Чикаго под джазом

Одри проснулась с тяжёлым ощущением в теле, будто всю ночь пролежала в тесном сундуке, а не в постели. Она лежала на боку, скрючившись, обняв одеяло так крепко, что пальцы ныли от напряжения. За окнами серым светом проступало зимнее утро — небо затянуто облаками, и всё вокруг выглядело холодным, мёртвым. Откинуть одеяло оказалось подвигом: сразу ударил ледяной воздух, будто ножами по коже. Одри поморщилась и быстро натянула пальто, запахнув его так туго, что пуговицы грозили оторваться. Она быстро натянула сапожки и направилась в крохотный туалет. Вода журчала еле-еле, лениво текла по старым трубам. Когда она вернулась в комнату, стало ясно: снова ложиться — значит окончательно замёрзнуть. Надо было чем-то заняться. Вышла в коридор и прошлась по второму этажу. Две комнаты и узкий проход, как в дешёвых гостиницах. В соседней комнате белые простыни сползли с мебели, будто сама пыль решила выползти наружу. Она вошла, толкнула створку шкафа — с тихим скрипом тот открылся, несколько книг, лежавших неровной стопкой, чуть не вывалились. Она взяла верхнюю, провела ладонью по обложке, стряхивая вековую пыль. Название показалось смутно знакомым — французский роман, издание двадцатых годов. Бумага пожелтела. Присев на край кровати, Одри раскрыла книгу, но взгляд зацепился за странную деталь: из-под соседней кровати, на полу, виднелся край шляпы. Она наклонилась, потянула её на свет. То была мужская шляпа, фетровая, потерявшая форму. Пыль въелась в ткань так, что даже прикосновение оставляло серый след на пальцах. На подкладке золотыми буквами когда-то красовалась марка, теперь еле различимая. Видно было: шляпа лежит здесь годами. — Давид… — вырвалось у неё вполголоса, с оттенком недоверия. Её будто кольнуло: этот дом, наверное, помнит слишком много. И сам факт, что они привели её именно сюда, говорил о доверии или… об обратном. Она положила книгу обратно, вернула шляпу на кровать. Снизу донёсся звук: сперва далёкий, потом всё громче и отчётливее. Сначала тихое тарахтение, а затем тяжёлое урчание мотора: подъезжала машина. Одри шагнула к окну, но из этой комнаты оно выходило во двор, за дом, а не на улицу. Её глаза цеплялись за пустой сад, за обледенелые кусты, но там не было видно ничего. Она сжала ткань пальто, вглядываясь в мёртвую серость двора. Послышался звук хлопнувшей дверцы. Потом ещё один. — Двое?.. — прошептала она, сама себе. Внутри всё сжалось. Было в этом звуке что-то тревожное. Она прижалась к стене, чтобы оставаться в тени, и прислушалась: шаги на снегу. Голоса она пока различить не могла, но слышала отчётливо мужской. С момента «похищения» её пронзило ощущение настоящей опасности. Одри стояла, вжимаясь плечом в стену, стараясь дышать так тихо, чтобы собственное сердце не выдало её громким стуком. Снизу хлопнула дверь, в дом ворвался холодный воздух и запах улицы. Потом послышались шаги. Двое. Точно двое. Это было ясно по темпу: одна походка более лёгкая, женская, другая — тяжелее, решительнее. Одри нахмурилась. Давид говорил, что завтра либо он, либо Фелония зайдут. Но не два человека сразу. Что-то было не так. Она осторожно подошла к двери и, затаив дыхание, заглянула в щель. Узнала фигуру Фелонии — та поднималась по лестнице, пальто нараспашку, волосы чуть растрёпаны, но лицо казалось непривычно напряжённым. И только когда Одри хотела облегчённо выдохнуть и выйти к ней, заметила странное: руки Фелонии были подняты. Одри выскочила в коридор, не в силах больше ждать. — Фелония!.. — её голос дрогнул, в нём было и облегчение, и тревога. Фелония не ответила. Её глаза метнулись в сторону, будто она пыталась предупредить, но не могла. Только тогда Одри заметила тень позади неё. Мужскую. И секунду спустя увидела, как блеснул металл. Малек стоял близко, почти касаясь Фелонии, дуло револьвера упёрлось ей в спину. Его лицо было каменным, губы сжаты в тонкую линию, а глаза горели — смесь ярости и отчаянья. — Тихо, — сказал он низким, срывающимся голосом. — Не шевелись. Фелония замерла, даже дыхание стало едва заметным. Малек быстро шагнул вперёд, протянул руку и, не убирая пистолета от Фелонии, другой рукой резко прижал Одри к себе. — Малек… что ты делаешь?.. — голос её сорвался. Он молчал несколько секунд, будто сдерживал сам себя, потом сказал тихо, сдавленно: — Я искал тебя всю ночь. Всю чёртову ночь, Одри. А вы… — он чуть дёрнул головой в сторону Фелонии. — Решили поиграть со мной. Спрятать её. Фелония дернулась, заговорила быстро, торопливо: — Малек, опусти оружие. Ты не понимаешь. Это всё было для её же блага. Малек резко рассмеялся — почти безумно. — Для её блага? Ты называешь похищение благом? — он чуть сильнее прижал Одри, и она почувствовала, как дрожит его рука. — Я предупреждал. Я сказал, что если с ней что-то случится… Одри закрыла глаза, сердце колотилось так, что казалось, грудь вот-вот разорвётся. Она знала: Малек на грани. — Малек, — выдохнула она тихо. — Пожалуйста… опусти оружие. Она не враг. Он посмотрел на неё сверху вниз. — Может, и нет. Но уж точно — не друг. Фелония сделала крошечный шаг в сторону, но дуло револьвера последовало за ней. Она подняла руки ещё выше, голос её зазвенел: — Не глупи, Малек! Ты правда думаешь, что Одри будет довольна, если ты пристрелишь меня? Малек скривился, но не убрал оружие. — Хорошая попытка. Хочешь надавить на жалость? Одри с трудом сглотнула. Ей казалось, ещё секунда — и что-то страшное случится. Она вжалась в его грудь, обхватила руками его пальто, чувствуя под ладонями ткань, и уткнулась носом туда, где билось его сердце. — Всё ли с тобой в порядке? — его голос был сдавленный, но в нём уже не было того безумного холода, что мгновение назад. Он чуть наклонился, пытаясь заглянуть ей в лицо. Одри не смогла говорить, в горле застрял ком. Она только коротко «угукнула», будто этим могла снять с него всю тревогу. Фелония, которая всё это время стояла, не опуская рук, наконец заговорила — сухо, раздражённо, но с ноткой уважения в голосе: — Как ты понял, Малек? Он, не отрывая Одри от себя, чуть усмехнулся краем губ. — Мало женщин в этом городе умеют водить машину, — он глянул на неё остро, холодно. — Ты была первой в списке, кого я проверил. И, как видишь, не ошибся. Фелония медленно опустила руки и сложила их на груди, будто закрываясь от этого признания. В её лице мелькнула тень досады, но она не спорила. — Ясно, — бросила она, выдыхая. Малек крепче прижал Одри к себе, потом отстранился ровно настолько, чтобы взять за руку. Его пальцы, сильные, горячие, сжали её ладонь. — Одри, — сказал он твёрдо. — Уходим. Она замерла на полшага, не двигаясь. В груди боролись желание и страх. Глаза её метнулись к Фелонии, потом обратно к Малеку. — Малек… я… — голос дрогнул. — Даже если я хочу… я не могу просто пойти с тобой. Ты не понимаешь. Если дон узнает, что мы вместе — тебя убьют. Я не хочу этого. Он посмотрел на неё и вдруг рассмеялся, с какой-то усталой бравадой, будто это был смех человека, который уже слишком много раз смотрел смерти в глаза. — Пусть попробуют, — сказал он и поднял подбородок, бросал вызов самому городу. — Я не из тех, кого так просто убирают со сцены. — Малек… — её голос был едва слышным. Но он уже потянул её за руку к выходу. Она не сопротивлялась ни секунды, — сразу поддалась. Её пальцы дрожали в его ладони, но она всё равно держалась. На лестнице шаги их отдавались гулко, дом будто слушал. Фелония молчала, стояла наверху, и только её взгляд — тяжёлый, задумчивый — провожал их, словно она знала, что это ещё не конец. На улице их встретил светлый холодный день. Снег скрипел под сапогами, воздух был резким, как лезвие бритвы. Малек подвёл её к машине Фелонии, блестящей чёрной «Паккард», оставленной у обочины. — Садись, — сказал он, открывая дверцу. Одри задержалась, оглянулась через плечо на дом, на приоткрытое окно второго этажа, словно ожидала, что там кто-то ещё наблюдает за ними. Малек потянул мягко, ласково, и она села первой. Дверца захлопнулась с гулким звуком. В нос ударил лёгкий аромат духов — след Фелонии. Машина казалась чужой, но Малек уверенно положил руки на руль, завёл двигатель, и низкое рычание мотора прорезало утреннюю тишину. Он скосил взгляд на Одри: — Теперь ты со мной. Она прикусила губу, уставившись на дорогу впереди. — Но надолго ли, Малек? — тихо сказала она. — Надолго ли? Он усмехнулся, нажимая на газ, и машина мягко тронулась по снежной улице. — Настолько, насколько нам хватит. А там — пусть судьба попробует нас разлучить. Мотор гудел ровно, будто убаюкивал, но сердце Одри билось слишком быстро, слишком громко, и каждый стук отзывался в висках. Они проезжали мимо женщин в меховых воротниках, мужчин в шляпах-федорах. Здесь каждый жил настороже. Одри сидела, крепко сжимая край пальто. Несколько раз хотела что-то сказать, но слова застревали. Малек заметил её молчание. — До сих пор злишься? — спросил он наконец, не оборачиваясь. Она долго молчала, пока сквозь окно не проплыла колонна мраморного фасада банка, и только тогда тихо сказала: — Я пыталась злиться. Но, похоже, больше не могу. Он чуть повернул голову, его губы дрогнули в едва заметной усмешке. — Почему? Одри опустила глаза, пальцы её нервно играли с пуговицей на пальто. — Потому что я поняла… — она заставила себя продолжить. — Я ведь сама готова была исчезнуть. Сбежать. Лишь бы тебя не тронули. Лишь бы ты остался жив. Даже если бы никогда меня не нашёл. В груди что-то сдавило, но, сказав это, она почувствовала облегчение, словно сбросила тяжесть. Малек резко выдохнул, будто его ударили словами. Он замедлил ход на перекрёстке, где светофор мигнул красным, и повернулся к ней. Его глаза — тревожные, усталые — смотрели прямо в её душу. — Одри… Ты правда думала, что я смогу оставить тебя? Что я просто махну рукой и стану жить, будто тебя нет? Она кивнула, чуть отвернувшись к окну. — Да. Ты должен был. Ради своей жизни. Ради будущего. Он хрипло рассмеялся, ударив ладонью по рулю. Несколько прохожих оглянулись, но он не обратил внимания. — Ради жизни? — переспросил он. — Одри, без тебя у меня нет жизни. Есть существование. Пустое, холодное, как этот проклятый город зимой. Ты — единственное, что делает всё это хоть чем-то осмысленным. — Малек… ты сам не понимаешь, что говоришь. Мы можем оба погибнуть. — Ты не умрёшь! Машина тронулась снова, колёса скрипели по утрамбованному снегу. Они ехали мимо закусочных, мимо клубов, где неоновые огни мигали даже днём, обещая забыть обо всём под джазовую музыку. Одри протянула руку и нерешительно коснулась его локтя. — Я больше не злюсь, — прошептала она. — Я слишком боюсь потерять тебя. Малек замер на секунду, потом мягко, осторожно положил ладонь поверх её руки. Его пальцы были тёплыми, несмотря на холод улицы. — И я тебя, — сказал он. — Вот почему я не позволю никому нас разлучить. Ни Тони, ни нашим людям, ни всему этому проклятому Чикаго. Сзади раздался звук гудка — водитель требовал, чтобы они ехали дальше. Малек усмехнулся, снова нажал на газ, и они выехали на широкую улицу, где витрины магазинов отражали их машину. У ларька с газетами пожилой торговец в шляпе перебирал стопки свежих выпусков. Малек резко свернул к обочине и остановил машину, мотор продолжал гудеть, будто напоминая, что время не ждёт. Одри уже собиралась спросить, зачем они остановились. Малек повернулся к ней. Глаза — горели. Малек взял её руки в свои, крепко, так, будто боялся, что сейчас её снова заберут. — Одри… Ты уедешь со мной? Она моргнула, не успев осознать, что он имеет в виду. — Уехать?.. Куда? — Куда угодно, — перебил он. — Лишь бы подальше от этого города, от всех игр. Уедешь? Она открыла рот, но не успела ответить — он резко сжал её руку и, почти в отчаянии, спросил: — Выйдешь за меня? Сердце Одри замерло. Она смотрела на него, не веря в то, что услышала. Её пальцы непроизвольно сильнее сжали его ладони. — Что?.. — прошептала она. Он усмехнулся — горько и нежно одновременно. — Я знаю, не так ты мечтала. Не сидя в машине, где пахнет бензином и моими проклятыми сигаретами. Не с человеком, у которого больше врагов, чем друзей, и который умеет дарить только побои и опасность. Но, клянусь, Одри… я не знаю другого способа сказать тебе, как сильно я тебя люблю. Он замолчал, нахмурился, будто сам испугался собственных слов. Потом вдруг резко провёл рукой по её щеке и добавил: — Ты выйдешь за меня? У неё на губах дрогнула улыбка. Одри чувствовала, как ком в горле мешает говорить, но она кивнула, а потом всё же выдохнула слова: — Выйду. Малек будто ожил. Его плечи расправились, дыхание стало ровнее. Он схватил её лицо ладонями и, не раздумывая больше ни секунды, поцеловал. Одри отвечала ему так же. Снаружи газетчик обернулся, усмехнулся и снова уткнулся в свои стопки. Когда Малек наконец оторвался от её губ, он прижался лбом к её лбу. — Ты не пожалеешь? Ведь дорога с таким, как я, будет трудной. Она улыбнулась сквозь выступившие слёзы. — С тобой любая дорога будет правильной. Малек ещё какое-то время сидел, не включая передачи. Машина гудела на месте, стрелка бензина дрожала, а Одри, всё ещё держа его руки, чувствовала, как в его пальцах напряжение сменялось теплом. Он смотрел на неё, будто запоминал каждую деталь: прядь волос, упавшую на щёку, её дыхание. — Ну? — мягко спросила она, улыбаясь уголком губ. — Теперь-то скажешь, куда мы едем? Или будем до завтрашнего утра кружить вокруг газетного ларька? Малек засмеялся, он провёл пальцами по рулю, словно ища ответ на вопрос там. — Я хочу увезти тебя, Одри. Подальше от этих улиц, где каждое окно может быть чьими-то глазами. От этих людей, которые решают, кому жить, а кому умереть, — он замолчал, выругался сквозь зубы. — Но… если я исчезну, Дон сочтёт это предательством. Он бросит всех на поиски. И первым делом начнут с тебя. Она прикусила губу, задумавшись. — То есть… у нас нет шансов? Малек резко повернулся к ней. — Есть! — он почти выкрикнул, будто сам себе хотел доказать. — Есть. Но для этого нужно действовать умно. Малек медленно вырулил обратно на улицу. Ларьки и фонари остались позади, мимо промелькнула вывеска закусочной, где рабочие в засаленных пальто доедали свои гамбургеры. — Слушай, Одри. Сейчас мы едем ко мне. Это риск, но меньше всего они ждут, что я привезу тебя прямо под свой нос. Там хоть стены знакомые, соседи молчат за деньги, и оружие под рукой, — он крепко сжал её ладонь. — Я не хочу подвергать нас опасности, но... Одри чуть улыбнулась, хоть сердце сжималось от страха. — Ты говоришь это так, будто для тебя это что-то новое. Разве ты раньше не жил на грани? — Жил, — признал он, бросив на неё быстрый взгляд. — Но раньше я не боялся за кого-то ещё. Она уткнулась лбом в его плечо. Тёплая ткань пальто пахла сигаретами и парфюм, но за этим запахом чувствовалась какая-то странная надёжность. — Малек… — тихо сказала она. — Я думала, что должна отойти от тебя, чтобы тебя не убили. Но теперь понимаю — это всё равно не сработает. Если тебя захотят убрать, найдут тысячу причин. А если я уйду, то просто оставлю тебя одного. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько благодарности и боли одновременно, что Одри пришлось отвернуться к окну, чтобы не разрыдаться. — Знаешь, — сказал Малек после долгого молчания. — В моём доме есть одно кресло. Никогда не думал, что кто-то сядет в него, кроме меня. А теперь… я хочу, чтобы оно стало твоим. Она усмехнулась. — Кресло? Вот оно какое, твоё предложение руки и сердца. Не кольцо, не цветы — кресло. — Ты смеёшься, — он прищурился. — А я серьёзно. В моём мире мелочи значат больше, чем золото. Там, где сидишь ты, уже никто другой не сядет. Одри улыбнулась сквозь слёзы и тихо сказала: — Тогда береги это кресло. Потому что я согласна. Малек не ответил. Он только выжал газ, и мотор зарычал, будто подтверждая её слова. Малека свернул с узкой улицы и встал у обочины, прямо напротив его дома, заглушил мотор. Его пальцы всё ещё сжимали руль. Глаза бегали по сторонам — словно он пытался сосчитать все машины, припаркованные неподалёку. — Что случилось? — тихо спросила Одри, не понимая, почему он так напряжён. Он не ответил. Глубоко вдохнул, вышел из машины и обошёл её с другой стороны. Дверца отворилась, и он протянул ей руку. — Вставай. Быстро, — тихо, но твёрдо сказал он, будто каждое слово было приказом. Она послушалась, но обернулась через плечо — и только тогда заметила: вдоль улицы, через каждые двадцать-тридцать шагов, стояли машины. Большие, блестящие чёрные силуэты, которые уж слишком выделялись. Колёса чистые, стёкла блестят. И самое главное — изнутри в каждом виднелись тени. Люди. — Малек… — прошептала она. — Их слишком много. — Не смотри, — он почти толкнул её к крыльцу. — Просто иди вперёд. Они поднялись по ступеням. Снег под ногами хрустел. Малек сунул руку в карман за ключами, и в тот момент Одри почувствовала, как каждый волосок на её затылке встал дыбом. Слишком тихо. Он уже достал связку ключей и потянулся к замку. Но не успел. Дверь перед ними открылась изнутри — так легко, будто их ждали. На пороге стояла она. Анастасия. В шёлковом тёмно-синем платье, которое слишком выделялось, волосы распущены, на губах яркая помада, руки скрещены на груди. Её глаза — холодные, как лёд на реке в январе. — Ну здравствуй, женишок, — произнесла она мягко, с насмешкой, но в её голосе звучала угроза, обёрнутая в сахар. Малек застыл. Одри сделала шаг назад, но он поймал её за руку и прижал ближе к себе. — Анастасия, — только и выдохнул он.