвучали громче, чем она хотела. Даже пекарь за стойкой на секунду поднял голову. Касс прищурился, наклонился к ней ближе. — Ты уверена? — Абсолютно! Я слышала это ясно. Он откинулся на спинку стула, медленно провёл ладонью по щетинистому подбородку. — Значит, это серьёзнее, чем я думал… Она впервые позволила себе вдохнуть свободнее. Чужой холодный человек напротив теперь казался ей не опасным, а надёжным. Член клана, которому она доверяет. И именно в этот момент дверь булочной отворилась, вместе с лёгким уличным сквозняком внутрь вошёл Малек. Влажные от мороси волосы, сбившийся набок галстук, руки заняты чем-то громоздким. Его глаза сразу нашли Одри. В них было то, чего он старался не показать: тревога, беспокойство, злость на самого себя. — Ты… — начал он, голос срывался на резкость. — Ты в порядке? Одри застыла, словно девочка, пойманная на шалости. Малек подошёл ближе, положил на стол свёрток. Развернул — на столешницу легли бежевое пальто и пара ботинок. Обувь явно мужская, грубая, на пять размеров больше её. — Вот, — сказал он жёстко, почти швыряя вещи. — Надень. — Они… слишком большие, — пробормотала Одри, чувствуя, как щеки заливает жар. — Лучше большие, чем босиком по городу, — отрезал Малек. Он резко махнул рукой, будто едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. — Ты хоть понимаешь, чем всё могло закончиться? — Всё обошлось. Малек усмехнулся — коротко, без радости. — Да, вижу. Босая. Ещё и не выздоровела толком. Касс, до этого застывший, посмотрел на него холодным взглядом, словно хотел сказать: не перегибай. Но так и не вмешался. Одри осторожно взяла пальто: мягкое, новое. Шатенка подняла глаза на Малека. — Спасибо. Тот стоял, сжав кулаки в карманах, и смотрел на неё, будто хотел сказать ещё что-то… но промолчал.