Lips. Hands. Skin. Whispers. Moans. Tears.

Губы. Первое, что он помнит. Не музыка. Не жар вечеринки и не пульсирующие басы под ногами. Лишь губы Уилла на его губах. Руки. Прижатые к бёдрам Майка. Скользящие под его рубашку. Робкие сначала — затем смелее. Сжимающие. Желающие. Словно Уилл ждал этого, думал и жаждал тоже. Кожа. Так много кожи. Тёплой и наэлектризованной. Поднятая рубашка Майка, дыхание Уилла на его груди. Пальцы, зарытые в мягких каштановых волосах. Его затылок встретился со стеной, когда это случилось. Когда Уилл опустился на колени. Шёпот. Его имя. Снова и снова. — Майк, — выдохнул Уилл, как молитву. Или предупреждение. Или и то, и то. — Ты уверен? Майк кивнул. Глаза полуприкрыты. Неустойчиво. Опьяненно. Едва дыша. А потом— Стоны. Его собственные. Громкие, и надломленные, и беспомощные. Эхом отражающиеся от стен какой-то случайной ванной на втором этаже, пока вечеринка грохотала внизу. Рот Уилла вокруг него, горячий, и влажный, и невероятно медленный, неуверенный. Но при этом будто точно знающий, что делает. Будто Уилл хотел разрушить его. Майк не остановил это. Даже не попытался. Он кончил, кусая губы, чтобы сдержать себя от вскрика. И наконец— Слёзы. Они пришли после. Не в моменте. Не когда его спина была прижата к стене, а руки Уилла были на его животе, его бёдрах, его... члене. Не когда его колени почти сложились пополам. И даже не когда жар вдруг оборвался и всё в нём разом сдалось. Он уставился в пол ванной, совсем рядом с Уиллом. Его штаны расстёгнуты, рубашка задрана. Его кожа всё еще искрила и покалывалась. Сердце не замедлило ритм. Было тихо поначалу. Только дыхание. Только шок и неверие. Только звук его ширинки, застёгиваемой дрожащими пальцами. Но что-то уже ломалось внутри. Уилл медленно поднялся. Не проронил ни слова. Не приблизился к нему. Просто смотрел. Молчаливый. Ожидающий. Майк не мог взглянуть на него. И тогда пошли слёзы. Он повернулся к зеркалу— увидел себя— и возненавидел то, что посмотрело в ответ. Майк старался скрыть это, когда отворачивался. Но он всё ещё мог видеть его, он всё ещё видел Уилла. — М-Майк, — позвал тот мягко, запинаясь, в голосе дрожь. Майк стоял не шелохнувшись. Лицом к зеркалу, но не глядя на своё отражение. Он не мог. — М–мне нужно идти. Последнее, что он помнит это слёзы в глазах Уилла. Текущие в разбитое сердце.

___________

И вот он здесь. Снова дома. Стоит в коридоре с грязью, ещё не стёкшей с кроссовок, и призраком губ Уилла, ещё не развеявшимся с него. Горечью вины, жгущейся где-то в глубине горла. Кажется, его сейчас вырвет. Дверь с щелчком закрывается позади. В доме темно. Тихо. Слишком тихо. И затем— — Майк? Он вздрагивает. Это Нэнси. Её голос доносится с лестницы, мягкий и осторожный, как будто она разговаривает с напуганным животным. Он поворачивается. Медленно. Её силуэт среди темноты очерчен тусклым светом с крыльца. Она уже преодолела половину ступенек. Босиком. Слегка помятая спросонья. Лицо пропитано тревогой. — Ты в порядке? Как вечеринка? — спрашивает она. Нет. Он не в порядке. Майк хочет это сказать. Он хочет это кричать. Он хочет вырвать всю ночь из своего мозга. Но всё, что из него выходит, в итоге лишь хриплый шёпот: —...Я–Я сделал кое-что. Нэнси хмурится. Делает шаг к нему ближе. — Ладно, — несколько нерешительно. — Что случилось? Что ты сделал? Он опускает глаза. Губы. Руки. Кожа. Шёпот. Стоны. Слёзы. Уилл на коленях. И Майк, позволяющий этому произойти. — Мы... Его голос ломается. Он с трудом сглатывает. Нэнси наблюдает за тем, как его горло дергается, словно этот процесс причиняет боль. Словно правда — это кусок стекла, застрявший где-то между рёбер. — Мы поцеловались. Нэнси моргает. Её сердце замирает слегка. —...Что? — спрашивает, не совсем уверенная, что расслышала правильно. Взгляд Майка мельком поднимается на неё, но тут же вновь опускается. Он переносит вес тела, оперевшись рукой на стену сзади. — Мы поцеловались. Проходит секунда. Нэнси хмурится сильнее. Её губы слегка приоткрыты. —...В каком смысле "мы"? — она спрашивает. Сбитая с толку. Не обвиняюще— просто пытаясь разобраться в том, что никак не складывается. — Кого ты поцеловал? Наступает пауза. Слишком долгая. Майк не отвечает. Он не может ответить. Нэнси пристально смотрит на него, и что-то в ней начинает шевелиться—какой-то глубинный инстинкт, ощущаемый нутром, что это не то, о чём она думает. Это не случайная тусовочная интрижка или неловкая история с одноклассницей. Нет. Это что-то тяжелее. Потому что Майк и не думает взглянуть на неё. Потому что его лицо бледное, а руки дрожат. Потому что он выглядит пристыжённым. Она пробует опять, мягче в этот раз. — Майк... Он втягивает носом воздух. Глубоко. Контролируемо. Его голос — не больше, чем шёпот, когда наконец раздаётся: — Уилла. Нэнси застывает. Коридор снова погружается в тишину. Словно само время затаило дыхание. Она ничего не говорит сперва. Просто смотрит на него, лицо нечитаемо, губы не сомкнуты. И потом: — Погоди... Уилла в плане— Уилла Уилла? Майк кивает. Едва. Словно если он сделает это достаточно быстро, это не будет считаться. Мозг Нэнси тщетно пытается заработать снова. Уилл, в плане лучший друг Майка. Лучший друг-парень. Появляется ощущение, что она смотрит на своего брата впервые. — Ты поцеловал Уилла, — повторяет она, медленно. Не неверяще. Просто пытаясь понять. Майк вжимает тыльную сторону ладони в глазное яблоко и бормочет: — Я не хотел. Так просто— получилось. — Это... — Нэнси колеблется, — было только это? Просто поцелуй? И тогда Майк смотрит на неё. И его взгляд заставляет её внутренности упасть, ёкая. Потому что она уже знает ответ. Может прочитать на лице брата. Вину. Стыд. Желание. — Нет, я позволил ему сделать ещё кое-что, — отвечает Майк, тише, запинаясь, с ещё большим стыдом. Его глаза влажные. Голос Нэнси тихий. Чрезвычайно тихий. Будто она боится того, что случится, если она спросит, и ещё больше — если не станет. —...Что ты дал ему сделать?

___________

Двадцати одной минутой ранее... Дыхание Уилла прошлось первым по его губам, потом по шее—теплое, дрожащее—прямо напротив горла. У его кадыка. А потом появились руки. На его груди. Медленно расстегивающие рубашку, подрагивающие. Точно Уилл боялся, что тот растворится, если он коснётся его слишком стремительно. Руки оказались на талии, слегка подталкивая вперёд. Потом стали опускаться ниже. Майк ударился спиной о стену ванной комнаты с тихим стуком. Глаза Уилла потемнели, словно— словно он больше не мыслил ясно. Это— это было почти похоже на взгляд любви на лице Уилла. Но это не могло быть правдой, ведь Уилл бы никогда— он ни за что не мог быть влюблён в Майка. Они оба были просто слишком пьяными и возбуждёнными. — Майк, — зашептал Уилл, дыша напротив него, — Ты уверен? Майк не ответил. Он не мог. Просто кивнул. Он не знал, как они оказались здесь. Ладонь Уилла скользнула под его рубашку. Майк ахнул—почти неслышно, но резко— и Уилл замер. Он издал какой-то звук. Еле различимый. Как будто разламывался на части тоже. А затем он опустился, плавно— целенаправленно — на колени. Уилл положил руки на бёдра Майка, дрожа. Он наклонил лицо вперёд. Рот мазнул по ткани. Майк захлебнулся в шуме, идущем из глотки— полувздох, полустон— — Твою мать, — прошептал он, задушенно, — Уилл... Уилл встретился с ним взглядом, глаза широко раскрыты, щеки покраснели. Такой взволнованный. Такой чертовски красивый. И потом он начал ласкать его через ткань, медленно и намеренно, словно ему необходимо было запомнить его. Словно он ожидал, как Майк скажет "нет", даже когда руки того были уже в его волосах, тянущие. Уилл расстегнул пуговицу на его джинсах, осторожно. Дыхание сбивалось, пока он стягивал замок вниз. Поддающаяся пальцам молния была такой громкой в тишине. Майк прикусил губу. Его таз дёрнулся. Ноги казались бесполезными— слишком горячие, слишком слабые. Губы Уилла вдруг дотронулись до внутренней стороны его бедра. Нежно. Едва ощутимо. Всего лишь прикосновение— но оно зажгло всё тело Майка, как фитиль. — Господи, — прошептал он. Его голос уже даже не звучал, как его собственный. Потому что он был твёрдым. Очень твёрдым. Уилл вновь запустил руку вверх. Под его рубашку, ладони прижаты к рёбрам. Держат его в равновесии. Тогда— Майк почувствовал тепло. Влагу. Рот Уилла был на нём, на его— его члене. Он не был быстрым. Или небрежным. Он был медленным. Слишком медленным. Голова Майка откинулась обратно к стенке, а колени начали подгибаться, и он должен был остановить это, должен был— Майк захныкал— по-настоящему, разбито, отчаянно— и опять запустил пальцы в волосы Уилла, нятягивая сильнее, едва дышащий, едва живой. — Ох, чёрт, — он со вздохом раскрыл рот, — Уилл, боже мой... Уилл застонал вокруг него. Застонал. Бёдра Майка тряхнуло. Этот звук прошёлся прямо в его позвоночник, заставил колени подогнуться, а дыхание застыть в горле. Он старался не завалиться вперёд. Старался стоять ровно. Но это было невозможно. Руки Уилла крепче обхватили его ноги. Удерживали его в равновесии. Удерживали его здесь. Майк закусил нижнюю губу сильнее. Теперь он стонал. Тихо, но безостановочно. Будто он разучился делать что-либо другое. Его бёдра подрагивали. Веки плотно сжаты. Уилл не останавливался. Он втягивал его только сильнее, сжимал рот плотнее вокруг, двигал языком— аккуратно прямо по кончику головки. — Ч-чёрт, я— Предупреждение, полный беспорядок вместо голоса, высокий, резкий и наполненный чем-то, что он не захочет признавать. Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком реально. Майк кончил с открытым ртом, ударяясь головой о стену. Рука заглушила звуки, когда он окончательно превратился в руины. Он даже не осознавал, что его трясло, пока всё не закончилось. Не осознавал, что Уилл был всё еще на коленях перед ним, тяжело дыша, сглатывая и нерешительно вытирая уголок рта рукой. Майк посмотрел вниз. И увидел его. Увидел то, как Уилл поднял взгляд в ответ— глаза распахнуты, с румянцем на щеках, с мокрыми губами. Будто напуганный тем, что Майк может вот-вот сказать. И тогда его будто ударило. стыд. Подобно ледяной воде в лёгких. Точно кто-то выдернул пол из-под его ног и оставил висеть в пустоте. Потому что случившееся ощущалось лучшей вещью в его жизни. И он не имел ни малейшего представления, что с этим делать. Его горло сжалось. Уилл медленно поднялся. Не говоря ни слова. Не встречаясь с ним взглядом. Грудь Майка поднималась и опускалась так быстро, что край раковины врезался ему под ребра. Его губы разомкнулись, будто он хотел что-то сказать— спасибо, возможно, или что мы блять только что сделали— но из него ничего не вышло. И тогда пошли слёзы. Он даже не почувствовал ничего, пока они не преодолели половину его лица. Тёплые. Глупые. Непрошенные. Уилл заметил. Конечно, он заметил. Майк отвернулся в сторону зеркала в попытке спрятать их, вытирая щеку рукавом, точно мог предотвратить правду. Однако Уилл всё еще был там. Не двигался. Словно не знал, нужно ли ему протянуть руку поддержки или отступить и уйти. — М-майк, — произнёс он мягко, запинаясь, голос дрожал. А Майк всё так же стоял. Всё так же не отводил головы от зеркала. Всё так же избегал отражения. — М-мне нужно идти, — говорит он, едва выдавливая звуки. Едва громче, чем выдох. Больше похоже на хрип. Горло саднит. Его голос ломается на последнем слове. Уилл вздрагивает. Он не пытается остановить его. Не двигается. Ничего не отвечает. Просто смотрит на него— застыв в полупрозрачном свете ванной, лицо бледное, губы приоткрыты, как будто если он произнесет хоть слово — разобьётся вдребезги. Майк не смотрит на него. Не может. Он поворачивается в сторону двери. Тянется к ручке трясущимися пальцами. Промахивается с первой попытки. Слишком сильно дрожит. Его молния даже не застёгнута полностью. И тогда— Он видит его в зеркале. Глаза Уилла. Покрасневшие. Мокрые. Сдерживающие слёзы точно так же, как Майк сдерживал стоны десять минут назад — всеми силами, что у него были. Они не падают. Пока нет. Но они там. Уилл дышит странно. Его челюсть сжата, словно он пытается не издавать звуков, пытается не выпускать это из себя. Майк замирает. Всё внутри него переворачивается, внутренности сжимаются, вина укладывается в нём поверх всего прочего. Он хочет сказать что-нибудь. Что угодно. Но он молчит. Сердце бьётся слишком быстро. Рот никак не открывается. И он всё еще чувствует их. Руки Уилла на его бёдрах. Влажный жар его языка. Шёпот его имени, произнесённого так, будто оно значило что-то. А худшая часть: ему это нравилось. Каждая секунда. То, как Уилл глядел на него, стоя на коленях, касался его, словно это было разрешено, словно они могли это делать. Словно это было нормально. И всё, что он чувствовал — насколько неправильно было то, что он не желал отказываться от этого. Так что Майк сглатывает с трудом, отводя взгляд. Он выходит за дверь. Бежит. И не останавливается, пока вечеринка не остаётся на расстоянии двух кварталов от него, пока единственный оставшийся шум не становится эхом голоса Уилла в его голове— “Майк...”

___________

Сначала Нэнси ничего не говорит. Только внимательно смотрит на него. Пытается сопоставить все детали, точно пролистывает годы воспоминаний и находит что-то, что упустила. Майк не может выносить этого молчания. В его груди тяжелеет, дыхание становится поверхностным. Он снова вытирает лицо, будто это поможет. Скроет, в какой беспорядок он превратился. — Я-я позволил ему сделать это, — он повторяет. Теперь голос ещё тише, виноватый, полный стыда. — Просто стоял там, и— давал ему касаться меня, Нэнси. Она сглатывает. Тяжело. Всё еще наблюдая за ним. — Он принуждал—? — спрашивает, колеблясь. — Нет, — выпаливает Майк, быстро мотая головой. — Нет, это было— всё было не так. Он спросил. Спросил, уверен ли я. И я был. Уверен. Но ты не видела, как он смотрел на меня, он выглядел разбитым, когда я ушёл. Нэнси медленно кивает. Её голос обретает спокойствие, но что-то ещё, что-то более мягкое пробивается из-под него—глубоко сестринское. Оберегающее. — Он скорее всего думает, что ты жалеешь. Майк не смотрит на неё. — Я жалею. Она одаривает его знающим взглядом. Словно она видит, что он врёт. — Правда? Майк открывает рот. Затем снова закрывает. Так ничего и не возразив. Нэнси спускается на одну ступеньку ниже, вздыхая. Теперь она ближе, но всё так же колеблется. Всё так же не уверена, насколько близко ей позволено подойти. — Хорошо, — она начинает мягко. — Тогда... получается, это не была ошибка? Из Майка вырывается звук— не совсем смешок, но и не совсем всхлип. — Была, — говорит он. — Но не из-за него. Из-за меня. Она слегка прищуривается. — Майк, я не понимаю. Если тебе понравилось...и ты не оттолкнул его...тогда почему— — Потому что я хотел этого, Нэнси ! — огрызается Майк. Громче, чем намеревался. Его голос отражается от стен, резкий и глухой. — Я хотел этого так сильно, потому что я педик! Я блять отвратителен, — он снова усмехается — горько, опустошённо. — Ты не видела меня. Ты не видела как я... позволил ему. Он обрывает себя, прижимая ладони к векам. Плечи содрогаются. В глазах влага. Нэнси молчит. — Я пришёл домой, — шепчет он после длинной паузы, — и мне казалось, что он всё еще касается меня. Вот, что пробуждает её. Не секс. Не поцелуй. Даже не имя. А это. Эта тихая боль в его голосе. Эта вина. Стыд. Тоска. Это желание. Тогда она это понимает. — Ты влюблён в него, Майк. Он замирает. Дыхание перехватывает, словно она выбила весь воздух из его лёгких. Она сказала это так просто. Так ласково. Будто это не был конец света. Он смотрит на неё— действительно смотрит — впервые с тех пор, как зашёл. Глаза широко раскрыты. Блестят. Точно кто-то вытащил его за шкирку из сна, поставив прямо перед зеркалом. — Нет, — говорит на автомате. Слишком быстро. Заученно. Однако даже он не звучит так, будто верит в это. Нэнси не спорит. Не настаивает. Только слегка наклоняет голову, голос мягкий, но ровный. — Да, влюблён. Рот Майка открывается и закрывается. Всё его тело пробивает дрожь — от веса того, что она видит, что она говорит. Он пробует снова, но слова не идут. Горло слишком сжато. Она продолжает. — Ты любишь его, и пытался игнорировать это, предотвратить, — говорит она. — Вот, что происходит. Вот, почему тебе так страшно. Это не была просто какая-то интрижка на вечеринке. Это был Уилл. Нэнси спускается с последней ступени. Теперь она стоит прямо перед ним, тихо и близко, руки по бокам, будто не хочет заставлять его чувствовать себя взаперти. Майк отворачивает лицо. Пялится на стену, точно она может проглотить его целиком. Дыхание неровное. Челюсть плотно сомкнута. — Я не хотел, чтобы так получилось, — шепчет он. — Я не планировал. Это— мы напились, и дверь была закрыта, и— — И он посмотрел на тебя, как будто хотел этого тоже, — договаривает за него Нэнси, мягко. Вот и всё. Майк кивает. Единожды. И этого достаточно. Потому что теперь он опять плачет. Не как раньше — не молча, не тайно. Он разваливается на части посреди коридора, плечи выдвинуты вперёд, словно пытаясь сделать его меньше. Словно если согнуться посильнее, правда не выплеснется из него. Сначала Нэнси не двигается. Только смотрит. Майк обхватывает себя руками, сжимая в кулаках ткань рубашки — пытается удержать всё внутри. Его дыхание — беспорядок. Резкие, прерывистые вздохи в перерывах между сдавленными рыданиями. Тело бьёт крупной дрожью. И всё ещё, Нэнси не спешит. Она знает его слишком хорошо. И она ждёт. Даёт ему ломаться на части, не пытаясь чинить и склеивать, даёт ему плакать, пока звуки не смягчаются — пока дрожь не стихает хотя бы чуть-чуть, достаточно для неё, чтобы вступиться и не быть отторгнутой. Тогда она делает шаг. Плавно. Осторожно. Обхватывает его руками в объятии. Майк не обнимает её в ответ сразу, но и не отстраняется. Вжимается лицом в её плечо, горячим и покрытым испариной от слёз, и он делает вдох, словно задерживал дыхание с того момента, как дверь закрылась за ним. И они стоят так очень долго.