Чикаго под джазом

* От лица Малека Малек вырулил с улицы и проехал несколько кварталов, прежде чем внутри него что-то надломилось. Кулак сам ударил по рулю «Кадиллака», и деревянная панель жалобно треснула под его перчаткой. — Чёрт побери… — выдохнул он и откинулся на спинку сиденья. Он должен был ехать дальше. Прочь. Домой — или хотя бы в подпольный бар, спрятаться за стаканом виски. В особняке Дона на Тэйлор-стрит его скорее всего снова поволокут к Антонио, как мальчишку. Опустят на колени и будут вещать, как он нарушил обещание. А потом, избьют до полусмерти, чтобы «запомнил». Он обещал — клялся самому Дону, что не станет соваться к Одри. Обещание, за которое иной бы уже кормил рыб в озере Мичиган. Но, чёрт возьми… какая уже разница? Малек ударил по рулю снова и резко развернул машину. Колёса скользнули по снежной каше. — Я должен был её поцеловать, — пробормотал он. — По-настоящему. Не как пугливый сосунок. Он знал, что это безумие. Но в Чикаго только безумцы и выживали. Остальные давно сгнили в подворотнях или в клетках тюрьмы. Малек затормозил у её дома, мотор заглох в облаке пара. Улица казалась слишком тихой. Снег хрустел под ботинками, когда он вышел. Он поднялся на крыльцо — и застыл, поднял взгляд на дверь. Она приоткрыта, словно её толкнули слишком резко. У двери, на серых плитах, валялись багеты. Один надломлен, куски белого мякиша разбросаны. Малек медленно присел, коснулся багета. Сердце пропустило удар. — Нет, — прошептал он. — Только не это… Малек поднялся и шатнулся, на полу — следы. Чужие. Сырые, растаявшие, грязные от снега. Не женские. — Дьявол вас подери… — он крепче сжал руки. Всё внутри него сжалось в ледяной ком. Он слишком хорошо знал этот почерк. Так брали людей те, кто не оставлял свидетелей. На миг Малеку захотелось выстрелить прямо в потолок, заорать, чтобы вернули её. Но здравый смысл взял верх: это было бесполезно. Соседи только зашторили бы окна, делая вид, что ничего не слышат. В Чикаго так заведено — чужие беды не твои беды. Он вышел обратно, посмотрел на пустую улицу и процедил сквозь зубы: — Если вы её тронули… клянусь всеми святыми, я сам вас в землю закопаю. Он достал сигарету, но пальцы дрожали так, что зажигалка соскальзывала. В конце концов он просто сломал сигарету пополам и швырнул в снег. Теперь не было выбора. Одри исчезла. И это означало только одно: война. Следы шин, свежие, вдавленные в снежную кашу, тянулись до самого перекрёстка. Машина стояла прямо под фонарём, и колёса явно пробуксовывали, оставив грязные борозды. Но главное — следов было больше, чем двое похитителей могли оставить. Трое? Четверо? Нет… Он присел, провёл пальцами по снегу. Разный размер. Двое точно тащили Одри, а третий мог страховать. — Дерьмо, — тихо выругался Малек, выпрямляясь. — Дерьмо, — раздался тонкий голосок у него за спиной. Малек резко обернулся. На соседнем крыльце стоял мальчишка, лет четырёх, в слишком большом пальто, рукава свисали почти до колен. На голове — вязаная шапка с помпоном, на ногах — старые ботинки с грязными шнурками. Он держал в руках деревянную лошадку без одного колеса. Глаза светлые, любопытные, он без страха смотрел на Малека. — Что ты сказал? — прищурился Малек. — Дерьмо, — повторил мальчишка и ухмыльнулся, будто только что выучил самое важное слово на свете. — Это плохое слово, малыш. Не повторяй его, ясно? Мальчишка важно кивнул, но губы продолжали растягиваться в улыбке. Малек сделал шаг ближе. — Ты был здесь? Видел машину? — спросил он как можно мягче, чтобы не спугнуть ребёнка. — Видел. Чёрную, — мальчишка протянул слово так, будто это уже само по себе было признанием. В Чикаго половина машин бандитов — чёрные, как похоронные катафалки. — Чёрная… — пробормотал он сквозь зубы. — Чёрт. — Чёрт, — немедленно повторил мальчишка и гордо посмотрел на него. Малек прикрыл лицо рукой. — Слушай, малыш… я тебе серьёзно говорю, это всё плохие слова. Не надо. Лучше расскажи, кого ты видел в машине. Это очень важно. Мальчишка задумался, покрутил лошадку в руках, потом сказал: — Там два дяди были. Большие. Один в шляпе, как у вас. А ещё… — он понизил голос, словно делился тайной. — Тётя была за рулём. — Тётя? — Малек выпрямился, глаза его сверкнули. — Ты уверен? Мальчишка кивнул так, что шапка съехала ему на глаза. Он сдёрнул её, шмыгнул носом и добавил: — Она смотрела прямо сюда. Малек замер. Женщина за рулём… Этого он не ожидал. В их кругах редко доверяли такие дела женщинам. Значит, либо кто-то хотел замести следы, либо эта женщина играла куда большую роль. — Ты хорошо запомнил, малыш, — Малек опустился на колено, оказался с ним на одном уровне. — Молодец. А ты можешь мне сказать… куда машина поехала? Мальчишка показал рукой в сторону реки. — Туда. Быстро. Малек кивнул, достал из кармана бумажную купюру — помятую и вложил в руку мальчишке. — Это тебе, за помощь. Только молчи, понял? Никому не рассказывай, что видел. Мальчик кивнул и, не отводя глаз, прошептал: — Дядя, вы её найдёте? Малек посмотрел в сторону улицы, туда, где исчезли следы шин. — Найду. А ну иди домой, шкет. Замёрз… наверно. Он поднялся, поправил шляпу, и снег снова хрустнул под его ногами. Теперь он знал направление. И знал, что игра ведётся куда грязнее, чем он думал. Малек сидел в машине, руки сжимали руль. Мотор урчал под капотом, тёплый воздух печки разгонял морозный туман в салоне. Но он не трогался с места. Голова тяжёлая, мысли путались, перекрикивая друг друга, как на базаре. — Трое. Двое тащили, женщина за рулём. Женщина. Кто? Он резко опустил лоб на руль, глухо выдохнул. — Чёрт… Полная хрень. Сигарета. Сейчас нужна сигарета. Он дрожащими пальцами достал пачку, выбрал одну, закурил прямо в приоткрытое окно. Дым ударил в лёгкие, привычно горький, горячий, разгоняющий оцепенение. На улице снег продолжал искриться под тусклым дневным светом, прохожие торопливо шагали по делам. Никто не смотрел в его сторону. Малек втянул дым, глядя на руки. Картина вставала сама собой: кто-то донёс. Анастасия ведь могла узнать, что он всё чаще появляется возле Одри. Может, решила, что он предаёт её, и теперь мстит, ударяя по самому больному. Но Анастасия всегда была затворницей, к людям её не подпускали. У неё не было ни власти, ни воли на такие шаги. А если это не она? Если это другая сторона? Вражеский клан, который давно выслеживал Малека? Или кто-то решил использовать Одри, как наживку, чтобы вытащить его? Он втянул очередную порцию дыма и выбросил окурок в снег. Пламя головки зашипело, моментально погасло. — Нет. Одному мне не справиться, — пробормотал он. — Надо к Рафаилу. Рафаил умел действовать без лишних эмоций, с холодным расчётом. Он никогда не бросался под пулю, и всегда находил выход. Если кто-то и поможет — то он. Малек сжал руль, включил передачу, дёрнулся вперёд, колёса заскрежетали по снегу.

***

Самый первый ресторан Рафаила выглядел мёртвым. Он его построил, ещё когда только начал подниматься по «карьерной лестнице». Вывеска с надписью «Закрыто навсегда» — покосилась от ветра. Залитые витрины, пыль на ступенях, ни намёка на жизнь. Но Малек знал: это ширма. За закрытыми дверьми заведение жило тайной жизнью: тут не кормили, тут решались вопросы, куда серьёзнее гастрономии. Он припарковался в тени, обошёл здание. Задний двор — старый кирпич, ящики с углём и мусорные баки. Малек трижды постучал по железной двери — два коротких, один громкий. Щёлкнул засов. В щель выглянул глаз охранника. — Кто? — Скажи Рафаилу: это Малек. Дверь открыли без слов. Тусклые лампы давали ровно столько света, чтобы различать лица. Рафаил сидел за столом в зале, где обычно принимали гостей. Курил сигару, в руке бокал красного вина. Он выглядел расслабленным, как будто рейд федералов и сгоревший ресторан его вовсе не касается. — Малек, — протянул он, даже не поднимаясь. — Ты выглядишь так, словно видел призрака. Или сам им скоро станешь. Малек скинул шляпу на стол, сел напротив. — Одри. Её похитили. Рафаил на миг задержал взгляд, втянул дым сигары. — Рассказывай. Малек коротко обрисовал: подъезд, двое мужчин, следы, и — женщина за рулём. Рафаил слушал молча, только щурился, словно складывал в уме шахматную партию. — Женщина за рулём? — наконец произнёс он. — Это интересно. Не похоже на наших людей. — Но если это всё-таки наши люди? — Малек сжал кулак. — Он мог наказать меня таким образом. Рафаил покачал головой. — Зачем Тони трогать Одри? Это не его стиль. Тут кто-то другой. Вопрос — кто. — Так что ты предлагаешь? Рафаил улыбнулся краешком губ. — Сначала выпить, — он щёлкнул пальцами и тут же принесли второй бокал. Рафаил налил вина и подвинул к Малеку. — Если кто-то решил использовать её против тебя, значит, ставки куда выше, чем ты думаешь. Малек схватил бокал, опрокинул его залпом. Вино обожгло горло, но не согрело. — Лишь бы с ней всё было хорошо. Рафаил откинулся на спинку стула, дым от сигары закружился в воздухе. — Тогда начнём с вопроса: кому выгодно, чтобы ты потерял голову? Где-то в дальнем углу тихо жужжал холодильник, по стене скользили тени от лампы, и всё это усиливало ощущение, будто разговор, который сейчас идёт, — не просто слова, а приговоры и обещания. Раф не спешил, не делал резких движений — в его манере был расчёт, и необходимость держать шкуру — свою и чужую — в целости. Малек, не отрывая взгляда от столешницы, снял пальто, закатил рукав рубашки повыше и открыл предплечье. Синеватые, тёмные полосы кровоподтёков показались на коже, часть уже покрывалась тонкой коркой, часть ещё пульсировала болезненной синевой. Рафаил присвистнул, едва слышно, почти невзначай, но в этом звуке было столько удивления. — Я не знал, — произнёс он медленно. — Мне не докладывали. Тони? — Его новая правая рука. Джек. Тот старый хер, который давно подсиживал меня, — коротко ответил Малек. — Сказали — забудь о ней. И по приказу Тони сделали демонстрацию. Малек стиснул челюсти, и на его лице мелькнуло что-то похожее на боль и раздражение одновременно. — Но я не могу, — хмуро ответил Малек. Рафаил сделал глоток, не для утоления жажды, а чтобы дать себе время сложить пазл. — Если бы хотели, чтобы ты прекратил ходить на сторону — столько бы не били… убили бы. Быстро, тихо. А тут — спектакль. Чтобы напугать. Это меняет расклад. — Это ничего не меняет. — А наши? Знают? Рафаил подумал про самых близких. Про Давида и Фелонию. — Лично присутствовали. Тони заставил их смотреть. Они ведь тоже близки с Одри. — Тогда ясно. Малек поправил рукав, натянул пальто, вскинул глаза, и в этом взгляде было то, что Рафаил знал без слов: преданность, которая не знает компромиссов. Малек вернулся к теориям: — Кто мог быть за рулём? Ни одна из женщин под крылом Дона в последнее время не садится за руль. Анастасия? Нет. Она не умеет водить. Агния? Берта? — Малек перебирал имена, составляя список в голове. — Никакой логики. Рафаил нахмурился, провёл пальцем по краю бокала, оставив тонкую дорожку винных следов на стекле. — Если это не наши — значит… Подумай, кому выгодно иметь тебя на поводке… или Одри, — Рафаил сделал паузу и добавил: — Но если бы хотели убить — они бы не забрали её. Значит, им нужна информация. Или она — ключ к чему-то: к сделке, к местам хранения, к людским связям. Малек посмотрел в окно, его профиль был резким, как отлитый из стали. — Возможно, — сказал он. — Возможно, хотят вытащить меня. Сделать из неё приманку. Рафаил кивнул, щуря глаза. — Тогда у нас есть две версии. Первая — враги, которые знают на кого надавить. Вторая — внутренняя провокация, — он махнул рукой, будто отмахиваясь от бесчисленных мелких деталей, и его голос стал холоднее. — Я проверю свои каналы. Они помолчали некоторое время, копаясь каждый в своих мыслях. Рафаил прервал тишину: — Что со свадьбой? Не отменили? — Не знаю. — Я так понимаю, теперь… ты не правая рука босса? — Уже нет. Я обещал Тони быть верным. Обещал не водиться с Одри. Но обещания перед Доном — это одно. А перед собой — совсем другое. Рафаил положил ладонь на стол, его перстни тихо звякнули. — Ты помнишь, какая цена у непослушания в нашем ремесле? — сказал Рафаил. — Но я знаю и другую цену — цену бездействия. Я дам тебе пару имен. Ты будешь действовать осторожно. Это может закончиться плохо. Не для меня. Для тебя. Для неё. Но если уж начал — то не останавливайся. Действуй как машина. Холодно, быстро, без жалости. Я подстрахую. — Я начну с набережной, — Малек поднялся, схватил шляпу и поплёлся к выходу. — Смотри: если найдёшь что-то — сообщи. И, Рафаил… — он остановился, и в голосе появилось нечто, от чего Рафаил на миг смягчился. — Спасибо. Рафаил кивнул, поднял бокал. — И, Малек? — протянул он, держа ладонь вокруг бокала. — Когда всё кончится — приходи. Я не люблю, когда люди уходят вот так. — Ты же знаешь… я одиночка, — неожиданно сказал Малек, и в словах слышалось не только упрямство, но и тонкое, почти детское стремление к признанию. Рафаил хмыкнул. — Чёртов одиночка, — Раф улыбнулся. — Прекращай им быть. А теперь вали. И будь аккуратен — снег скроет следы быстрее, чем ты думаешь.

***

Дверь хлопнула за его спиной, и тишина квартиры Одри легла на грудь Малеку. Он закрыл глаза на мгновение, вдохнул знакомый запах — чуть выветрившийся аромат её духов, впитавшийся в портьеры, смесь мыла и пыли, которая оставалась в старых домах Чикаго. Весь этот запах был её. Квартира встретила его тишиной, но каждый угол говорил с ним. Ванная. Картинка всплыла перед глазами, как она осторожно касалась его лица мягким полотенцем, когда он был пьян. Спальня — белая простыня на кровати, которую он помнил на ощупь и её дыхание рядом. У стены всё ещё зияла вмятина, оставленная его кулаком. Следы были живыми, как доказательства их общего прошлого. — Одри… — выдохнул он, и злость в горле встала комком. Он пошёл по комнатам медленно, будто по святыне. Руки тряслись, когда он открывал ящики, в одном из них — бельё, шёлк, тонкая ткань, кружево. Он тут же захлопнул ящик, будто обжёгся, отвернулся. Её вещи, её тайная, интимная часть — трогать это было кощунством. — Прости, — пробормотал он, будто она стояла рядом. Ничего необычного — ни записок, ни писем. Только обыденные мелочи: расчёска с застрявшими тёмными волосками, книга на французском, брошенная раскрытой, словно она вот-вот должна была вернуться к чтению. Злость накатила снова. Он поднял руку, замахнулся ударить стену — но остановился. Тонкие перегородки, слышимость такая, что соседи сразу сбегутся, вызовут копов — а ему этого не нужно. Он тяжело выдохнул, кулак сжал до боли. В коридоре он машинально полез в карманы пальто, которое висело на крючке. И тогда пальцы нащупали картон. Вытянул. Чёрная визитка. Матовая, плотная. На ней золотым отливал знак — эмблема. И как только глаза Малека её увидели, сердце остановилось. — Суки… — прошептал он, а после выругался уже громче, по-уличному. Эмблема была не простой — символ клана, с которым у них в Чикаго уже десяток лет шла тихая война. «Зачем они пришли к ней? Зачем забрали её?» Имя само всплыло в голове — Геральд. Одри называла его. Тогда никто не придал этому значения, списал на разговоры. А теперь… теперь оно вспыхнуло красным в голове. — Геральд, мать твою… кто ты, ублюдок? — Малек ударил кулаком по дверному косяку, на этот раз сдержанно, но дерево всё равно хрустнуло. Он представил этого человека — холодный взгляд, ухмылка, всегда при оружии, из тех, кто любит ломать чужое только ради удовольствия. Мог ли он? Мог. Малек сел прямо на край её кровати, визитка в пальцах. Курить захотелось так сильно, будто началась ломка. Он достал пачку, щёлкнул зажигалкой, но пламя сорвалось и погасло. Он попытался снова — только со второго раза загорелось. Затянулся, дым защипал горло. — Значит, это вы, псы… — выдохнул он, глядя на визитку. — Значит, вы думаете, что я отступлю? Он почти слышал голос Одри: «Ты вечно лезешь туда, где можно погибнуть». А у него не было выбора. Малек встал, выкинул не докуренную сигарету в форточку, будто боялся оставить следы в квартире. Потом вскинул шляпу на голову и пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся. Слишком пусто, слишком тихо. Никакой её тени. — Держись, детка. Я найду тебя. И тогда они пожалеют, что вообще дотронулись до тебя. Он захлопнул дверь и спустился вниз по лестнице. Снег с улицы ударил в лицо, а в кармане жгла чёрная визитка — как метка, как вызов. Хотелось сразу рвануть к Рафаилу, но он понимал: сперва нужно удостовериться. Узнать, где сейчас Геральд, кто с ним, и главное — почему Одри. Малек сел в машину, сжал руль. — Кем бы ты ни был, Геральд, — пробормотал он сквозь зубы. — Ты ещё не знаешь, что значит злить меня.

***

* От лица Одри Голова гудела, грубая ткань мешка натирала щёки и пахла чем-то затхлым, словно ею укрывали мешки с картошкой на складе. Одри сидела неподвижно, руки затекли от того, что их крепко сжимали с одной стороны. Машина гремела по булыжной мостовой, амортизаторы скрипели, и каждую яму она чувствовала всем телом. Сначала ей казалось, что они едут целую вечность. Потом перестала считать минуты — время растянулось в вязкую, липкую субстанцию. И тут, неожиданно, раздался голос. Мужской, без привычной угрозы: — А действительно… нужно было именно так? У Одри в груди всё сжалось. Она узнала этот голос. Не сразу — сначала мозг сопротивлялся, отказывался верить. Но чем больше он говорил, тем яснее становилось. Она прикусила губу под мешком, стараясь не издать ни звука. Если она ошибётся, значит, выдаст себя. Если нет — ещё хуже. Женский голос, уверенный, резкий, прозвучал с водительского места: — Иначе никак. Ты сам знаешь. Мотор взревел громче — видно, машина выехала на трассу. Одри едва заметно повернула голову, и сквозь ткань мешка уловила запах — резкий, женский парфюм, слишком дорогой для простой девицы. Ей он был знаком. Слишком знаком. — Может, — мужчина снова заговорил. — Но всё равно… это риск. — Не риск, а необходимость, — отрезала женщина. — Если бы её оставили там, всё закончилось бы быстрее, чем ты думаешь. У Одри дрожали пальцы, она старалась их сжать в кулак, чтобы не было заметно. В голове мелькали картинки: подъезд её дома, багеты, которые выпали из рук, короткий поцелуй Малека на прощание. Он ведь ушёл… Он не видел. Он не знает, что её похитили. «Зачем они это делают? Что им нужно от меня?» — пронеслось в мыслях. Одри глубоко вдохнула. Попыталась говорить. — Куда вы меня везёте? — голос сорвался, вышел слишком слабым. В салоне повисла тишина. Все поняли: Одри их узнала. Потом тот же мужской голос произнёс: — Лучше тебе пока не знать. А женский добавил: — Сиди тихо, Одри. Всё к лучшему. Одри едва не рассмеялась — истерично, нервно. К лучшему? Её похитили, на голову мешок, везут бог знает куда — и это к лучшему? — Что вам от меня нужно? — прошептала она. На этот раз никто не ответил. Машина свернула, было слышно только отдалённый звон колоколов какой-то церкви. Банкиры выходили из зданий с портфелями, мальчишки катались на санках по снегу, женщины толкались у мясных лавок. А её жизнь вдруг превратилась в череду чужих голосов и догадок. И самое страшное — эти голоса она знала.