Рикошет

      Этот городишко, захваченный немцами, пах не привычной педантичной силой разрушения, нет. Здесь пахло так, словно всё осталось на местах. Словно было нетронутым. Никакой гнили, сопровождающей фашистские войска. Никакой гари, никаких сожжённых тел и тяжелого металлического привкуса в воздухе. Хотя немцы хозяйничали здесь недолго, но уже успели повесить на здании бывшей райадминистрации свой уродливый флаг и теперь методично перекраивали всё окружающее под себя. Появлялись укрепления и мешки с песком. Выстраивались пулеметные гнёзда. То там, то тут жгли костры. И, конечно, солдаты. Много похожих лиц в одинаковой мышино-серой форме с автоматами наперевес.       Катя прильнула к стене заброшенного дома культуры напротив подобия штаба. Ее миром уже третьи сутки была пыльная щель под крышей, откуда как на ладони было видно окно на втором этаже администрации. Окно кабинета лакомой, желанной мишени, которая то и дело мелькала в тени комнат. Генерала Генриха фон Эппа.       Он метался за стеклом беспокойным зверем, появляясь и исчезая, маяча и действуя на нервы. Человек-призрак, чей ум, способный строить мосты, теперь рассчитывал, как лучше их взрывать. Её задание было простым и четким: ликвидировать призрака.       И вот он здесь, у окна. Стоит, задумавшись, смотрит на закат, окрашивающий руины в кровавые тона. Идеальный силуэт и идеальный момент. Катя вдохнула, наполовину выдохнула. Палец на спуске. Сердце билось ровно и гулко, отсчитывая мгновения до приведения приговора в исполнение.       Выстрел.       Стекло окна звонко треснуло. Фон Эпп дернулся, схватился за грудь и исчез из поля зрения. Есть?       Времени на проверку у неё не было. Уже кричали на улице, уже бежали сапоги. Она, как кошка, сорвалась с позиции, скатилась по груде кирпича, побежала по задворкам, сердце колотилось о ребра. В лес! В чащобу! Где могут сколько угодно искать и не отыщут.       И как же некстати она наткнулась на егерей с овчарками! Она отбивалась молча, яростно, царапаясь, кусаясь, пытаясь вырвать оружие и вновь сорваться в галоп, нырнуть в кусты и раствориться среди них, оставив оглушительный лай и крики позади. И ей почти удалось вырваться, она готова была сигануть в овражек, когда пропустила оклемавшегося мальчонку, и обрушившийся на затылок удар прикладом ослепил вспышкой боли, перед глазами вспыхнули искры и мир поплыл.       В сознание Катя вернулась уже в смутно знакомых очертаниях кабинета генерала. Сначала почувствовала холодные и гладкие доски под щекой, потом тупую боль в затылке, и только потом увидела начищенные сапоги в шаге от своего лица.       — Оставьте нас, — раздалось над головой по-немецки, и в ушах зазвенело. Радионова сморщилась от неприятного дребезжания в голове.       Где-то позади прищёлкнули каблуки, лужёные глотки рявкнули «Heil!» и тяжелое громыхание обуви стихло за дверью.       — Надеюсь, вы не против, если этот разговор останется между нами?       Это было сказано на мятом, но вполне понятном русском, и она вздрогнула от этого обращения, осознав, что её пробуждение не осталось незамеченным.       — Думаю, в разговоре tête-à-tête мы можем рассчитывать на большую откровенность, не считаете так, frau Augen?       Уже знакомые сапоги сделали пару шагов к столу, потом вернулись к ней, и шанс рассмотреть свою мишень поближе ей всё-таки выпал. Генерал присел на корточки, оказавшись в поле её зрения. Вблизи он, пожалуй, выглядел даже моложе, чем в прицеле. Бледное, усталое лицо, впрочем, гладко выбритое, оценивающе прищуренные глаза. В них горел какой-то странный, живой интерес, распознать который она пока не смогла.       — Встаньте, — приказал он мягко, но так, что ослушаться было невозможно.       Пошатываясь, Катя поднялась. После приклада мутило. Взгляд, успевший перестроить восприятие картинки в перевёрнутой проекции, теперь замыливался, возвращаясь к привычному виду. Фон Эпп внимательно рассматривал её рассечённую бровь и проступающий на скуле синяк, порванную о ветки и обломки кирпичей маскировку, измазанное пылью и грязью личико.       — Жаль. Такой юный, прекрасный цветок… и такой жестокий, — он вздохнул и покачал головой, и было в его тоне нечто, похожее на искреннее сожаление.        Инженер вдруг неспешно стал расстёгивать пуговицы мундира, и Катя напряглась. Он неторопливо расправился с кителем и принялся за рубашку. Здесь же далеко он не зашел, остановился на паре пуговиц у ворота и оттянул ткань. Она смутно догадывалась, что скрывается за тонкими полосами пластыря, раз уж её цель стояла перед ней абсолютно точно живая. Как минимум потому, что ровно напротив пластыря, пристегнутый к нагрудному карману, висел Железный Крест со свежей, рваной вмятиной.       — Ваша работа? Идеальный выстрел. Слепая случайность спасла мне жизнь. Какие же странные у судьбы бывают прихоти, не находите?       Он изучал её, и его взгляд становился всё тяжелее, все пристальнее. В нём читалось не просто любопытство, а какая-то одержимость. Жажда доказать что-то. Себе. Ей. Всем.       — Вы хотели отнять у меня жизнь. Я считаю, что вправе взять кое-что взамен. Нечто, что заставит вас помнить этот день иначе.       Он взял ее за руку, и до Кати вдруг дошло, что всё это время ничто её не держало. Да, оружия при ней не оставили, но что мешает вырубить его ребром ладони и бежать через окно? Она резко дернулась назад, рассчитывая, что не ожидающий подвоха офицер легко выпустит ладонь. Неожиданно оказалось, что подвох всё-таки был. У белой кости немецкой инженерии оказалась нечеловечески крепкая для штабного состава хватка. Она снова попыталась вырваться, отбросить его, но удар и потеря крови сделали свое дело — сопротивление вышло слабым и никчёмным. Немец без особых усилий подтащил ее к походной кровати у стены и грубо толкнул на неё.       Радионова отчаянно цеплялась за любые шансы выбраться из этой хватки, тянулась выцарапать до отвращения спокойные серые глаза, пыталась ударить коленом, но он, рыча, поймал её запястья и с силой, не оставляющей сомнений в его превосходстве, привязал их к железным прутьям спинки кровати её же ремнём. Она лежала, превратившись в сплошной комок напряжённых мышц и дыша навзрыд, пленница в ловушке из ненависти и его воли, и смотрела с неубывающей яростью, того глядишь, и выдохнет огонь вместо ругательств.       — Где это, интересно, штабных инженеришек учат такие узлы вязать?       — О, вы ещё многого не знаете об инженерии, — фон Эпп тихо рассмеялся, перехватив летящее в его переносицу колено, и прижал его к кровати. Второй рукой он потянул камуфляжные брюки с тонких тазовых косточек.       Мужчина навис над ней. Конечно же, она была абсолютно сухой, и когда он навалился сверху, пробно толкаясь в неё, то Катя сжалась лишь сильнее, сопротивляясь до победного. Стиснув зубы, она буравила его полными бешенства и слёз глазами. Это заставило его остановиться. И вдруг он усмехнулся — тихо, почти по-отечески.       — Нет, фрау снайпер, — прошептал он, и его пальцы легли ей на шею, на воротник гимнастёрки. Придушить собрался? Но вместо этого он подцепил первую пуговку на горловине, и рука медленно скользнула ниже, к следующей. — Так не пойдет. Ты не сдашься просто так. Я должен… заслужить твою капитуляцию.       Генрих фон Эпп дураком не был. Блестящим инженером, академиком с головокружительной карьерой — да. Но не идиотом. Эту женщину вряд ли сломали бы пытки. Она явно предпочла бы их его обществу. Можно было бы просто сдать её гестапо и дело с концом. Можно, но неинтересно. Фон Эпп был стратегом. И эта непокорность, неподчинение, выбивание из общей модели поведения нравились ему просто до безумства. Она могла дать не только разрядку мышечную, она могла дать разрядку умственную, могла подтолкнуть его действовать, выдумывать особый план для её подчинения, заставить винтики в голове крутиться. Генрих фон Эпп чувствовал истинное наслаждение находиться в обществе таких людей. А тем более, в одной постели.       Значит, нужна особая тактика. Он с удовольствием пробежался пальцами по остаткам одежды на ней, одними подушечками прошелся по переходам рёбер, едва-едва касаясь её, огладил талию и плоский живот, вывел изгиб выпирающих тазовых косточек и остался доволен. Катя смотрела напуганным зверьком, непонимающе и удивлённо. О, конечно же, она ожидала не этого. Сложно кричать от боли, когда тебя гладят. Предвкушая первое блюдо, он сдёрнул мешающуюся гимнастёрку, и теперь она предстала перед ним во всей красоте.       Чистая, нежная кожа без раздражений, бархатная даже на первый взгляд. Аккуратная, подтянутая грудь с небольшими ореолами мягкого розового цвета. Чуть проступающие рёбра, след недоедания и постоянной измотанности, сейчас он не нашёл бы ничего более идеального, чем эти созданные небесами плавные своды грудной клетки. Она могла бы стать натурщицей для архитектора, вознамерившегося создать храм божественной красоты. А стала его персональной смертью. Впрочем, неудавшейся. Не удержавшись, Генрих всё-таки прикасается губами к ямочке диафрагмы и слышит, как испуганно она выдыхает, ещё больше углубляя ту.       Руки двигаются дальше, и широкая ладонь полностью накрывает её грудь. Катя протестующие дёргается, выгибаясь в пояснице и пытаясь отстраниться, но сейчас хозяин положения — он. Генерал покрывает поцелуями её грудь, тонкие ключицы, ямочки над ними, шею. Ловко уворачивается от её взбрыкивания, прижимаясь к шее и прикусывая незащищённую кожу. Она вздрагивает всем телом, и он не может сдержать улыбки перед констатацией факта.       — Вот видишь, тебе начинает нравиться, — горячий шёпот обжигает ухо, и Радионова не может смолчать такую явную провокацию.       — Неправда!       Но этот бесстрастный и твёрдый восклик получается обрывистым, ловкие пальцы, нашедшие затвердевшую горошинку соска, сжимают её, заставляя поперхнуться набранным воздухом.       — Да неужели? — он трется кончиком носа о кожу за ухом, и горячее дыхание заставляет её затрепетаться в ловушке с удвоенной силой.       Катя чувствует, как саднит содранная кожа на запястьях, а он одним лишь кончиком пальца выводит на её животе какую-то формулу, плавно спускаясь вниз хвостиком буквы «р». И стон всё-таки срывается с её губ, когда тяжелая ладонь накрывает нежные лепестки.       Генрих делает пробный выпад, чуть отстраняясь и вглядываясь в её лицо, и оглаживает половые губы по периметру, не двигаясь дальше. У его смерти румянец, как в лихорадке, и Катя впивается в него взглядом, а зрачки у неё такие широкие, что почти заслоняют собой радужку. Рот её приоткрыт, точно в готовящемся вырваться вопле, и мужчина осторожно прикасается сначала лишь к уголку губ, но когда пальцы слегка сжимают пухлые складки, она снова выгибается дугой, и Генрих врывается в её стонущий рот точно также, как и его пальцы в её нежное лоно.       Она отчаянно стонет, то ли сопротивляясь, то ли прося ещё, его властные руки делают что-то немыслимое и явно запрещённое, но — фон Эпп усмехается в приоткрытые губы — внутри неё безумно влажно и жарко, точно в тропиках. Божественно горячо и узко.       — Твоё тело куда честнее тебя. Оно знает, когда надо сдаться. Ты ведь хочешь большего?       Щеки Кати горят по-настоящему болезненным румянцем и она запрокидывает шею, подставляясь и пытаясь спрятать лицо в сгибе локтя.       — Нет, — тихо шепчет она из своего ненадёжного укрытия.       И тут же жалобно всхлипывает, когда приятное чувство заполненности покидает её нутро. Фон Эпп отстраняется, и бок обжигает прохладой от приоткрытого окна.       — Как жаль, — вздыхает он слишком притворно, чтобы поверить. Влажные пальцы проходятся по стволу члена, смазывая, и по скрипу спинки кровати становится ясно, что он отстранился.       Катя не хочет высовываться из собранной в сгибе локтя тени, на слух пытаясь понять, куда же он делся, но в следующую секунду он снова появляется.       Там.       — Должно быть, мне показалось, — головка чувствительно скользит по самому входу, задевая клитор явно нарочно, поддразнивая, заставляя вздрагивать. — Но, конечно, ты бы точно сказала о том, чего хочешь, правда?       И Катя сдаётся.       — Да, чёрт возьми, да! — вырывается она из-под защиты тени и смотрит в его лицо с яростной уверенностью и вызовом.       Большего ему и не нужно.       Глубоким, единственным толчком он проникает в неё полностью, и влажные стенки покорно раздвигаются, нежно обхватывая всю длину. Катя выгибается с кошачьей грацией, и стон, долгий, грудной, бархатный, срывается с её губ. Она тут же закусывает губу до крови, шипя, но Генрих, сам не удержавшийся от восторженного выдоха, наказывает её долгим поцелуем. Он слизывает проступившую капельку крови и пробует русскую непокорность на вкус. Томная, тёплая и отдающая вкусом красного полусладкого. Сочная и манящая прикоснуться ещё раз.       Его движения на грани грубости, но когда она переплетает стройные лодыжки на его пояснице, оказывается, что это именно тот темп и тот угол, чтобы быть максимально близко. Он чуть подтягивает её к себе и перебирается от нежных сбитых коленок, которые хочется целовать до умопомрачения, к её губам, впиваясь в них, чувствуя вишневую податливость и неприкрытость стонов, теряя голову от происходящего. Словно насмехаясь и отрицая лежащую перед ним возможную убийцу, совершает абсолютно противное смерти, абсолютно живое действие. Отвоевывает свою жизнь обратно, как и положено на войне, боем. И побеждает в этом бою.       Катя кончает, натянув ремень на руках, и стонет от смешанной с наслаждением боли, сжимает стенки вокруг него так плотно и горячо, что становится невыносимо. Оргазм накрывает её с головой, смывая разум, волю, ненависть, она откидывается на подушку совершенно опустошённая, и слёзы, горькие и горячие слёзы поражения выступают в уголках глаз. Он заканчивает вскоре после нее, с низким стоном обрушиваясь всем весом на хрупкое измученное тело, сдавливая мягкие бёдра до синяков.       Тишину нарушает только их тяжелое дыхание и сдавленные рыдания Кати. Он переводит дух и поднимается, направляясь к открытому окну. Фон Эпп нагибается и поднимает с пола свой китель, сброшенный в порыве страсти, и достает из кармана портсигар. Щелчок зажигалки заставляет вздрогнуть в наступившей тишине. Он закуривает, глубоко затягиваясь и опираясь на подоконник поясницей, и рассматривает сжавшуюся на кровати фигурку поверх дымящейся сигареты.       Катя лежит неподвижно, отвернувшись к стене, вся обнаженная, трясущаяся от стыда и остаточных судорог. Ее мир рухнул. Сломался не перед болью, а предательством собственного тела.       И, глядя на эту беззащитную обнажённую спину с острыми лопатками, он сделал нечто немыслимое. Отряхнул пепел, положил сигарету на край стола, поднял свой тяжелый, пахнущий дымом и им самим китель и заботливо укутал девчонку-снайпера, что чудом сохранила ему жизнь считанные часы назад. Ткань была грубой, но в её тепле была какая-то чудовищная, необъяснимая нежность.       Он снова взял сигарету и стоял, куря и глядя в темнеющее окно, за которым лежал разрушенный русский городок и война. Генерал фон Эпп думал о многом.       О случайности рикошета. О жестокости инженерии разрушения. О тепле женского тела, что предает свой разум. И о том, что эта ночь только начало. Начало чего-то страшного и неотвратимого, что связало его с этой дикой, прекрасной, ненавидящей его девушкой навсегда.