Брось сигарету, хëн.

✧༺♥༻✧      

      Первое прикосновение.       Ему исполнялось 21. Именно тогда, в тот день, которому Юнги никогда не придавал особого значения, он и испытал впервые мягкость миниатюрных ладошек на своём лице.       — С днём рождения, хëн, пусть этот день будет таким же уникальным, как и ты сам, — нежным фальцетом сказал Чимин, обхватывая его лицо ладошками и глядя улыбающимися глазами-щелочками прямо в душу. — Желаю тебе в этом году бросить вредную привычку, которая разрушает твоё тело. Брось сигарету, хён.       Чувствуя чужую радость и беспокойство, Юнги и впрямь ощутил свою значимость. Довольное лицо тонсена, нежность его голоса и мягкость прикосновения вызывали доверие. Напитываясь искрящейся радостью, репер начинал верить прекрасным словам.       Первая боль.       Плачущий взахлëб Чонгук, сурово сжавший рот лидер, потеряно переводящий взгляд на мемберов Джин-хëн, испуганно притихший Тэхëн, изо всех сил прижимающий к себе макне Хосок с изломанными страданием губами. Сам он, отупевший от шока — травмы и ухода из группы Хосока. И рука: тёплая, мягкая ладонь крепким жимом сжавшая скрюченные в волнении пальцы. Лëгкое поглаживание приносит такое необходимое расслабление, вздыбленной нервной системе.       Хосока они тогда отстояли, начальство убедили, танцора уговорили. Но эмоции от так необходимого в моменте тепла и поддержки остались. Воспоминания о мягкости кожи, о жиме красивых пальчиков, смешном и милом крохотном мизинчике гоняли приятные мурашки, пронзающие тело от макушки до пяток.       Чимин был милым. И добрым… Его трепетность и внимание к проблемам других, даже вопреки своим интересам, удивляли, и напитывали нежностью. Чимин был всегда там, где кому-то плохо. Разделяя на двоих чужие слезы и боль, парень давал уверенность, что лучшее завтра обязательно наступит.       Пристально следя за мальчишкой со звонким смехом и проникновенно нежным голосом, Мин наполнялся будоражащими мечтам и колючей ревностью от прикосновений не к нему. По капле и микродозе вокалист впрыскивался в кровь, вызывая жар странных, но таких будоражащих желаний. Душа наполнялась нежностью, а руки зудели от потребности прикосновений. Каждый взгляд милых глаз и прикосновение не к нему пораждали тихое раздражение и неприятие. Не осознавая, что ревнует, сарказм Юнги становился хлестким и направленным более всего на одну персону. Чимин же просто жил. В гармонии и обыдености. Парнишка никогда не считал свои поддерживающие объятья и доброту чем-то уникальным. Его забота прямым ударом попадала в солнечное сплетение, выбивая воздух и здравый смысл.       Этим же вечером, застукав Юнги с сигаретой, Чимин, недовольно нахмурившись, с болью прошептал: «Не могу смотреть, как эта гадость разрушает твоё тело, пожалуйста, брось сигарету, хён».       Первые слёзы.       Пронзающие болью всхлипы рвали заполошно бьющееся сердце. В тишине ночи, нарушаемой лишь храпом лидера, они были едва слышны, приглушаемые подушкой.       Чимин горько плакал, а Мин горел. Горел в огне зажатости и комплексов. Неспособность помочь разрушала. Набравшись мужества, Юнги легко и тихо соскользнул с кровати второго яруса. Молча протянув пачку салфеток и стакан с водой, парень неловко присел рядом с кроватью Чимина, повернувшись спиной к заплаканному лицу и бриллиантикам слёз, прочертивших влажные дорожки. Слушая глотаемые всхлипы и стук зубов дрожащей челюсти о край стакана, Юнги мечтал иметь когти, чтобы, распоров собственную грудь, выпустить и изгнать боль, переполнившую его душу. Рот был упрямо сжат, а глаза щипало от непролитых слёз. Репер многократно размыкал рот, желая выдавить что-то ободряющее, но мысли бежали от него, напуганные накалом эмоций, переполняющих парня.       — Спасибо, хён, — участливо и нежно легла на сжатое плечо хрупкая ладонь, — что-то я совсем расклеился, я так скучаю за домом и мамой… Если бы ты только знал, как мне их не хватает.       — У тебя чудесная семья, — вздрогнул старший, ощутив тепло пальцев, переместившихся на его шею. По коже побежал табун мурашек, а вмиг пересохшее горло утратило способность глотать.       — Расскажешь, что случилось? Чего сырость развëл? Пошли на балкон, всё равно ведь не заснём.       — Пойдем, хён, только не кури, пожалуйста, мне больно смотреть, как ты себя убиваешь.       Первое соло.       Машинально достав из мятой пачки сигарету, Юнги едва не закурил еë в гостиной. Его шок и абсурд происходящего вызвал просматриваемый на экране телевизора клип песни с Чимином, в продюсировании которой младший был задействован. Его выстраданное душой и нервными клетками детище провокационно и возбуждающе к херам унесло дзен репера,ибо оно было самым сексуальным и страстным зрелищем за всю жизнь не особо искушенного Мина.                    Красный классический костюм, строгая мужская шляпа и плавные движения танцора и вокалиста завораживали, промурашивая кожу. Чимин и секс стали двумя параллелями, между которыми Мин мечтал очутиться. Примерно сложенные на сжатых коленях руки дрожали, а рот открылся от удивления и преклонения. Такому Чимину, что предстал перед ними в сексуальном образе, хотелось, униженно преклоняясь, целовать ступни и маленькие кисти, столь дерзко оглаживающие собственное тело и пах.       — Фу, хён, — ворвался в уши звонкий голос сидящего перед ним Чимина, — ты мне весь свитер табаком засыпал. Выкини ты уже эту гадость наконец. Чего ты её теребишь, как антистрессовый мячик?       Облизав сухие губы, Мин, изо всех сил удерживая на лице апатичность, выдавил:       — Отлично справился, малой, даже меня пробрало. Такой секси-мэн реально, фанаточки слюной захлебнутся. Думаю, у нас неплохой бы колаб получился, в тебе прорывается внутренний зверь, нужно выпустить его на свободу. Как насчёт дуэта, мелкий? Есть там у меня подходящая композиция.       — С удовольствием, хён. Только чур на записи не смолить, терпеть не могу запах сигарет. Первое разбитое сердце.       — Пожалуйста, не плачь, — крепко сжимают тонкий стан сильные руки, прижимая к себе теснее. — Он не стоит ни единой твоей слезинки, Чимин, он пустой человечишка, подвид-нарцисс обыкновенный. Его гнилую сущность косметикой не замажешь, одеколоном не перебьёшь. Всем вокруг его меркантильность видна была, один ты ослепленный.       Говоря правильные слова, Мин, прижимая к себе хрупкое, стройное тело, крошился от боли. Его тонсен, мальчик, наполняющий душу трепетом и любовью к столь несовершенному миру, не заслужил быть брошенным и униженным обычным карьеристом.       — Да, хён, тебе легко рассуждать о том, что я непроходимо туп и наивен. Но что прикажешь делать, если из-за моей особености так сложно найти пару. Все ваши слова о неодоценнености — пустой треп, а факт, увы, в том, что в среде «неправильных» и осуждаемых построить отношения нереально. Я хочу любить и быть любимым. Дружеская поддержка — это огромный океан и уничижительная речушка одновременно. Вы дороги мне, каждый из вас драгоценен, но вот такой ущербный я, хочу чего-то более насыщенного и прекрасного.       Успокаивающе похлопывая напряженную спину, Мин горел в огне переполняющих и не озвученных мыслей. Вместо ласковых действий хотелось крепко схватить ладонями хрупкие плечи с острыми ключицами и, крича во всю мощь, молить увидëть, разглядëть и осознать ту самую сильную любовь, которую так желал младший.       — Спасибо, хён, теперь ты можешь отпустить меня, я успокоился, к тому же ты опять курил. Твоя одежда противно пахнет сигаретами.       Первый поцелуй. Пятясь на попе на скользком полу, Юнги дурашливо и искусственно вопил, пытаясь отодвинуться от наступающего на него с хищным выражением лица Чимина. Подскочивший Тэ обхватил его плечи, мешая движению. С криком: «Давай целуй Чимин-а, я его держу!» — Тэ залился хохотом от нарочито-сексуального жеста друга, стягивающего с плеч легкую куртку и надвигающегося на репера-тонсена. Глядя в омут этих неповторимо прекрасных глаз, Юнги моментально покрылся мурашками удовольствия. Рывками отодвигаясь, Мин захлёбывался в собственых мыслях. И если все его действия были похожи на паническое бегство, то внутреняя дрожь и возбуждение молили дернуть на себя красивую кисть, чтобы сразу плашмя, со всей дури сладкое искушение приземлилось всем телом на так мечтающее об этой близости горячее, чужое. Вспотевшие в волнении кисти скользили по гладкому ламинату, а пальцы возбужденно сжались, скрывая дрожь.       Легко рассмеявшись, Чимин застыл в метре от лежащего на полу Юнги.       — Хён, такой смешной сейчас. Неужели ты мог серьёзно предположить, что я накинусь с поцелуями на кого-то из вас? Вы же как братья мне все.       Глубокой ночью, затягивая пьяного в хлам тонсена через порог, Мин подхватил под подмышками осевшее на пол тело. С трудом подняв Чимина на подламывающиеся ноги, репер завис, уставившись на лицо напротив своего, такое близкое и желанное. Улыбающиеся большей частью глаза были плотно сжаты, отбрасывая на щеки тени ресниц. Пухлые и желанные губы манили размазанным тинтом, а отросшие шелковистостые пряди щекотали кисти рук. Крепко сжимая плечи вокалиста, Юнги не давал тому обратно осесть на пол. Переместив руку на тонкую талию, репер сильно-сильно прижал к своему телу пьяное, горячее, чужое. Едва слышно простонав, Чимин напряг бедра, прижимаясь сильнее, его голова откинулась назад, демонстрируя красивую шею с острым кадыком. Прижимаясь губами к пульсирующей на шее венке, Мин проваливался в яму неизведанных ощущений, как пресловутая Алиса из сказки.       — Вкусный хён, — причмокнул Чимин пухлыми манящими губами, — и пахнешь вкусно, а не этими дурацкими сигаретами.       Первый дуэт.       Рычащий голос Чимина и смысловая нагрузка текста знаменитой «Тони Монтаны» выкручивали разум и вытаскивали на свет темноту, что так часто поглощала тело и душу мыслями о переосмыслении мира и всего того, что наполняет острой болью. Реп Чимина казнил и воскрешал. Позволяя себе раскрыться, Мин волчком крутился на сцене. Сгибая спину и низко наклоняя лицо, репер изо всех сил старался не пересекаться взглядом с младшим, который своей энергетикой разбивал стены закрытости, вытаскивая на обозрение всё принадлежащее Юнги. Душевную мглу, комплексы и неуверенность разбивал рык прекрасного ангела, срывая покровы и залечивая глубинные раны. Исполняя в дуэте композицию, Мин пугал, моментами походя на умалишенного, его голос срывался на крик а плечи под гнетом несправедливости человеческих издевательств гнулись к сцене. Проживая каждое слово композиции, пропуская мглу и боль через сердце, Мин уплывающим сознанием подсознательно выискивал взглядом светлый лик ангела, что столь сильно разрушался на его глазах.                          Выплескивая обиду на ранящих так сильно нелюдей, Чимин находил в себе мужество придать нежность тональности, вынуждая принять веру в то, что всё еще можно изменить, пережить и забыть. Невидимыми цепями веры тонсен, выплескивая боль души, опутывал хёна, даря надежду и удовлетворение.        Загоняя внутрь глазниц выступающие слëзы, Мин готов был сжать в крепких объятьях тоненький стан и, целуя взахлеб, прокричать всему миру, и Чимину в частности, о своей одержимости, нежности и любви.       За кулисами, втянув ноздрями запах судорожно прикуренной сигареты, Чимин обреченно проворчал:       — Айщ, хён, ты настолько выпотрошил меня этим колабом, что нет сил даже наругать тебя за твою дурную привычку.       Первые разговоры по душам.       Сумрак студии Юнги частично разгонялся горящим монитором и яркими лампочками нужного и важного музыканту оборудования. Сидящий рядом Чимин тихонько мурчал мелодию, над которой работал Юнги, сидя рядом и прижимаясь к плечу своим.       — Хëн, ты когда-нибудь думал, каково это — служить? Чем ближе это время, тем тревожнее мне на душе, мне страшно, хëн. А тебе? В моменте очутиться среди чужих людей, вдали от вас, от своей семьи, не имея права даже позвонить, когда страшно или грустно. Это волнительно, знаешь. Тонкие пальцы, потерявшие подростковую пухлость, кистей в волнении теребили край свитера. Я не боюсь боли или физической ноши, хён, мне страшно и муторно оказаться среди чужих мне людей. Я привязан к мемберам больше, чем раньше думал. Знаешь, даже квартира, о которой я так мечтал ранее, пуста и одинока без ваших голосов. А помнишь, хëн, мы ведь с тобой самые последниие выехали. Тебе тоже было одиноко, как и мне? Да нет, бред я несу, не мог ты бояться. Ты обладаешь мужеством и страх тебе неведом.       И неведомо было нежному тонсену, что Юнги ещё как мог дрожать от страха. Влюбившись так сильно, грозный репер молился Вселенной, чтобы эта информация была похоронена в глубине души и измученном чувствами сердце навечно. В отличие от Чимина, Мин был слаб и не мог себе позволить любить того, кого выбрало сердце.                    Первое расставание. Не первая поддержка.       Сидя на кровати затемненной спальни Юнги, Чимин ободряюще сжимал его руку, пытаясь придать чуточку храбрости сжатому телу старшего.       — Хён, ну ты чего в самом деле? Ведёшь себя как ребёнок, ей-богу. Ну подумаешь, операция… Не первая же, каждый же из нас проходил это. Порез Чонгука, вправление руки Хоби-хëна, вывих ступни у лидера. Я вот, копчик когда на концерте отбил, пластом две недели лежал, даже сидеть нельзя было. Ты справишься, Юнги-хён, ты сильный. Думаю, даже самый сильный из нас всех. Привычное растяжение связок, тфу… Чикнут, подшьют и будешь как новенький, рука перестанет мучить. Это ж немыслимо, столько лет скрывать от нас свою боль. Плохой поступок, знаешь. Я даже обижен на тебя, хён. Мы семья, а в семье горе и радость делятся пополам.        Слушая журчащий покоем голос, репер наполнялся надеждой на пресловутое Чиминово «лучшее завтра». И в тот миг, и позже, находясь в послеоперационной палате, Юнги черпал горстями мудрость и поддержку тонсена, упиваясь этой особенностью милого, скромного паренька, которого выбрало его сердце. Долгими ночами без сна репер, не закрывая рта, делился мыслями, переживаниями, эгоистично забывая, что, пока он вполне себе благополучно отлеживает бока после успешной операции, Чимин живет привычной, как всегда загруженной и переполненной событиями, жизнью айдола.       Но даже ловя себя на мысли, что с разговорами до светлеющего рассветом неба нужно завязывать, Мин не мог отказаться и не отвечать на кучу звонков волнующегося тонсена. Голос младшего был той самой путеводной звездой, что вытягивала парня из бездны отчаяния. В одну из таких ночей жалкий сам для себя Мин, горя щеками от испытываемого смущения, признался, что видеть группу вшестером, без него, горче самого крепкого соджу.       На следующий же день ему позвонил менеджер и приказным тоном распорядился об участии Мина в очередном «РАН БТС». На все возражения сонбэним ответил четким отказом и заверением, что физических усилий от находящегося на реабилитации Юнги не потребуется.       — Насколько я знаю, Мин Юнги, — ехидно протянул стафф напоследок, — в гипсе только ваша рука, «ран» будет интеллектуальным. Надеюсь, вашу голову и мозги травма не затронула?       Еще через неделю, когда старший готов был выть от скуки в своей квартире, от Чимина полетели в созданный на двоих чат с нарезками фото, на которых парни держат изображения отсутствующего мембера, Ви обнимает пустое пространство, где должен был быть Шуга, и напоследок, конечно же, вид обожженной руки лидера с припиской, чтобы Мин скорее возвращался, пока Намджун-хён не выпросил у небес себе инвалидность.       Искренне отсмеявшись, Юнги совершенно отчетливо понял, что он окончательно и бесповоротно залип на тонсена. Но самое страшное для Юнги было то, что выбираться из этого ила не позволяли ни душа, ни тело. Всё чаще и чаще сбрасывая сексуальное напряжение, репер представлял в мечтах не крепкие грудки и тоненькую талию, а крепкий жилистый стан, безумно вкусный пухлогубый рот и проникновенный голос ангела.             Первое прощание.       Хитренько прищурившись, Юнги наблюдал за бухими в хлам братьями. Пятеро парней были безумно смешны в своём состоянии, и, умиляясь, Мин признавался себе, что будет безумно скучать за каждым из них. Сегодня были его спонтанные проводы в армию, и хоть Юнги по своему обыкновению не собирался придавать значения и афишировать свой уход, немного долбанутой пятерке было на это глубоко похер. Завалившись всей толпой ближе к вечеру в квартиру репера, парни, гремя пакетами с едой из ближайшего ресторана и бутылками со спиртным, бесцеремонно оккупировали его просторную гостинную, сообразив мини-пикник с раскинутыми на полу пледами и подушками кукакамонов, в огромном количестве населявших квартиру единственого из присутствующих хёна.       — Как жаль, что Джин-хён не мог выбить себе увольнительную, — пьяно икнул Чонгук, — курочка из самого лучшего ресторана явно проиграла бы баттл готовке хëна.       — Давай не будем поднимать эту тему, Чонгуки, — труханул пьяной головой Чимин, — это слишком болезненно. Я так давно не видел хëна. Хорошо, хоть Хоби-хëн смог вырваться. Я так скучаю по вам обоим, хëны. Уже завтра Юнги-хён уйдёт. У меня паническая атака начинается, когда я осознаю, что вскоре нас будет лишь четверо, да и то ненадолго. Только одно радует в этом треше… Чон будет рядом по программе «компаньон».       — Не особо рассчитывай на это, Чимин, — растянул губы в хищной улыбке Тэхён, — любую свободную минуту Чонгук-и будет уделять мне.       Заалëв щеками от откровенного, сексуального выражения лица Ви, вокалист продолжил.       — Я чувствую себя таким одиноким без вас, парни, я даже до сих пор не привык к своей квартире.       — Конечно, ты не привык, мелкий, — звонко захохотал Хосок, прикрыв ладонью губы, — ты ж практически живешь у Шуги, у тебя в этой душевой даже своя собственная зубная щетка стоит. Звонишь Юнги, а трубку телефона из раза в раз ты поднимаешь, может, вам есть что сказать по этому поводу, эмм, парни.       — В смысле, хён? — вытаращился на репера Тэ. — Не намекаешь ли нам сейчас, что Юнги-хён тоже, как Чимин-и и мы, любитель оседлать радугу.       — Чегоооо? — раненым кабаном рыкнул Шуга. — Ты чего только что мявкнул, омёба худосочная?       — Да шучу я, шучу, — завалился на пол от хохота Хосок, — ты бы видел сейчас свою офигевшую моську. Гомофоб ты наш рьяный.       — И ничего не гомофоб, — буркнул, успокаиваясь, парень, — нравятся Чимину члены… Ну так тому и быть, его дело. Личное. И не суй свой любопытный нос, Хосока, куда не положено.       — Брейк, парни, — утешающе обнял обоих спорщиков лидер, — мы напиться собрались, а не посраться. Как-никак третьего мембера на службу отправляем.       Распихав упитых в хлам братьев по машинам с водителями, Мин с чистой совестью готовил хмельную голову ко сну. Жалобный стон со стороны диванной спинки до трясучки напугал репера. Аккуратно заглянув за спинку дивана, Юнги оторопел: прямо на полу, скрутившись между стеной и мебелью, тихонечко сопел пьяным сном Чимин.       Радостно выдохнув задерживаемый воздух, старший привычно пошёл доставать сменную домашнюю одежду младшего, ненароком забытую с… Как минимум прошлой жизни.       Стягивая с торса младшего новомодную узёнькую водолазку, помогая переодеться в домашнее, Юнги до зуда в пальцах хотел огладить кистями бархатную смуглую кожу, на которой чёрным огнем сверкала тату с названием его песни.       Как будто услышав его мольбу, небеса, сжалившись, дали ему такую возможность. Пьяно промычав что-то среднее между «любимый хён» и «я так хотел поспать напоследок в твоей кровати», Чимин обхватил руками его шею и, крепко обняв, притянул к себе вплотную, зажав между телами дрожащие пальцы.        Шокированно застыв, Мин так и провел остаток ночи, лишь для удобства перевернув младшего на бок. Руки, нагретые теплом бессознательного тонсена, буквально горели и плавились. Глубоко вдыхая вкусный запах Чимина, репер лёгкими, невесомыми движениями поглаживал пальцами обнажённый торс. Всю ночь не смыкая глаз, парень наслаждался видом спокойно спящего в его руках тонсена. Лишь светлеющее за окном небо вынудило его аккуратно высвободиться, принять душ и отбыть на место службы.       Все месяцы до своего отбытия в часть по системе «компаньон» Чимин еженощно был на связи. Их разговоры, не несущие особой смысловой нагрузки, наполняли жизнью. Закрывшись от ранящих обстоятельств в личной раковинке, реперь вновь переживал неуверенность и упадничество. Жизнь без музыки и родных братьев ввергала в пучину отчаяния. Муза покинула страдающего, ранимого Юнги, а рядом не было прилипшего жевачкой Тэхёна, не было хёна, радующего вкусным кусочком, мудрого лидера с таким нужным и правильным молчанием, солнечного Хосока со смешинкой во рту и макне, наглого, но любящего. Был только Чимин, и именно он, рассказывая немудренные новости, обиженно бухтел о том, что даже в армии, находясь на ответственной службе социального работника, Мин продолжает курить.       — Знаешь, хён, — однажды понизив голос, несмело признался Чимин, — я только сейчас отчётливо понял, что вы все важны для меня, но ты в особенности. Мне так не хватает твоего понимающего суть Вселенной взгляда, поддерживающих и мотивирующих слов. Я так скучаю, хён, так скучаю. Мне кажется, я даже готов полюбить твою дурную привычку, лишь бы только быть рядом и слушать твои слова, любуясь фирменным прищуром.       — Серьёзно, Чимин-щи? Ты наконец-то не будешь меня доставать, чтобы я бросил курить? — неверяще выдохнул старший.       — Э, э, э — запнулся Чимин, — нет, всё же нет, я буду до самых седых волос просить тебя бросить сигарету. Я же за тебя волнуюсь, бросай курить, хён.       Первое страдание.       Сердце Юнги кровоточило, душа рвалась к милому тонсену, плачущему в трубку телефона, длинные пальцы музыканта сжимали сенсер до побеления и нарушения кровотока. Всхлипы вокалиста рвали барабанные перепонки, а злость на мразь, позволившую обидеть «родное», выметала все здравые мысли.       — Хён, клянусь, я понятия не имею, как этот сержант догадался о моей орентации, — шептал в трубку, Чимин. — Я ни малейшего повода не давал. Какой секс и желание к херам? Я разбит, вымотан физически до белой пелены перед глазами, мои пятки растерты бутсами до непроходящих пузырей. На плечах мозоли от ремней рюкзака, мышцы крутит судорогой каждую ночь, а позвоночник выламывается, даже когда в руках нет тяжести.       Да что там говорить… Даже наш Чонгуки перевëлся в повара, нелёгкое это дело — служба. Как там Тэхёни, бедный? Я даже представить не могу.       — Так, не отвлекайся, Чимин, вокалиста есть кому пожалеть и поддержать. Давай рассказывай, что за сержант и что он сделал? — едва сдержал гневный рык репер.       — Что, что? — едва слышно пробормотал, младший, — в душевой меня зажал вечером. Еще и заданиями нагрузил, чтобы я самый последний мыться пошёл. Прижался, козел, как банный лист сзади и лапать стал. Еще и уверенно так…       «Я знаю, ты из наших. Любишь члены «достижение Кореи»? Гляди у меня какой, крепкий, толстый, тебе понравится. Постонешь для меня фальцетом, тенор?»       А я вообще-то контратенор! — обиженно фыркнул Чимин. — Да и вообще, почему я для него стонать-то должен? Во-первых, я в армии, где порицаются интимные связи, а я закон блюжу, а во-вторых, ему бы и на гражданке ничего не светило. Человек, который не в состоянии избавиться от прыщей в наши то времена, не достоин моего внимания.       — Давай к сути, мелкий, — пророкотал Мин, — он не обидел тебя? Точно?       — Хм, — самодовольство младшего вылетело и впилось в ухо репера, — ты забыл разве, что у меня черный пояс, хён? Ровно минуты мне хватило, чтобы урод корчился передо мной на полу с заломанной рукой. Но мне всё равно фигово здесь, хён, я скучаю по былым временам, по вам всем, по арми и нашим весёлым концертам.       Первое самопожертвование.       — Не смей, Юнги, слышишь? Не поддавайся всем тем, о которых так упоительно писал. Не позволяй мерзким тварям брать вверх. Ты же не можешь быть настолько наивен, не понимая их мотивы. Когда людям мешает яркий свет, его завешивают шторами и жалюзями. Их не за что винить и ненавидеть, их можно пожалеть. Ведь им никогда не стать светом освещающим и согревающим живое. Ты свет, хён, тот, которым им не стать. Все те, кто греется в тепле твоего таланта и наслаждается им, понимают что долбанный самокат не стоит и половины слов, написанных о нем, и этой ситуации. Они ущербны, Юнги, не дотягивая до света, они, злясь, хотят прославиться — замарывая. Только так они могут превознести себя, ведь воспарить и стать светом — тяжëлый труд, гораздо легче облить свет грязью, притушая огонь сиянья.       — Чимини? — промаргиваясь от крепкого пьяного сна, приподнял голову с подушки, Мин. — Ты тут как вообще? Ты же в части должен быть, до твоих увольнительных ещё больше месяца. Блин, тонсен, только не говори что вся эта шумиха вынудила тебя пойти на преступление и сбежать? И как ты в квартиру попал?       — Ты сам мне ключ дал, хён, — колокольчиком звенел, хохоча младший, — правда ты тогда знатно пьяненький был, но я решил, что раз ты не требуешь его обратно, то пусть будет. И да, Мин, грёбаный гений, я действительно тайно выбрался из части. Макне уже через месяц сваливал к своему любимому, почему думаешь у наших Тэгу всё сравнительно ровно? Без скандальных всплесков и слухов? Просто один отбитый и жутко влюблённый миллионер каждый месяц переводит энное количество вонн на тайный счет командира части.       — Паршивецццц, — обреченно выдохнул репер, — дождаться не могу, когда компания разрешит им камминг-аут, ведь постоянно же палятся. Но всё это не объясняет, почему ты-то с части сорвался? Из-за меня, что ли? Да брось, Чимина, похер мне на хейтеров и журналюг, раздувших сенсацию и травлю. Единственное, что удручает — я Ши Хёка подставил, да и вас зацепило. Вот это больно.       Присаживаясь на кусочек свободного места рядом с хёном, Чимин неуверенно спросил:       — Тебя совершенно не парит, что арми могут обидеться и разлюбить тебя, да?       — Арми — это не пищащие, малолетние дурочки, как о них думает мир, Чимин, наши поклонники — это люди, чаще всего пережившие боль, они мудрые, старые душой, как и все мы. Глубоко под грудиной мы храним мудрость прожитых испытаний. И наши арми — те, кто чувствует этот оголенный нерв, им — истинным и любящим — наплевать, что мы выпиваем, совершаем ошибки и можем оступиться. Искренне верю в это. Наша взаимная любовь глубинная, она нечто иное, чем восхищение айдол-фанат. Именно такие арми — мои, а я — их своим талантом, усердной работой и достижениями.       — Я думал, ты скажешь сердцем и душой, — восторженно прошептал младший, вырисовывая пальцами ломанные рисунки на груди хёна.       — Вот уж нет, Чимин-а, душа моя принадлежит музыке, а сердце уже занято.       — Понятно, — почему-то злясь выдал младший, — душа и сердце заняты, а лëгкие прокурены. Сколько можно просить об одном и том же, хён? Ну брось сигарету.       И тут же резко сменив тему, продолжил.       — Я у тебя останусь, утром машина приедет — заберёт в часть. Я договорился, думал ты тут мне всю ночь сопли на кулак наматывать будешь, депрессуя, а ты ничего так, бодречком.       Той ночью парни совершенно не сомкнули глаз, их спешащие диалоги опережали мысль, а искрений смех от подколов и шуток разрывал уютный сумрак комнаты. Борясь за право перекура, Юнги неоднократно был пойман крепкой рукой за футболку и втянут вновь на кровать. С причмокиванием отпивая из бокала джин с тоником, младший, рассмеявшись с жалостливого выражения лица репера, которому Чимин категорически запретил выпить больше ста грамм виски, зная, какое испытание ждёт того по утру на ступенях долбаного полицейского участка, где репер должен был виниться и отчитываться за инцидент, не стоивший даже листка бумаги, на котором описывали его «преступление», знатно облился спиртным.       Весело захохотав от собственного конфуза, Чимин уставился глазами-щелочками в лицо Юнги, ожидая саркастичной усмешки. Взглянул и замер, как кролик перед удавом.       Глядя, как по подбородку и точенным скулам скатываются капельки спиртного, собираясь на шее и впитываясь в горловину старенькой растянутой футболки, Мин судорожно глотнул пересохшим в моменте горлом. Губы Чимина были влажными и манящими одним своим видом, а щеки алели розовым цветом от выпитого спиртного. Без капельки макияжа и тональника выбеляющего кожу младший был потрясающе красив. Его лицо, находящееся так близко, провоцировало коснуться собственными губами, нежно расплющивая их об мягкость и нежность кожи. Громко сглатывая, Юнги изо всех сил пытался сохранить лицо, не палясь так сильно, какого рода мысли переполняют его голову.       — Эммм, хён? — несмело и тихо спросил младший. — С тобой всё хорошо? Ты как-то побледнел резко, и лицо такое… Ну такое! Странное. Может ты устал и хочешь спать? Так не вопрос, будильник я уже завел, утром меня проводишь, а стилист из компании приедет нанести тебе косметику, чтобы ты не выглядел болезненно.       — Чимини, не хочу я спать, — мотнул в отрицании головой репер, отмирая, — и чтобы эта ночь заканчивалась тоже не хочу. Я даже и не представлял, что мне настолько будет вас не хватать, тебя не хватать. Спасибо тебе, что приехал. Я редко говорю благодарности, знаю, и за это прости. Я честно-честно очень ценю твоё участие в моей жизни.       — Ооооо, хён, — отставил бокал младший, кинувшись на грудь хёна, крепко обняв, — ты самый чудесный на свете. Обожаю тебя.       Поглаживая мягкими, неторопливыми движениями крепкую спину, Мин совсем тихонечко, стесняясь, пробухтел в ухо распластанного на его теле парня.       — Знаешь Чимини, ты безумно красив, быть — айдолом это твоё призвание.       Первое признание.       Наблюдая в интернете приход Чимина и Чона с армии, репер расплывался чеширским котом. Чимин слегка поправился и был безумно милым. Глаза тонсена так и норовили сощуриться в щелочки от широкой улыбки. Взгляд же самого репера сверкал от удовольствия суеты встречи любимых макне. И хоть после инцидента с самокатом Мин был ужасно зол на журналистов и дал себе зарок никогда не иметь с ними дела, не мог не порадоватся уровню встречи друзей. Никто не лез камерами и микрофонами в лицо парней, а ярких слепящих вспышек было не так уж и много.       Улыбаясь своим мыслям, Юнги предвкушал сюрприз, который он приготовил любимым бантанам. Не желая возвращаться особо в одинокую квартиру, репер не брал выходные и увольнительные, оставаясь на службе. Таких дней собралось немалое количество, и срок службы Мина сократился: уже сегодня он мог бы покинуть часть, подписав все необходимые документы. Растягивая губы в довольной улыбке, репер предвкушал, как завтра тайно вломится в квартиру Чимина и вывалит на него всё то, что переполняло мысли и сердце эти долгие полтора года. Предвкушая обескураженное, слегка пьяное лицо (в чем репер был уверен на двести процентов) Юнги улыбался и готов был в пару скачущему сердцу удариться в пляс.       Проанализировав всё то, что испытывал к младшему, и обдумав каждый жест и слово, которые связывали их с тонсеном крепкой нитью, Мин, мысленно отхлестав себя по щекам и неоднократно обозвав трусом, всё же решился признаться себе и Чимину, что полюбил его совсем не как одногрупника и верного друга. Незаметно для Юнги тонсен стал той тихой гаванью, к которой стремилась душа. Вспоминая свои эмоции чистого счастья и удовлетворения, репер ясно осознал, что вылетевшие изо рта слова о занятом сердце были в прямом смысле криком души. Юнги любил! Так сильно и преданно, жертвенно и вдохновенно. Младший заполнил красками его жизнь, придав ей огранку, как искусный ювелир бриллианту. Обдумывая значимый разговор, репер выдумывал всё больше и больше доводов и аргументов, желая достучаться до души Чимина, чтобы он уж точно поверил его чувствам и дал шанс на нечто большее. Как глупый подросток, утопая в своих сомнениях, Мин молил Вселенную, чтобы дала ему шанс докричаться в надежде на взаимность.       Сидя в полной темноте и тишине квартиры Чимина, Юнги прислушивался к малейшему шороху за входной дверью. Остановившийся на площадке лифт, шумом разъехавшихся дверей, встряхнул натянутые волнением нервы. Приложившись ухом к дверям, репер услышал, как смешно, пьяно (кто бы сомневался) Чимин уговаривает стафф не вламываться в квартиру, уверяя, что предурашенные сасенки никаким образом не смогут проникнуть в столь охраняемый жилищный комплекс. Отойдя от двери, Мин терпеливо ждал звука сработавшего ключа и слегка неуверенных шагов тонсена. Жутко волнуясь, репер покрылся холодным потом, проговаривая в голове придуманные аргументы.       По итогу же, с абсолютно пустой головой, жутко счастливый от вида пухленьких щёчек, репер лишь, налетев с горячими объятьями на растерянного тонсена, крепко сжав руками плечи любимого человека, уткнувшись лбом в тёплую ароматную шею, волнуясь и заикаясь, сбито затораторил:       — Чимин-и, родной мой, любимый, наконец-то ты рядом, я могу обнять тебя и признаться, что не жив без тебя. Чимин, будь моим парнем, поверь в мои чувства, дай шанс. Увидишь, я буду тем идеальным, о котором ты мечтаешь.       — Фух, наконец-то! — впились в достаточно длинные, чёрные пряди точённые пальчики с милым мизинчиком. — Ну и тупенький ты, Гений Мин, я ж тебе лет восемь всё намекаю, что влюблен в тебя от макушки до пяток, а ты всё тормозную систему в кофе добавляешь. Всё гетеро парня и мачо-мэна из себя строишь. Айщь, достал право. Я не дурак Юнги-я, и парня, который дружит, от того, кто желает, отличить способен.       Ощутимо потянув за волосы, Чимин вынудил Юнги смотреть в горящие страстью глаза с поволокой. Провокационно облизнув губы языком, увлажняя их и придавая аппетитный блеск, Чимин продолжил:       — Я очень люблю, уважаю и восхищаюсь тобой, хён, много лет уже. Тогда, кучу лет назад, рыдая в твоих руках от предательства и неуверености в себе, я поймал себя на мысли, что только прижатый к твоей груди, слушая приглушённый баритон твоего голоса, говорящего слова поддерки, я чувствую себя защищенным от всего и всех. Тебе не нужно становиться кем-то, ты уже есть, уникальный и любящий, заботливый и понимающий. Ты тот, рядом с которым я обретаю целостность, увереность в себе и своих силах. Ты самый замечательный и неповторимый для меня, но только, пожалуста, брось сигарету.       — Уже, — впервые прикоснулся губами к губам Юнги, — я когда решался на этот разговор, дал себе зарок — если ты скажешь «да», я уберу из жизни навсегда твой раздражитель. Сейчас, с этого мига, я больше не травлю своё тело, которое вроде как, так сильно тебе нравится.       Первый каминаут.       Сидя перед многомиллионной трансляцией в компании братьев на вилайве, посвящённому их соединению, Юнги выдает откровенное и шокирующее признание.       — Твой вокал улучшился, тонсен, тщательная работа над ним принесла удивительный результат.       — И откуда тебе это известно? — ехидно подковырнул один из братьев по жизни. — Ты же в армии был, неужто и оттуда наблюдал за успехами нашего Чимин-и?       — Я раньше пришёл, увольнительные накопились, был у Чимина в гостях, Чимин спел свою «Who», я сыграл кое-что из нового, так что я в курсе практически всех новостей.       Нервно хихикнув, Хосок нарушил зависшую паузу.       — В смысле, раньше? В гости? А когда же ты уволился, Юнгия? Неплохо вы так, я смотрю, досуг ночами проводите, поёте, играете.       Неозвученная фраза «а что ещё делаете наедине ночами»? Прямо-таки повисла в воздухе.        Потушенный свет работающих камер и софитов, сделал напряжённый момент еще более сложным. Суетливо разбегаясь, многочисленный стафф избегал тяжесть взгляда лидера.       Тяжело поднимаясь с низкого дивана, РM неторопливо оглядел своих мемберов, прячущих глаза от его строгого взгляда.       — Не желаешь объясниться, хён, что это сейчас было? Что за вброс? Думаю, ты отдаёшь себе отчёт, что теперь компания сделает со всеми нами. Щи Хёк вывернет, как использованный презерватив, не забыв затянуть наши шеи на узелок. Сасенки завизжат в конвульсиях, а хёйтеры поупражняются, выдумывая всё более изощрённые оскорбления.       — Ничего директор не сделает, — крепким жимом сжал ладошку любимого, Мин, — мы акционеры. И давайте будем честными… Каждый из нас греет в душе мысль о сольном проекте. Мы выросли из подгузников «Бантан бойз», парни. Мне за тридцать, и я больше не хочу нагружать суставы и тело сложной и травмоопасной хореографией. Я хочу продюсировать, всегда хотел. Вот это всё, — поднял вверх переплетённые руки репер, — серьёзно. Я много лет люблю Чимина, и он наконец-то сказал мне «да». Бабла, которое мы заработали потом и кровью, хватит до старости. И поэтому после долгожданного всеми арми альбома и тура я планирую уйти в продюсирование. Может, даже мы с Чимином уедем в Америку, интересные предложения есть. Его творчество вообще там в топе, классно влетает в чарты. Думаю, наше будущее, как и нашей тайной парочки, о которой догадываются даже бейби-арми, именно там. Я горжусь своей любовью, безумно счастлив и готов кричать об этом всему миру, а не постыдно скрываться за непроницаемыми шторами и окнами тонированных машин. Мы любим, парни, и хотим, чтобы вы разделили с нами нашу радость. Может, я говорю как эгоист, но жизнь так, по сути, коротка, я выбираю быть счастливым.       Этой ночью, ластясь как котенок, потираясь о горячую грудь любимого, Чимин, разомлевший от страсти личного любимого гения, покрывая шею и торс чмоками пухлых губ, волнуясь, сбито шептал:       — Ты был так убедителен, Юнги-я, даже лидер, знающий ответ на любой вопрос, кроме как сохранить в целостности собственное тело, не нашёл аргументов для возражения. Я всегда знал, что судьба отблагодарит меня, подарив самого лучшего мужчину на свете. Люблю тебя от земли и до неба, родной.       — А я сильнее, — млел от страсти и нежности репер. — Кстати, Чимини, сегодня две недели, как я бросил сигарету. Где мой мотивационный поцелуйный подарок? Я буду совсем не против, если в этот раз он будет гораздо ниже губ.       — Хм, — фыркнул, смеясь, Пак, — так-то я главный герой этой книги о любви. Что, как не моя чудесная мотивация, заслуживает поцелуев «гораздо ниже губ»? Ведь это я все эти годы умолял тебя.       — Брось сигарету, хён.

✧༺♥༻✧