Чикаго под джазом

Одри замерла, всё ещё держа в руках влажное полотенце. Сердце колотилось в груди, так что, казалось, весь шум воды из крана заглушал только его удары. Малек вдруг тяжело застонал, будто набрался решимости, и соскользнул с края ванны. Колени его не держали, и он всё же опустился на пол — прямо перед ней, так же, как и она стояла на коленях. — Одри… Я… так перед тобой виноват. Ни одна гематома, ни один синяк не приблизит меня к прощению. Слова зазвенели в её ушах, но губы словно приросли друг к другу. Она смотрела на него, не в силах ответить, а он вдруг протянул руки и прижал её к себе, прижав голову прямо к своей груди. Одри уткнулась щекой в его тело. Она хотела отстраниться — знала, что ему больно, ведь прямо под её лицом были те самые синяки. Но Малек всё сильнее прижимал, не желая отпускать. — Не отпускай меня, — пробормотал он едва слышно, и от этих слов её руки дрогнули. Она могла бы обнять его в ответ. Могла бы. Да и хотела. Но руки повисли безвольно, будто чужие. Она не нашла в себе сил. — Малек… — пробормотала она, ощущая, как горло сжимает. — Сегодня… ты сможешь переночевать у меня. Но утром ты уйдёшь. Он чуть отстранился, заглядывая ей в глаза, и в его взгляде было странное облегчение, смешанное с болью. — Я не хочу напрягать тебя… — выдохнул он. — Уйду прямо сейчас. — Да подожди ты, — резко ответила она и покачала головой. — В таком состоянии тебе нельзя уходить. Ты даже на ногах еле держишься. — Но… — он попытался возразить, но слова утонули в икоте. — Но ты же… устала от меня. — Устала, — честно призналась она. — Но если ты сейчас уйдёшь, я не смогу потом уснуть. Он закрыл глаза и коротко кивнул. На миг показался почти ребёнком, которому наконец разрешили остаться. — Хорошо… — пробормотал он. — Тогда… я останусь. Одри помогла ему подняться. Его тело было тяжёлым, неуклюжим, и он облокотился на её плечо. Они медленно пошли в спальню, постель была аккуратно заправлена, но сейчас ей пришлось всё быстро разобрать, уложить его, словно куклу, которая едва держалась целой. Он даже не успел ничего сказать — упал на подушки и тут же отключился. Дыхание стало глубоким, тяжёлым, равномерным. Одри села рядом на край кровати, отодвигая с его лица непослушные пряди волос, она увидела больше, чем в ванной. На его спине, на плечах — всюду были следы побоев. Ссадины, тёмные кровоподтёки, кое-где даже багровые линии, будто от ударов ремнём или прута. — Господи… Что же с тобой делают? И за что? Она сидела и смотрела, как он спит, а в её сердце боролись две силы — желание выгнать его и желание защитить от всего мира.

***

Одри медленно разлепила глаза. Она лежала на диване, укрывшись тонким пледом. Подушка соскользнула на пол, но впервые за долгие недели её тело не ощущало той жуткой усталости, которая преследовала её ночами. Сон пришёл быстро и был крепким, будто её душа выдохнула хотя бы на несколько часов. Она потянулась, села, и взгляд сразу упал на аккуратно сложенную рубашку и жилет — те самые, что вчера она сняла с Малека и сложила, когда он уже дрых. Они лежали на спинке кресла, словно напоминание, что ночь была не сном, а реальностью. Чуть дальше, в углу, стоял веник, прислонённый к стене. Вчера она сметала им осколки тарелки, разбитой Малеком в пьяном порыве. Каждая деталь квартиры дышала воспоминаниями о прошлой ночи — нестерпимо живыми. Одри медленно поднялась, накинула на плечи халат и пошла в ванную. Ледяная вода обожгла лицо, но помогла прийти в себя. В отражении в зеркале она увидела усталую девушку с чуть припухшими веками, но с каким-то странным покоем в глазах. На кухне она заварила себе чай. Запах душистых трав наполнил пространство, села за стол, задумалась. Её мысли метались, как птицы в клетке: «Что теперь?» Малек лежал сейчас в её спальне. В её доме. В её жизни. Прощать? Нет. Ещё вчера вечером она дала себе клятву: прощения не будет, уж точно не так скоро. Слишком много боли, слишком много унижений. Впервые за долгое время кто-то, пусть даже такой, как Малек, произнёс слова, которых она боялась и ждала одновременно: «Я тебя люблю». Она поднесла кружку к губам. — Любит… — едва слышно прошептала она в пустоту. — После всего, что сделал… Но именно эта фраза вертелась у неё в голове, не давая покоя. Словно его признание отодвинуло всё остальное. Она представила, как он говорил это — пьяным языком, сбивчиво, искренне или просто от хмеля? Или всё же… там было больше? Вспомнила, как он, шатаясь, всё равно пытался дотянуться до неё, прижимал её к себе так, будто без этого прикосновения не мог дышать. Слёзы, которые она так тщательно прятала от него, снова защипали глаза. — Ну и что мне с тобой делать? — выдохнула она и поставила кружку на стол. В этот момент за её спиной послышался лёгкий скрип. Сердце Одри подпрыгнуло, и она обернулась. В дверном проёме, держась рукой за косяк, стоял Малек. Волосы растрёпаны, глаза усталые, шаги неуверенные. Он был босиком, в одних брюках, и казался чужим в её кухне, но в то же время слишком настоящим. — Доброе утро… — хрипло произнёс он, голос сорвался, и он кашлянул. — Я… кажется, не вовремя. — Ты вообще не должен был вставать, — резко ответила она, чтобы скрыть волнение. — Рано ещё. Тебе нужно полежать. Она встала, взяла кружку и протянула ему. — На. Выпей. Он послушно сделал глоток. — Одри… — начал он, но она резко подняла руку. — Не надо, — перебила она. — Я не готова это слушать. — Даже если это правда? Она отвернулась к окну, не выдерживая его взгляда. — Ты вчера был пьян. Эти слова ничего не значат. — А если значат? — он сделал шаг к ней, чуть качнувшись, но удержался. Его ещё штормило, от такого количества выпитого. — А если это единственное, что у меня осталось? Она боялась признаться самой себе, что от одной этой фразы в ней зажглось пламя надежды. Но тут же её разум напомнил о том, что между ними стоит слишком много. — Малек… — она заговорила медленно, будто каждое слово резало её изнутри. — Ты можешь хоть тысячу раз говорить, что любишь меня. Но этим ты не сотрёшь того, что было. Не сотрёшь того, что сделал. Пожалуйста, просто пожалей меня, прекрати напоминать о себе. Он посмотрел на неё, будто хотел что-то ответить, но лишь тяжело выдохнул, отдал чашку и снова прислонился к косяку, словно силы снова покинули его. Одри отправила его искупаться. Она сидела за столом, держа кружку обеими руками, будто в них сосредоточено её спокойствие. Через пару минут из ванной послышался шум воды, ещё через десять минут скрип дверцы, шаги. Малек вернулся — уже умытый, чуть посвежевший, но всё равно бледный, с красными глазами и осунувшимся лицом. На нём снова была рубашка, небрежно застёгнутая, жилет он оставил висеть на спинке кресла. Его походка была неровной, словно каждое движение давалось через силу. Он сел напротив неё, тяжело опустившись на стул. Перед ним уже стояла кружка с чаем и тарелка с аккуратным куском пирога. — Осторожно, — сказала Одри, чуть криво улыбнувшись, чтобы хоть немного снять напряжение. — Смотри, снова тарелку не разбей. Пирог не виноват, что ты слишком нервный. Малек поднял глаза, и в его усталом взгляде мелькнула тень усмешки. — Спасибо за заботу, — хрипло отозвался он. — Но, честно говоря, мне сейчас и вилку держать тяжело. Он отодвинул тарелку, чуть качнув головой. — Угощение хорошее, но кусок в горло не лезет. Прости. Одри, молча кивнув, пододвинула тарелку к себе и отставила на край стола. — Ну хоть чай, — сказала она и чуть толкнула кружку к нему. — Он уже не горячий. Дома прохладно, остыл быстро. — Чай. Хорошо, чай буду. Он пил жадно, большими глотками, будто надеялся смыть не только сухость во рту, но и всё то, что говорил и делал вчера. — Одри… Я вчера… правда сказал? Она приподняла брови. — Что именно? Он моргнул, поморщился и чуть криво усмехнулся: — Про то, что… — он замялся, понизил голос, будто боялся услышать это от самого себя. — Что люблю тебя. Одри скрестила руки на груди, чуть наклонившись к нему. — Сказал. Но звучало всё равно неубедительно. Малек закрыл лицо ладонью, затем с глухим смешком опустил руку на стол. — Чёрт… я думал, что это мне приснилось. — Не приснилось, — спокойно сказала она. Он снова потянулся к кружке, сделал глоток, но взгляд его стал отстранённым. — И всё же… — начал он. — Я, наверное, рад, что сказал. Хоть и жалею, что в таком состоянии. — В состоянии, которое ты сам выбрал, — резко ответила Одри. Он слабо кивнул. — Знаю. Она прищурилась, её взгляд невольно скользнул к его груди, где скрывались вчерашние синяки. — Малек… — голос её стал тише. — Эти гематомы. Ты так и не объяснишь? — Я не стану рассказывать, — сказал он жёстко, но без злости. — Не хочу, чтобы ты переживала. — Зря пришёл. С таким-то подходом. Он снова посмотрел на неё, в его взгляде не было вызова — только усталость и странное смирение. — Знаю, — тихо сказал он. — Зря. Он задержал руку на виске, будто борясь с головной болью, а потом добавил: — Но пришёл всё равно. Потому что хотел. Потому что не смог иначе. Его слова повисли в воздухе. Она отвела взгляд к окну, чтобы он не увидел её сомнений. — Хотел… — повторила она тихо. — А я не хотела. — Знаю, — снова ответил он. — Но всё равно здесь. Слабый свет утреннего солнца пробивался сквозь шторы и ложился бледными полосами на стол, на белую скатерть, на кружку в руках Малека. Он сидел сгорбившись, пальцами крутил ручку чашки, будто в этом движении искал хоть какое-то равновесие. Одри напротив держала руки на коленях, пальцы сжаты в замок. Она не сводила глаз с мужчины и взгляд её был тяжёлым, холодным, словно она всё ещё отстраивала вокруг себя невидимую стену. Он провёл рукой по волосам. — Какой же я идиот. Пирог так и остался нетронутым. Одри сидела чуть в стороне, уводя взгляд от Малека, стараясь держать дистанцию — и физическую, и душевную. Но в какой-то момент он резко потянулся вперёд. Его рука ухватилась за спинку стула, на котором сидела Одри, и одним движением он подтянул её вместе со стулом ближе к себе. Деревянные ножки скрипнули по полу, и Одри вздрогнула. — Малек! — воскликнула она, но он уже взял её ладонь в свои руки. Он притянул её руку к своей голове, к виску, будто искал в её прикосновении покой, которого не мог найти внутри себя. Глаза его были полны усталости и какой-то мучительной тоски. — Я… запутался, — выдохнул он хриплым голосом. — Понимаешь? Я не знаю, как быть со всем этим. С кланом, с Анастасией, с тобой… со самим собой. Я не знаю, как изменить всё так, чтобы не потерять тебя. Одри сжала губы в тонкую линию, смотрела на его тёмные волосы, на то, как он склонял голову к её ладони, словно в мольбе, и не могла оттолкнуть. — Ты причинил мне слишком много боли. Я до смерти обижена на тебя, Малек. Он закрыл глаза, и губы его коснулись её руки лёгким, едва заметным поцелуем. Потом он снова прижал её ладонь к голове, пытаясь впитать её тепло, зацепиться хоть за что-то настоящее. — Я смогу всё решить, — произнёс он с надрывом. — Я найду выход, если ты только… пообещаешь, что будешь со мной. Что не отвернёшься. В груди Одри вспыхнул протест. Она выдернула руку, встала со стула и отодвинулась к окну, обняв себя за плечи. — Не могу… — её голос был непреклонен. — Я не могу обещать тебе ничего. Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза на всё, что было? На то, как ты унижал меня? Как предал? Он встал за ней, но не приблизился вплотную. — Я прошу не прощения. Я прошу шанса. Одри резко обернулась, и в глазах её блестели слёзы, хотя она старалась держаться. — А я хочу, чтобы ты ушёл, — произнесла она глухо. — Я должна подумать. Я должна разобраться в себе, в своих чувствах. Без твоего давления. Малек замер. Несколько долгих секунд он смотрел на неё, будто пытался прочесть между её словами хоть намёк на надежду. Но потом тяжело выдохнул и кивнул. — Хорошо… — сказал он почти беззвучно. — Я уйду. Он шагнул к двери, но задержался, всё ещё не решаясь отпустить момент. Его пальцы сжались в кулак, плечи напряглись, будто он боролся сам с собой. А Одри так и стояла у окна, вцепившись руками в подоконник, чтобы не протянуть руки к нему. Внутри всё разрывалось на части — ненависть и любовь, обида и тоска, желание его прогнать и удержать. Малек взялся за дверную ручку, но остановился. Он стоял так несколько мгновений, потом обернулся наполовину, не глядя прямо на неё, но в голосе его была вся искренность, которую он прятал долгие месяцы. — Одри. Знаешь, в чём всё самое чёртовски неправильное? Ты — единственная, кто видел меня настоящим. Не Малека, который нужен клану. Не того, кто обязан быть холодным, сильным, безжалостным. А меня. И именно тебя я больше всего оттолкнул. Он сжал губы, будто хотел замолчать, но продолжил, шагнув ближе к двери: — Я… люблю тебя, Одри. Не так, как мужчины любят женщин для забавы. А так, что мне страшно. Так, что я теряюсь в каждом своём решении. И если я и правда потеряю тебя, то всё остальное… не имеет значения. Он не стал ждать ответа. Его рука с силой надавила на ручку, дверь скрипнула, и он вышел, захлопнув её за собой так, что в прихожей задребезжало зеркало. Она выдохнула, наконец осознав, что всё это не сон. И, несмотря на всю злость, всю обиду, всё разочарование, губы её предательски дрогнули, и на лице появилась едва заметная, но такая живая улыбка. Она закрыла глаза, прислонилась к холодному стеклу окна и шёпотом произнесла в пустоту: — Дурак… Но в голосе её звучала уже не только обида, а что-то другое — тёплое, осторожное, то самое чувство, от которого она так отчаянно пыталась убежать.

***

Каждый вторник и пятницу на углу её дома появлялся невысокий, седой булочник с круглым животиком и всегда покрасневшими от мороза щеками. Его деревянная витрина на колёсиках пахла Парижем — багеты, хрустящие, тонкие, с золотистой корочкой, словно только что из печи Марселя или Лиона. Говорили, что рецепт он привёз прямо из Франции, и даже мадам из соседних кварталов выстраивались за ними в очередь, кутаясь в платки и меха. Одри стояла в этой очереди частенько — покупала два. Один несла домой в бумажном пакете, другой не выдерживала и надламывала ещё по пути. Сегодня всё было так же: зима сковала город, а воздух резал лёгкие. Она ломала кусочек багета пальцами, хруст корочки отдавался в тишине улицы, и тёплый пар от хлеба смешивался с холодным воздухом. Этот вкус всегда напоминал ей о чём-то простом и человеческом, далёком от всей той грязи, в которую её втянуло Чикагское подполье. И вот — её дом, знакомый фасад. Одри ускорила шаг, прижимая к груди бумажный пакет. Но едва подняла взгляд — замедлилась. У тротуара стоял длинный «Кадиллак» чёрногый, лакированный, на капоте блестел хром, будто насмешка над серым небом. Машина была слишком знакома. На секунду даже захотела повернуть обратно — мол, забыла купить молоко, — но было поздно. Водительская дверца хлопнула, и Малек, в своём длинном пальто и шляпе, уже вышел на тротуар. Его силуэт казался вырезанным из самой ночи. — Одри! — теперь убежать было невозможно. Она остановилась, тяжело выдохнула, крепче сжав багеты.🥖🥖 — Уезжай, Малек, — холодно сказала она, даже не оборачиваясь полностью. — Я не хочу с тобой говорить. Он подошёл ближе, скользя по льду так уверенно, будто мостовая сама отступала под его шагами. — Знаешь, ты могла бы хотя бы поздороваться, — тихо, но с усмешкой произнёс он, пряча руки в карманы. — Я ждал тебя, как джентльмен. Встал здесь, мерзну… почти как твои французские булки. — Джентльмены не караулят девушек у дверей их домов, — парировала Одри, бросив на него быстрый взгляд из-под ресниц. Малек усмехнулся. Снег под его ботинками хрустнул. — Зато джентльмены умеют ждать, — он кивнул на бумажный пакет в её руках. — Два багета? Один для меня? Она фыркнула и отломила ещё кусочек, нарочито демонстративно отправив его в рот. — Нет, оба для меня. Я не делюсь. — Неправда, — сказал он и наклонился чуть ближе, его голос стал ниже. — Ты умеешь делиться. Просто не хочешь делиться со мной. Одри отступила на шаг, воздух между ними стал слишком тесным. — Малек, уезжай. У меня и без тебя хватает забот. Он чуть наклонил голову, вглядываясь в её лицо. Его глаза под полями шляпы светились странным спокойствием, но в уголках пряталась усталость. — А я думал, ты уже простила меня. Или хотя бы… задумалась об этом. Она сжала пальцы на багете так, что корочка треснула. — Простить тебя? После всего, что было? Ты даже не понимаешь, что говоришь. — Я понимаю, — резко перебил он. — Я прекрасно понимаю. Ты ведь понимаешь, пока мы не поговорим, я не уйду! — Хочешь, чтобы я закричала? — бросила она. — Чтобы вышли соседи и увидели, как правая рука Дона подкарауливает женщину у дома? Малек тихо рассмеялся, схватился за бок, который явно болел. Но это был смех без веселья — короткий, сухой. — Кричи, Одри. Ты хочешь меня напугать этим? Смешная. — Ты упрямый ублюдок, — наконец сказала она. — А ты — упрямая обезьянка, — ответил он. — Вот и вся разница. Одри отвернулась, собираясь шагнуть к дому, но Малек преградил путь, снова заговорил, уже мягче, почти шёпотом: — Одри… дай мне хоть пять минут. Одри резко развернулась на пятках, багет в бумажном свёртке прижала к груди и пошла прочь от дома, будто ветер гнал её в спину. Снег под ногами хрустел, дыхание превращалось в белый пар. Она не смотрела назад, но слышала — шаги Малека рядом, уверенные, отмеренные, будто он никуда не спешил и всё равно догонит. — Ты можешь сколько угодно убегать, — произнёс он спокойным голосом. — Но я всё равно буду идти за тобой. Пока не поговорим. — Ну что ж, — бросила Одри, даже не оборачиваясь. — Придётся тебе идти долго. У меня терпения больше, чем у тебя. Угол её губ дрогнул, но в этот раз это была не улыбка, а упрямство. Она увидела огни на перекрёстке — и там, словно спасение, стоял красный трамвай. Металлический гигант скрипел, кондуктор уже готовился закрывать двери. Одри ускорила шаг, почти побежала, каблуки цокали по мостовой, где был расчищен снег. — Мисс, заходите быстрее! — окликнул кондуктор. Она вскарабкалась на подножку последнего вагона и протиснулась внутрь. Рабочие с завода в промасленных комбинезонах дремали, облокотившись на окна. Двое студентов в поношенных пальто спорили о бейсболе, горячо размахивая руками. Женщина в платке прижимала к себе корзину с продуктами. Одри прошла мимо всех и села у окна. Она уже почти выдохнула с облегчением, пока не услышала шаги позади. Одри надеялась, что он не попрётся за ней сюда. Вагон слегка качнулся, и знакомая фигура врезалась в поручень. Он выглядел так, будто вырезан из другой реальности: чёрный костюм в тонкую полоску, галстук, пальто, на голове шляпа, сдвинутая чуть набок. Малек был чужим в этом вагоне — слишком вычурным, слишком опасным. Пассажиры сразу заметили. Рабочие переглянулись, студент замолчал на полуслове. Кто-то кашлянул и отвернулся. В Чикаго каждый знал, что такие люди редко ездят на трамваях. Малек прошёл, будто не замечая этих взглядов, и опустился рядом с Одри, посмотрел на неё сбоку и сказал с лёгкой усмешкой: — Трамвай тебе больше нравится, чем мой «Кадиллак», да? Одри не повернула головы. — По крайней мере, он не ждёт меня под домом, как пёс на привязи. — Оу, — Малек скривился, но глаза его блеснули. — Сильный удар. А ведь я думал, что выгляжу больше как волк. Она фыркнула, но уголки губ дрогнули. — Волки не носят лакированные туфли. — Зато шакалы, хотя нет, они тоже не носят, — парировал он и чуть подался ближе. — Так что я всё-таки волк. — Чего ты хочешь, Малек? — её голос дрогнул, но в нём всё ещё было упрямство. — Тебе мало унижений на улице? Теперь ты решил тащиться за мной в переполненном трамвае? Он склонил голову, его усмешка смягчилась. — Я хочу, чтобы ты перестала бежать. Она повернулась к нему впервые за всё это время. — Я бегу не от тебя, а от того, кем ты становишься. Он тихо рассмеялся — так, что рабочий напротив передёрнул плечами. — Тогда, может, мне стоит стать другим? На время этой поездки? Трамвай дёрнулся, из динамика заскрипел голос кондуктора, объявивший следующую остановку. — Стань пассажиром, Малек, — сказала она устало. — Сиди тихо и дай людям доехать до работы. Он посмотрел на неё — долго, пристально, как будто пытался вычитать из её взгляда ответ. А потом неожиданно откинулся на спинку сиденья, закинул ногу на ногу и с притворной серьёзностью кивнул: — Хорошо. Сегодня я просто пассажир. Трамвай гремел по рельсам, выворачивал на новую улицу, то притормаживал, то снова набирал ход. Люди выходили на каждой остановке: кто-то торопился домой к горячему завтраку, кто-то — к утренней смене. Так они проехали ещё три остановки. Рабочие вышли, студенты тоже, вагон почти опустел. Одри резко поднялась, прошла к выходу. Деревянные половицы под ногой заскрипели, и она чувствовала на себе его взгляд. Она спустилась. Трамвай за её спиной взвизгнул колёсами и укатил дальше.