Все могло быть иначе

Кацуки кричит, но из горла вырывается жалкий звук, больше напоминающий хрип. Он двумя руками хватается за шею, когда гортань нещадно обожгло острой болью. Парень пытается дышать, но не выходит и он падает колнями об асфальт, раздирая ткань штанов вместе с коленом. На боль он даже не обращает внимания с ужасом поднимая взгляд выше. На крыше высокого здания стоял молодой парнишка с зелеными кудрями и в красных кроссовках, которые были так любимы им. Голова его опущена, а руки сжимали перила перегородки крыши. Он аккуратно поднимает изумрудные глаза на небо, а по щекам его текут слезы, но это не мешает ему улыбнуться. Бакуго хочет закричать, но голос не выходит от силы совсем, опять из него вырывается что-то похожое на хрип и она кашляет, чувствуя теплую жидкость во рту, так напоминающая по вкусу железо. — ИЗУКУ! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО. Все таки закричать получилось, пусть даже после этого по всей его глотке прошлась адская боль, заставившая его скорчиться на долю секунды. Но парнишка также продолжил улыбаться, смотря на небо, будто и вовсе не слышал его. А потом к ужасу Кацуки он отпустил свою хватку за перила, а затем сделал шаг в пустоту перед собой.  Время для Бакуго замедилось. Он словно наблюдал слоумо картинку, как маленькое тело зеленоволосого мальчика 14-ти лет падало вниз с крыши безвольной тушкой. Казалось, что это все идет целую вечность, но на деле не проходит и пары секунд, как тело с громким хараткерным звуком, ударяется об землю. Мгновенно слышиться хруст костей, который мурашками накрывает блондина.  Он медленно встает и подшатываясь бредет к телу. А когда подходит ближе видит его красные ботинки с белыми подошвами, пропитываемые алой кровью, которая шла из его остывающего тела. На лице парнишки застыла небольшая улыбка, которая не сходила даже после падения, а его открытые зеленые глаза, источающие безжизненность и пустоту, отражали лишь отблеск облегчения и свободы. — Изу… — шепчет Кацуки, пока по его глазам текут слезы. Он падает на колени, протягивая руку к зеленым кудряшкам, насквозь пропитанным кровью и слегка убирает их от лица. Бакуго дрожал, касаясь пальцами затемненных волос, которые когда-то вечно торчали во все стороны, как будто кидали вызов всему миру. Теперь же они были мокрыми, липкими, тяжёлыми — и от этого сердце рвалось в клочья ещё сильнее. — Я… — его голос сорвался на сип, горло сжало так, будто он вдыхал пепел. — Я же должен был… защитить тебя. Я должен был… заткнуться, мать твою… Он сжал кулак, ударил им в асфальт рядом с телом так сильно, что костяшки порезало стеклянными осколками. Но боли он не чувствовал. Только пустоту, только тягучий липкий ужас, который всегда настигал его во сне. Зеленые глаза — всегда такие яркие, живые, до невозможности упрямые — теперь смотрели сквозь него, в небо, в вечность. В них не было укора. Не было ненависти, которую бы испытал любой человек на месте мальчика, но только не он. Только не Мидория Изуку. Он был слишком добрым для такого ублюдка как Бакуго Кацуки. — Скажи что-нибудь… — выдохнул он, наклоняясь ближе, будто мертвое тело могло ответить. — Накричи на меня… ударь меня… только не молчи так, Изуку… Его плечи затряслись, а потом из груди вырвался истошный крик, пронизывающий всё вокруг. Он был таким диким, рваным, будто его выдирали заживо. Звук рикошетом ударил в тишину ночи, расколол воздух, будто сам город услышал его боль. Кацуки не узнавал свой голос. В этом крике не было силы, не было привычного яростного вызова миру. Это был вопль сломленного ребёнка, того самого мальчишки, который когда-то прятал страх за громкими словами. Крик отчаяния, боли и бессилия. Казалось, что он тянется в бесконечность, срываясь, давясь рыданиями, но не кончаясь. И лишь когда лёгкие начали гореть, он рухнул вперёд, прижимаясь лбом к окровавленной груди мёртвого мальчика. — Вернись… — прохрипел он, сжимая тонкие пальцы, холодные и чужие. — Прошу тебя… вернись… Но в ответ была только тишина. Небо над ним оставалось безразлично-чёрным, звёзды молчали, а кровь продолжала расползаться по асфальту багровыми лужами. Кацуки рыдал так, как не рыдал никогда в жизни. Руки сжимали мёртвое тело, словно он надеялся согреть его своим теплом, вернуть в него жизнь. Но с каждой секундой становилось лишь очевиднее: ничего не вернуть. Никогда. — Каччан, — пронесся знакомый голос, который прервал блондина. Знакомый голос пронёсся сквозь мрак, разрезая его на части, как гром среди ясного неба. Он был слишком отчётливым, слишком живым, чтобы быть просто эхом в голове. Кацуки вздрогнул, застыв на месте. Его глаза расширились, дыхание сбилось. Он знал этот голос. Узнал бы его из миллиона. — Что с тобой?.. — снова прозвучало, тихо, с привычной тревогой, с тем самым оттенком заботы, который всегда сводил его с ума и бесил одновременно. — Изуку?.. — неверяще прошептал парень, смотря с глазами полными ужаса в мертвое лицо парнишки. — Да, Каччан, это я, — слышиться голос позади Бакуго, заставляя его обернуться и застыть, смотря на фигуру перед собой. Там стоял высокий зеленоволосый парень с широкими плечами, с чуть длинными волосами, не доходящими до плеч, собранных в небрежный низкий хвост, но все таки пару волос выбились из пряди и создавали такой уютный образ вкупе с его веснушчатым лицом.  У парня были зеленые глаза, но взгляд его отличался. Уверенность, мягкость, нежность и доброта читались в его взгляде напоминающий странный эквилибр. На правом глазу у него был шрам, проходящий вниз по щеке, который вообще не уродовал его, а скорее придавал шарма. А одет он был… В геройский костюм? Без сомнения, у него был зеленый геройский костюм с красными элементами и желтым плащом-шарфом сзади, свисающим за спину. Бакуго мог с уверенностью сказать, что перед ним стоял Мидория Изуку. Тот самый Мидория Изуку. Мертвое тело, которого он только что держал в собственных руках. — Изу…ку?.. — ещё раз, еле слышный шёпот. В нём не было ни капли веры. Словно все происходящее — бред, кривое отражение в зеркале, издёвка его же подсознания. Но зелёноволосый не исчезал. Он стоял перед ним — высокий, уверенный, живой. Его улыбка была такой же до боли узнаваемой, тёплой, будто между ними никогда не было той пропасти, того ужаса. — Каччан, — мягко произнёс он, и от этого голоса у Кацуки внутри всё перевернулось. — Пора уже проснуться. Слово «проснуться» прозвучало странно. Не угрожающе. Не как приказ. Скорее — как просьба. Как зов. Кацуки замер, не понимая. Внутри всё смешалось: паника, злость, надежда, отвращение к себе самому. Он не знал, стоит ли рвануть вперёд, схватить его за руку, убедиться, что он настоящий, ухватиться и не отпускать, или просто закрыть глаза и оттолкнуть видение прочь, не давая себе ложных надежд. — Такой же, как и всегда, — смеялся зелёноволосый, и в его смехе не было ни насмешки, ни злости. Только то самое тепло, от которого у Кацуки внутри всё сжималось. А потом он сделал шаг вперёд. Плащ-шарф мягко качнулся за его спиной, тень скользнула по полу, и протянутая рука оказалась совсем рядом. Тёплая, живая. Настоящая. — Пойдём, Каччан, — сказал он просто, будто это самое обычное приглашение, а не крик из бездны, который перевернул всё внутри. — Тебе уже давно пора проснуться. Кацуки замер. Его собственная ладонь дрожала. В груди всё горело, словно в нём взорвалась граната, но он не мог решиться протянуть руку в ответ. — Это… бред, — хрипло выдохнул он, но сам слышал, как срывается его голос. — Ты мёртв. Ты… ты не можешь стоять передо мной… Но Изуку только улыбался. Его зелёные глаза, такие же до боли знакомые, светились уверенностью и чем-то таким, чего Бакуго никогда не понимал — верой. В нём. В них. В то, что есть что-то большее, чем этот кошмар. — Я здесь, Каччан, — спокойно произнёс он. — Всегда был. Всегда буду. Просто… возьми мою руку. Боль в груди сдавила Кацуки так сильно, что он едва не задохнулся, когда встретился взглядом с зелёными глазами напротив. Те сияли — светом, любовью, радостью. Словно в них не существовало ни капли тьмы, которая разъедала его самого изнутри. Его рука дрожала, когда он протянул её вперёд. Движение было осторожным, неуверенным, будто он боялся, что призрак рассыплется от одного прикосновения. Но в ту же секунду его ладонь оказалась схваченной чужой рукой — тёплой, сильной, в знакомой перчатке. Хватка была такой живой, такой реальной, что у Кацуки внутри всё оборвалось. Его рвануло вперёд. Лицо упёрлось в твёрдую мужскую грудь, пахнущую металлом, потом и чем-то до боли родным. И тут же — сильные руки обвили его талию, прижали к себе так крепко, что казалось, уже никогда не отпустят. Кацуки замер. В ушах шумело, дыхание сбивалось, а сердце било в бешеном ритме, вдавливая его глубже в это объятие. Он слышал биение другого сердца — ровное, уверенное, тёплое. Настоящее. — Каччан… — прозвучал тихий шёпот над самым ухом. — Проснись. Бакуго резко распахнул глаза, сердце колотилось, будто его пытались выбить из груди изнутри. Он вскинулся на постели, тяжело дыша, ловя ртом воздух, словно после долгого бега. Несколько секунд он просто сидел, уставившись в пустоту перед собой неверящим, диким взглядом. Мир был размытым, неясным, но постепенно очертания комнаты начали складываться в привычную картину. Большое панорамное окно. За ним — золотистое солнце, осторожно поднимающееся над горизонтом. Лучи били прямо в глаза, но он даже не моргнул. Всё тело ломило, мышцы сводило так, что даже пальцы дрожали. Он болезненно застонал, пытаясь двинуть ногами и встать, но движения отдавались резкой болью. И вдруг — голос. — Каччан, уже проснулся? Кацуки дёрнулся, резко обернувшись на дверной проём. И замер. Там стоял Изуку. Настоящий. Полуголый, с ещё влажными от душа волосами, которые беспорядочно спадали на лицо и плечи. Он тёр полотенцем шею, но взгляд его тут же упал на Кацуки — удивлённый, чуть сонный, но тёплый. Кацуки не думал. Он не мог думать. Всё внутри рванулось наружу, и он, превозмогая боль, сорвался с кровати. Пол под ногами пошатнулся, тело скрутило судорогой, но он не остановился. В несколько шагов он оказался рядом и, под ошеломлённый взгляд Изуку, обрушился на него, обнимая так сильно, будто хотел вдавить в себя, слиться воедино. Он вцепился в его плечи, прижался всем телом, уткнувшись лицом в горячую кожу. Сердце билось так, что его стук отозвался в груди Изуку. — Каччан?.. — тихо, сбивчиво, с искренним замешательством произнёс зеленоволосый, осторожно обняв его в ответ. — Эй, ты в порядке?.. Кацуки лишь сильнее прижался к нему, не собираясь отпускать. Мидория лишь обнял его в ответ зарываясь в носом в его блондинистые волосы. Так они простояли около пяти минут, как зеленоволосый подал голос, наполненный нежностью: — Кацу?  — Заткнись, чертов задрот, — огрызнулся блондин, лишь сильнее кутаясь в руки зеленоволосого, который не прочь был прижимать его к себе и нежно шептать ему слова полные теплоты, ласки и любви. — Я тоже люблю тебя, мой Каччан.