Кривые зеркала Кэртианы

Утро третьего дня после возвращения лже-Ричарда выдалось на редкость ясным. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна коридора, ложились золотистыми прямоугольниками на старый паркет, заставляли пылинки танцевать в воздухе. Настоящий Ричард, запертый в осколке, который Хуан по привычке принес в кабинет и спрятал среди книг, не видел этого света — он был слишком глубоко. Но он слышал. Слышал, как дом просыпается, как скрипят половицы под ногами слуг, как звенит посуда на кухне, как Кончита переругивается с Хуаном из-за несвежего хлеба. А еще он слышал голоса — Алвы и лже-Ричарда, спускающихся по лестнице. — Вы сегодня рано, эр Рокэ, — говорил лже-Ричард. — Дворец ждет? — Королева ждет, — ответил Алва. В его голосе не было прежней усталости — только легкая, почти привычная ирония. — Она вызвала меня к десяти. Что-то насчет восточных форпостов. Наверное, хочет убедиться, что я еще не умер. — Не говорите так, — мягко сказал лже-Ричард. — Пожалуйста. Алва промолчал. Но настоящий Ричард, напрягая слух, уловил тихий, едва слышный вздох. Они прошли мимо кабинета, и Ричард потерял их голоса — они смешались с шумом прихожей, с голосом Хуана, подающего плащ, с хлопком двери. Алва уехал во дворец. А лже-Ричард остался. Ричард услышал его шаги — неторопливые, уверенные. Тварь не спешила. Она прошла в кабинет, постояла у стола, перелистнула несколько бумаг — без интереса, просто так. Потом направилась к книжной полке. К той самой, где лежал осколок. Настоящий Ричард замер. Он не мог видеть, осколок лежал на боку, и перед ним была только темнота и пыль. Но он чувствовал, как приближается холод. Как воздух вокруг стекла становится тяжелым, плотным, почти осязаемым. — Ты еще здесь, — прошептал лже-Ричард. Не вопрос. Утверждение. — Упрямый. Я думал, ты уйдешь, когда увидишь, как он на меня смотрит. Неужели не больно? Ричард молчал. Он не мог ответить. — Больно, — продолжила тварь, и в ее голосе послышалась усмешка. — Я вижу. Ты дрожишь. Твое стекло вибрирует, когда я подхожу. Ты ненавидишь меня. И правильно делаешь. Пальцы, холодные, чужие, коснулись поверхности осколка. — Я не трону тебя, — сказал лже-Ричард. — Пока. Ты полезен. Твоябненависть... она питает. Он тоже питает, но иначе. Он — теплое, сладкое, живое. А ты — горькое, терпкое, почти пустое. Но вкусное. Знаешь, как старый эль? Ричард хотел закричать. Вырваться. Разбить стекло. — Не трать силы, — посоветовал лже-Ричард, будто прочитав его мысли. — Ты все равно ничего не изменишь. Он мой. Пальцы убрались. Шаги удалились. Ричард остался один. Но в тот же день, ближе к вечеру, Ричард нашел способ. Хуан, забирая осколок из кабинета, чтобы отнести в кладовую, проходил через коридор. И Ричард, сквозь мутное стекло, вдруг увидел — старое зеркало. Большое, в тяжелой дубовой раме, с посеребренной поверхностью, покрытой пылью и мелкими царапинами. Хуан повесил его здесь, чтобы закрыть пятно на стене — темное, сырое пятно, которое появилось после того, как Алва разбил то, первое зеркало, и осколки разбили штукатурку. Зеркало было мутным. Но оно было — большим, целым, не разбитым. И оно смотрело прямо в коридор, где Хуан проходил каждый вечер. «Вот оно», — понял Ричард. — «Вот мой шанс». Он не знал, сможет ли. Но это зеркало было большим. Хуан прошел мимо, не заметив ничего. Но Ричард запомнил. И когда старый слуга унес его в кладовую и поставил на полку среди старых сундуков, Ричард неспал. Он копил силы. Он ждал. На следующее утро Хуан снова принес осколок в кабинет. Но на этот раз Ричард не хотел оставаться на полке среди книг. Ему нужно было в коридор. К старому зеркалу. Он не знал, как это сделал. Может быть, Хуан сам, почувствовав что-то, поставил осколок на подоконник, откуда открывался вид на коридор. Может быть, какая-то сила — та же, что заперла его в стекле, — помогла ему переместиться. Но к полудню Ричард оказался в маленьком осколке, лежащем на подоконнике, откуда было видно старое зеркало. И он принялся за дело. Сначала ничего не получалось. Он собирал влагу — каплю за каплей, молекулу за молекулой. На мутной поверхности зеркала выступал тонкий, едва заметный слой конденсата. Ричард направлял его, заставлял стекать в нужные стороны, образовывать линии, буквы. Это было мучительно. Каждая буква стоила ему часа — часа напряжения, боли, отчаяния. Но к вечеру, когда Алва вернулся из дворца и прошел в кабинет, на зеркале было написано одно слово: «ОСТОРОЖНО» Настоящий Ричард смотрел, как Алва проходит мимо. Он не увидел. Не повернул головы. Слишком устал после долгого дня. Слишком погружен в свои мысли — о королеве, о заговорах, о бесконечных интригах, которые плелись вокруг трона. Он прошел, не заметив. Но лже-Ричард заметил. Он шел следом, чуть позже, когда Алва уже скрылся в кабинете. И увидел надпись. Остановился. Подошел к зеркалу. Провел рукой по поверхности — нежно, почти ласково, — и надпись исчезла. Будто ее никогда и не было. — Смело, — прошептал он одними губами. — Но бесполезно. Ричард, наблюдавший из своего укрытия, стиснул зубы. Он подождал, пока лже-Ричард уйдет, и снова принялся за дело. На этот раз он написал: «НЕ ВЕРЬ». Короткое, простое предупреждение. Он старался, выводил каждую линию, каждую закорючку. Лже-Ричард вернулся через час. Стер и это. — Упрямый, — сказал он, глядя в свое отражение. — Я же сказал: не трать силы. Ричард не ответил. Он не мог. Но он продолжал. Ночь. Алва и лже-Ричард сидят у камина. Настоящий Ричард, забыв о своем осколке, смотрит на них через отражение в старом зеркале — оно висит так, что захватывает часть кабинета. Алва устал. Глаза его закрываются, голова клонится к плечу. Он почти спит. Лже-Ричард сидит рядом, на низкой скамейке, и смотрит на него. Взгляд твари — напряженный, жадный, голодный — не совпадает с мягкой, почти нежной улыбкой на губах. — Ложитесь, Эр Ро, — говорит лже-Ричард. — Вы устали. — Не хочу, — бормочет Алва. — Еще рано. — Уже поздно. Идем. Я провожу Вас. Алва открывает глаза, смотрит на «Ричарда» — долгим, теплым взглядом, от которого у настоящего Ричарда сжимается все внутри. — Ты заботишься обо мне, — говорит Алва. Не вопрос. Утверждение. С удивлением, смешанным с благодарностью. — Конечно, — отвечает лже-Ричард. — Я же ваш оруженосец. Он протягивает руку. Алва берет ее — медленно, осторожно, будто боясь обжечься. И позволяет помочь себе подняться. Их пальцы переплетаются на мгновение — и в этом жесте столько доверия, столько хрупкой, невысказанной надежды, что настоящий Ричард отворачивается. Он не может на это смотреть. Но он смотрит. Алва и лже-Ричард уходят в спальню. Дверь закрывается. Ричард остается один — в темном коридоре, у старого зеркала, на пыльном подоконнике. И он снова пишет. «ОН ЛЖЕТ» Лже-Ричард выходит через полчаса — тихо, крадучись. Алва уже спит. Тварь подходит к зеркалу, стирает надписи. — Упрямый, — повторяет она. — Но я тоже упрямый. Она проводит пальцем по поверхности зеркала, и Ричард, смотрящий из осколка, видит: конденсат застывает, превращается в лед, покрывает стекло тонкой, прозрачной коркой. Теперь писать невозможно. — Спокойной ночи, — шепчет лже-Ричард. — Завтра повторим. Она уходит. Ричард остается. Он знает, что завтра лед растает. И он снова будет писать. И тварь снова будет стирать. И так будет продолжаться, пока Алва не умрет. Или пока он, настоящий Ричард, не найдет другой способ. Но другого способа не было. На следующее утро Алва снова прошел мимо зеркала. На нем ничего не было — лже-Ричард стер всё до рассвета. Но Алва вдруг остановился. Посмотрел на свое отражение. — Странно, — сказал он. — Мне показалось, что здесь что-то было. — Что именно, эр Рокэ? — спросил лже-Ричард, стоя у него за спиной. — Не знаю. Какое-то пятно. Или царапина. — Алва повернулся к нему. — Ты не видел? — Нет, — улыбнулся лже-Ричард. — Наверное, вам показалось. Вы слишком много работаете. Пойдемте завтракать. Алва кивнул, взял его под руку — жест, который настоящий Ричард никогда не видел, жест почти интимный, почти любовный, — и они ушли. А настоящий Ричард остался смотреть на пустое зеркало и понимать, что его послания никогда не будут прочитаны. Но он не сдавался. Он писал снова. И снова. И снова. Пока лже-Ричард, стирая очередную надпись, не прошептал, глядя прямо в осколок, в самую душу настоящего Ричарда: — Не трать силы. Он всё равно не увидит. А я буду стирать всегда. И Ричард, обессиленный, разбитый, почти исчезнувший, понял: это правда. Он не может победить. Не может достучаться. Не может спасти. Он может только смотреть. И смотреть. И смотреть.