Кривые зеркала Кэртианы

Минули часы, наполненные для Ричарда тягучим, почти невыносимым наблюдением. Солнце давно склонилось к закату, и кабинет Первого Маршала погружался в вечерние тени, разгоняемые лишь неровным светом свечей и догорающего камина. Алва все это время провел за столом. Он пытался работать, это было очевидно. Перо скрипело по бумаге, страницы донесений переворачивались, но Ричард видел, как часто его эр замирает, как его пальцы сжимают виски, как искажается лицо от боли, которую он так тщетно пытался скрыть. Головная боль, его вечная мучительница, сегодня, казалось, была особенно безжалостна. В дверь снова постучали. На этот раз более настойчиво. Рокэ вздрогнул, но даже не повернулся. — Соберано, — раздался голос Хуана, в котором слышались тревожные нотки. — К вам… Кончита. Она очень просит вас принять. Алва медленно поднял голову. Его лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора, лишенным всякого выражения. Но Ричард, за долгие часы наблюдения научившийся различать малейшие нюансы в его поведении, заметил, как напряглась линия его челюсти. — Пусть войдет, — голос прозвучал глухо. Алва поднялся. Дверь отворилась, и в кабинет стремительно вошла Кончита. Обычно сдержанная и почтительная кухарка, которая знала Рокэ с юности и относилась к нему с материнской теплотой, сейчас выглядела совершенно иначе. Ее лицо было красным от слез и гнева, платок сбился набок, а руки были сжаты в кулаки. За ней, словно тень, следовал Хуан, на лице которого застыло выражение глубокой озабоченности. Кончита остановилась посреди кабинета, тяжело дыша. Она смотрела на Алву взглядом, полным такого отчаяния и обвинения, что Ричарду стало не по себе. — Как Вы могли?! — голос ее сорвался, дрожа от сдерживаемых рыданий и ярости. —Как Вы могли это допустить?! Алва молчал, не поднимая глаз от стола. — Он же был еще совсем мальчик! — продолжала Кончита, ее голос крепчал, набирая силу обвинения. — Мальчишка, который смотрел на Вас, как на бога! Который верил Вам! А Вы… Вы отправили его на смерть! Ричард замер. Он понимал, о ком говорит Кончита. О нем. О том, другом Ричарде. — Вам было все равно, да?! — Кончита сделала шаг к столу. — Вам же всегда на всех плевать, кроме самого себя! Но Рикардо… он же любил Вас! А мы все любили его! А Вы просто… выбросили его, как ненужную вещь! Алва медленно поднял голову. Его глаза в неровном свете свечей казались черными провалами. В них не было ни гнева, ни удивления. Только бездонная, ледяная усталость. — Кончита… — начал он, но женщина не дала ему договорить. — Не смейте! Не смей произносить мое имя этим своим холодным голосом! — она подошла вплотную к столу, и Ричард увидел, как дрожат ее руки. — Вы хоть понимаете, что наделали?! Вы убили его Своим равнодушием, своей гордыней! И тут произошло то, чего Ричард никак не мог ожидать. Кончита резко замахнулась и ударила Алву по лицу. Звук пощечины щелкнул в тишине кабинета, как выстрел. Голова Маршала лишь едва заметно дернулась. Он даже не прикоснулся к щеке, на которой медленно наливался красный след. Ричард ахнул, не веря своим глазам. Кончита… ударила Соберано? Это было немыслимо. — Да! Так Вам! — выкрикнула женщина, задыхаясь от рыданий. —Может, хоть это заставит Вас что-то почувствовать! Хотя сомневаюсь! У Вас же нет сердца, Рокэ Алва! Никогда не было! Она снова замахнулась, но на этот раз Хуан, до этого стоявший неподвижно у двери, успел перехватить ее руку. — Кончита, прошу тебя, успокойся! — голос домоуправителя был твердым, но в нем слышалась мольба. — Соберано… ему тоже тяжело. — Тяжело?! — Кончита вырвала руку. — Ему?! А каково было мальчику, когда его резали эти бандиты?! Каково нам теперь, зная, что его больше нет?! А все из-за него! Из-за его проклятой гордости и неспособности прощать! Неспособности любить! Она снова повернулась к Алве, который все так же стоял, не шелохнувшись, глядя на нее пустыми, мертвыми глазами. — Посмотрите на меня, Господин Первый Маршал! — потребовала она, выплевывая это обращение подобно оскорблению. — Посмотрите, что Вы наделали! Я надеюсь, Вам больно. Я очень надеюсь, что Вам так же больно, как и нам всем! Потому что это полностью Ваша вина! Наступила тишина, тяжелая, удушающая. Ричард видел, как по лицу Кончиты текут слезы, как дрожат ее губы. Она выплеснула всю свою боль, весь свой гнев. И тогда Алва заговорил. Тихо, едва слышно, но каждое его слово, казалось, было наполнено свинцом. — Мне так больно, Кончита, — произнес он, и голос его был лишен всяких интонаций, — что я предпочел бы умереть. Но Первый Маршал Талига не может позволить себе такую роскошь. Ричард задохнулся. Кончита тоже словно поняла что-то. Ярость на ее лице медленно угасла, сменившись выражением глубокой, бесконечной печали. Она смотрела на своего Соберано, и в ее глазах отразилась та же боль, что и в его голосе. Внезапно Рокэ резко вскинул руки, прижав их к вискам, словно пытаясь удержать голову от того, чтобы она не раскололась на куски. Приступ мигрени, мгновенно понял Ричард. Он видел это уже не раз. Но сейчас это выглядело особенно мучительно. — Соберано… — голос Кончиты смягчился, в нем появились нотки прежней заботы. — Как же теперь Ваша голова… без нашего Рикардо? Как же Вы… без него? Она знала, что только Ричард умел своими прикосновениями, своим присутствием хоть немного облегчать эти страшные приступы. Разрыдавшись, женщина не выдержала. Она резко повернулась и выбежала из кабинета, захлопнув за собой дверь. Звук получился не слишком громким, но Рокэ вздрогнул так, словно его снова ударили, и зажмурился еще сильнее, сжав зубы до скрипа. Хуан постоял еще мгновение, глядя на своего Соберано с невыразимой скорбью, затем тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Кабинет снова погрузился в тишину. Ричард смотрел на Алву, который все так же сидел, зажав голову руками, и понимал – Ворон не просто чувствует, ему больно. И причиной этому был он, Ричард Окделл. Его предательство. Его исчезновение. И как бы ни пытался Герцог Надорский убедить себя в обратном, где-то в глубине души шевельнулось не только понимание, но и острое, пронзительное чувство вины.