now all we share is the moon

Минхо уходит. Через полчаса возвращается. Чувствует себя полным дураком. Джисон, сидящий на диване, вздергивает голову так резко, что стоило бы побеспокоиться за здоровье его шейных позвонков, но Минхо не станет — не в этот раз. Джисон медленно встает и движется в его сторону так опасливо, будто подбирается к дикому животному. — Минхо… Минхо поднимает на него взгляд и вдруг очень хочет расплакаться. Но не может. Он продолжает чувствовать себя дураком, потому что никогда прежде еще не уходил из дома после ссор. Может, он и правда немного напоминает дикое животное. Загнанное в угол и растерянное. Он вздыхает, дергая ручку входной двери вверх. На улице царит зябкое осеннее уныние и висит тяжелый густой туман — Минхо продрог до костей, выскочив в одной домашней рубашке, еще и покрылся неприятным липким слоем влаги. И все же это лучше, чем задыхаться в четырех стенах: его от них уже подташнивает. Они знают, как порой, оставаясь один, он сжимается в комок на просторном диване, пытаясь совладать с собственным телом и убедить его прекратить предавать хозяина. Знают, как часто Минхо сам себя уговаривает «дышать по квадрату» и как у него ни черта не получается. Помнят, как иногда он ходит среди них и с ненавистью сжимает дверные косяки, желая что-нибудь сломать. Они запоминают каждое обидное слово, которое рикошетит о них. Иногда громче, иногда тише. Эти стены знают о Минхо слишком много, и это осознание давит на него каменной плитой. Он замерз. Ему хочется согреться. — Минхо, — снова зовет Джисон. От надлома в чужом голосе Минхо сглатывает плотный ком в горле. Он ненавидит слышать его таким. — Прости меня. Пройти бы на кухню да поесть еще горячего супа — не зря ведь он полдня провел у плиты, готовя для них целый стол родной привычной еды? Ждал Джисона, торопился успеть закончить до его возвращения домой. С предвкушением составлял список продуктов накануне, чтобы сегодня вместе поужинать в тишине дома в честь их годовщины. Теперь даже смешно от того, сколько всего он успел себе напридумывать. Потому что Джисон не то что не озадачился их общим праздником — он попросту о нем забыл. Вот так просто. А потом сделал круглые глаза и весь напыжился, стоило Минхо с обидой упрекнуть его в этом. Почему-то это жалит даже сильнее, чем если бы он просто не придавал годовщине большого значения. Чужая рука цепляется за его ладонь. Движение крепкое, но боязливое, как будто Джисон сомневается, что может так делать, и от этого тоска расползается угрюмой кляксой где-то под ребрами. Мерзкое чувство. Одному лишь Джисону ведь и позволено так прикасаться. Почему он вдруг сомневается? — Минхо, — снова. Минхо трещит по швам, когда останавливается и делает глубокий вдох. — Посмотри на меня. Пожалуйста. У Джисона в глазах Минхо видит целый мир. Так было всегда, и даже спустя годы он не может в эти самые глаза, круглые и до глупого честные, насмотреться. От чужого взгляда щемит сердце: видеть в них боль и грусть ненавистно так же, как слышать их в его родном голосе. Минхо осматривает лицо Джисона: синяки под глазами, ставшие к вечеру ярче, и едва нахмуренные брови, растрепанную челку и покрасневшие губы. Похоже, действительно переживал, пока Минхо, которого он же сам и расстроил, шатался непонятно где, не взяв с собой ни документы, ни телефон, ни деньги. В груди неожиданно и слабо колется стыд. Не стоило убегать. Нужно было остаться и поговорить: это сэкономило бы им обоим немного нервов — Минхо не знает, что на него нашло. Он никогда не вел себя подобным образом. Джисон любит его — Минхо знает. Сильно и искренне — так же, как и он сам, — поэтому от прежней злости уже нет ни следа. Минхо никогда не умел действительно долго злиться на него. Ему просто… грустно. Невыносимо. И невыносимо грустно. Обидно. Досадно. Горько. Джисон любит его, но почему-то вдруг кажется, что этого может быть недостаточно. — Я очень, очень виноват перед тобой, милый, — говорит Джисон, не отводя взгляд. Он берет вторую ледяную ладонь Минхо в свою и потирает костяшки большими пальцами. — Прости меня, пожалуйста. — Проехали. У тебя было много работы, я понимаю. Такое случается, — отвечает он. А что тут еще скажешь? Джисон живет на своей новой работе, отодвинув остальное на второй план, и в какой-то степени его стремление твердо встать на ноги на новом месте действительно можно понять. Наверное. То, что это понимание приходит в ущерб себе — уже другой вопрос. В любом случае, последнее, чего Минхо сейчас хочется — это начинать ссору во второй раз. Он мельком глядит на электронные часы у телевизора. Вздыхает. — Этот день все равно уже закончился, так что… — Что ты такое говоришь… Нет, Минхо. Такое не нужно понимать, — отчаянно пытается спорить Джисон, перебивая, и сжимает ладони Минхо чуть крепче. — Я не… черт. Такого больше не повторится, хён-и, я обещаю. — Ладно. Он не уверен, как должен ответить, потому что не уверен, что чувствует на этот счет. Он одновременно верит Джисону и нет. Он вернулся со своей спонтанной прогулки, которая должна была помочь ему проветрить голову, но теперь правда чувствует себя еще большим дураком, чем до того, как выскочил за дверь. Не стоило начинать из-за этого ссору, не стоило убегать. Нужно было просто поговорить. Подыграть на секунду, выдернуть Джисона из нескончаемой вереницы дел и ненавязчиво напомнить о празднике, чтобы не портить им обоим настроение. Разве стоило это того? Он хотел бы не реагировать так остро, но не может, как ни старается. Быть может, он сам в этом виноват: слишком уж значительная часть его жизни завязана на Джисоне. Он занимает самое важное место в сердце Минхо, поэтому он надеется, что и для него в чужой груди отведено свое место. Может, он тут неправ, и эта ошибка в очередной раз грубо возвращает его на землю. Однако раньше это наоборот было источником силы: Джисон и любовь к нему. Благодаря им Минхо буквально становился бронебойным, непоколебимым, бесстрашным. Ради них можно было и в адское пекло, и в бездонный океан. Можно было пересечь хоть целый мир. Почему теперь вдруг кажется, что все становится иначе? — Можно я заглажу свою вину на выходных? — Джисон подступает на еще один крохотный шаг, и Минхо улавливает запах его парфюма и их кондиционера для белья. Так пахнет его дом. Он делает глубокий вдох, желая найти в этом запахе успокоение. Джисон воспринимает это по-своему, оказываясь еще ближе. — Ты же хотел сходить в поход с палатками в горы? Давай съездим. Я все организую. Хорошо? Съездим в то место, про которое ты показывал мне видео недавно. Минхо разжимает онемевшие от холода пальцы и выпутывает их из чужой хватки, отворачиваясь, и Джисон сразу перехватывает его за бока, неуверенно и невесомо, потому что не хочет давить, но и отпускать тоже. Минхо в клетке. Ему не сдались все эти поездки в горы, если они будут происходить вот так. Ему вообще, на самом деле, никакие и поездки-то не нужны — лишь бы Джисон о нем думал чуточку больше. Что-то не позволяет ему сказать об этом вслух: быть может, то остатки его гордости и независимости. Однако Минхо видит, с каким отчаянием пытаются заглянуть ему в глаза, и поддается. Поддается, потому что не может иначе и не хочет. Глупое сердце все решает за него. — Пожалуйста, не молчи. — Я очень замерз, — невпопад хрипит Минхо. Поход, горы, выходные — все потом. Все, о чем он может думать сейчас — это как липкий ночной холод все еще цепляется за его кожу. Минхо ловит чужой взгляд своим, надеясь, что его поймут, как и всегда. Обними меня, пожалуйста тоже так и не срывается с губ, но оно пока, к счастью, и не нужно. — Хён, — скулит Джисон, тут же притягивая его в объятия. Его руки оплетают Минхо так, будто он в любой момент может испариться, и Минхо цепляется за это чувство, как утопающий за единственный протянутый ему прутик. Кажется, будто в это мгновение все вновь ощущается, как и прежде: как родное, привычное и правильное. Он позволяет себе размягчиться в чужих руках и сильно зажмуривает глаза, пряча лицо у Джисона в плече. — Не уходи так больше, пожалуйста. Он кивает. — Я люблю тебя, слышишь? Прости меня. Он кивает еще раз. Едва слышно бормочет «я тебя тоже» в теплую шею и чувствует, как руки сжимаются на нем еще немного крепче. — Тогда обними меня в ответ, пожалуйста? — неуверенно предлагает Джисон. Минхо слишком устал, чтобы сопротивляться. Оставляя в покое ком в горле, потому что он все равно никуда не девается, он кладет ладони на чужие острые лопатки и медленно выдыхает. Чувство, как чужая грудь поднимается и опускается напротив, убаюкивает его. Чужое сердце задает ритм его собственному. Он стискивает руки сильнее, слышит тихое кряхтение Джисона над ухом, но никто из них еще долго никуда не двигается с середины комнаты. Даже когда руки начинают уставать от силы, с которой держатся за чужую спину, Минхо не ослабляет объятий. Теплеет. В этот раз Минхо уходит, но через полчаса возвращается. Джисон убеждает его все-таки устроить поздний ужин из всего, что он приготовил, и с таким искренним удовольствием хвалит всю еду, что Минхо впервые за вечер улыбается, пускай и совсем слабо. Он, может, и не умеет долго злиться на Джисона, но это не значит, что где-то глубоко внутри него не расходится очередная тонкая паутина трещин. Снаружи такие и не заметишь, но теперь одно неосторожное движение может раскрошить Минхо на множество мелких кусочков. Он чувствует это — чувствует приближение болезненного удара, но никак не может себя защитить. И это, пожалуй, пугает сильнее всего.

***

Минхо уходит. Но в конце концов возвращается спустя пару часов, потому что ему больше некуда идти. Его отсутствие даже никто не обнаруживает, но в этом нет ничьей вины. Ему просто иногда становится слишком тяжело находиться в этой квартире в одиночестве. Это происходит чаще, чем он бы того хотел. Минхо всегда ценил свою независимость. Джисон часто сравнивал его с котом: мол, такой же своенравный и сам себе на уме, самостоятельный, приходит и уходит, когда хочет; мол, любит находиться среди дорогих ему людей, но не обязательно будет при этом хотеть, чтобы его трогали. Джисон был в этом прав и удивительно чутко схватывал его настроение. Он мог оставить его отдохнуть в тишине и одиночестве, уходя в соседнюю комнату и дожидаясь, пока Минхо сам придет, а мог наоборот — завалиться на него всем весом, утянуть в кровать ради внезапных обнимашек и затискать до посинения, а потом вернуться к делам, как ни в чем не бывало. Мог просто тихо сидеть рядом на диване и заниматься своими делами, но позволять Минхо просовывать себе под бедро замерзшие пальцы ног, пока он что-то читал или смотрел. Они оба такими были, на самом деле. В смысле, оба были своенравными интровертами, оба умели и без слов понимать друг друга. Минхо давал Джисону пространство, когда оно ему требовалось, при этом оберегая его покой, и был рядом, когда знал, что это необходимо. Их отношения были похожи на идеально слаженный механизм, каждая деталь в котором была хорошо смазана и двигалась именно так, как должна. Может, как раз из-за этого чувства, которое возникло практически сразу же, они и сошлись так быстро и так серьезно. Друзья шутили, что после переезда в Штаты сразу же получат от них приглашение на свадьбу. Дарили дурацкие парные подарки, которые им обоим на самом деле нравились, даже если они кривили лица. Называли их одной фамилией. Да и они сами обращались друг к другу так, как обращаются лишь женатые. Они, как и все вокруг, тоже были уверены, что они — это раз и навсегда. Теперь эта мысль оплетается сомнениями в голове Минхо так же, как зарастает сорняками заброшенная цветочная клумба. Минхо скучает. Скучает по удушающим объятиям и дурацкому воркованию в ухо, которое было нужно, только чтобы его позлить. Скучает по тому, как Джисон все время вился у него под рукой во время готовки и втихаря таскал ингредиенты. Ему не хватает ласковых и игривых прикосновений между делом и того, как Джисон канючил, когда очень хотел уговорить Минхо на какую-нибудь очередную глупость. Просмотров фильмов плечом к плечу. Вечерних прогулок по городу по маршруту дом-кофейня-магазин-дом, которые они в шутку называли «свиданиями» даже спустя годы отношений. Совместных завтраков и ужинов. Сладкого тумана в голове после особенно долгих и неторопливых прелюдий, когда они могли целый вечер провести, как подростки в пубертате: переплетенные конечностями, румяные от предвкушения и жара между телами. Удивительно, скольких вещей может не хватать человеку, у которого на первый взгляд в жизни есть все: хорошая работа, хорошая квартира, хороший, талантливый, любящий и безумно красивый любимый человек рядом. Есть друзья и есть семья. У Минхо всё есть. Тогда почему же он больше не может почувствовать себя счастливым? Все медленно лишается смысла. Он все реже торопится домой, а в магазине каждый раз берет одинаковый набор продуктов, не размышляя, что бы интересного приготовить, потому что не против готовить на себя одно и то же. Он не отказывается от встреч с коллегами на выходных, потому что у него больше нет на эти дни планов с Джисоном. Дом с каждым днем почему-то все меньше ощущается, как дом, даже если он на деле никогда для Минхо таковым и не был, сколько бы денег на его обустройство он ни тратил. Дело не в стенах и полу. Они ничего дурного Минхо не сделали. Дело в том, где эти стены и пол построены. Чужая страна, чужой город, чужой язык — все вокруг чужое. И Минхо тут — тоже чужак. Одинокий, брошенный даже тем, кто громче всех обещал всегда быть рядом и был ему единственной опорой. Все друзья остались в Сеуле, и они устроили им такую прощальную вечеринку, что Минхо втайне от всех даже пустил слезу или две, закрывшись в ванной. Его семья и родительские коты — тоже. Он уволился из студии, в которой преподавал еще со студенчества. Начальник и коллеги жуть как не хотели его отпускать, да и ему самому было тяжело принимать это решение, но никто не пытался переубедить Минхо, стоило сказать, что он переезжает за любимым человеком. Начальник лишь завершил прощальную речь словами: «если вдруг надумаешь вернуться, тебе всегда здесь найдется место». «Я буду иметь это в виду», — воздушно ответил тогда Минхо, окрыленный скорым переездом. Он, признаться, даже не думал тогда о том, чтобы возвращаться. Зачем, если Джисона тут не будет? Все тогда казалось таким многообещающим: Джисону предложили контракт в звукозаписывающей компании, в которой он мечтал работать еще с юношества, и все благодаря его огромным усилиям. Начальник Минхо, теперь уже бывший, отправил рекомендательное письмо своему знакомому хореографу, заведующему танцевальной студией в Штатах, и тот ответил, что будет рад встретить такого профессионала в своем коллективе. Им предстояло переехать на другой край Тихого океана и начать жизнь с чистого листа. Вместе. Они вдвоем против целого мира. Конечно, Минхо нервничал. Сильно. Но ему ни разу не было страшно. Как ему могло быть страшно, если он собирался сделать этот шаг не один, а у Джисона от одних лишь мыслей об этом сверкали звезды в глазах? Он был счастлив, и Минхо был счастлив за него и вместе с ним. Был счастлив, что Джисон хотел видеть его рядом, даже когда жизнь возьмет крутой поворот в новом направлении. Был счастлив, что у него тоже появится возможность увидеть еще больше, научиться новому, раздвинуть собственный горизонт. Если Минхо вдруг сомневался и тревожился, Джисон всегда был рядом. «Вместе у нас все получится», — ласково бормотал он, заглядывая Минхо в глаза и целуя его костяшки. «Мы со всем разберемся по ходу дела, вот увидишь». Взгляд его был открытым и искренним, полным целой гаммы эмоций, и Минхо верил ему, как себе. Ну, правда, почему у них не должно было все получиться? У них любовь до гроба. Они друг другу — опора и поддержка. Как говорят: в болезни и здравии, в богатстве и бедности. Они столько успели вместе пережить, что Минхо действительно не знал, что должно произойти, чтобы их отношения прекратились. Расстаться — немыслимая, до нелепого далекая идея. Исключено. Просто невозможно. — Где ты, Джисон? Поначалу ведь и правда все было… как в сказке. Как в мелодраме, снятой в самых лучших традициях. Минхо до сих пор помнит, как Джисон, покручивая связку ключей на пальце, шатался по пустой квартире, которая только что стала их новым домом, и улыбался от уха до уха. Как он тогда притянул Минхо к себе, схватив за обе щеки, и поцеловал так, что у него даже закружилась голова и подкосились ноги. Они тогда столько времени потратили на походы в строительные магазины, чтобы вместе выбрать мебель и декор. Вместе ходили по району в поисках интересных вкусных мест. Вместе ломали голову над инструкциями по сборке шкафов и комодов. Вместе нежились под утренним солнцем в новой просторной кровати, в ней же занимались любовью под вечерними рыже-розовыми лучами, как в самых тривиальных киношных мечтах, и в ней же долго разговаривали перед сном, пока в окно заглядывал одинокий уличный фонарь, который был единственным источником света в этот момент. Минхо щурится, наблюдая сквозь стекло за тем, как золотистый закат расплывается в пурпурно-синее марево. Со вспышкой раздражения вовсе отворачивается от окна. Почему-то подобные закаты, встреченные в одиночестве, кажутся ему вселенской насмешкой. — В студии, — отвечает Джисон после того, как слышится два щелчка дверной ручки. Видимо, вышел в коридор, чтобы поговорить. — Ты время видел? Из динамика раздается шипящий вздох. Джисон наверняка сейчас ерошит волосы, как всегда делает, когда кто-то задает ему неудобные вопросы. А у Минхо к нему в последнее время только такие и появляются. Минхо даже не разделся — так и сидит в куртке на диване, гипнотизируя взглядом неоново-зеленые цифры на электронных часах у телевизора. Нос и кончики пальцев неприятно горят, отогреваясь после уличного холода. Он ушел подышать и проветрить голову в надежде, что по возвращении увидит дома Джисона. Даже оставил на плите свежий теплый ужин. Но когда вернулся, обнаружил лишь темную пустую квартиру. Опять. С каждым таким вечером, проведенным в одиночестве, он видит все меньше смысла во всем, что делает. На кой хрен он вообще старается? — Видел, — коротко отвечает он. — Прости, хён-и. Я не могу бросить работу сейчас. Зато ты спокойно можешь опять бросить меня, хочется с обидой ответить Минхо, но он этого не делает. Голос по ту сторону линии звучит расстроенно, и это всегда размягчает Минхо до непозволительного сильно даже в тех случаях, когда ему нельзя поддаваться. Как сейчас, например: когда горькое чувство сидит уже у корня языка, желая высвободиться. — Тогда ты мог хотя бы прочитать мои сообщения и ответить, что будешь поздно. Я ведь жду тебя. Почему тебя постоянно задерживают допоздна? — с грустью в голосе спрашивает он. Почему ты совсем не торопишься ко мне? Джисон молчит несколько секунд, прежде чем немного неловко отвечает: — Меня… никто не задерживает. Я сам остаюсь. Я не могу уйти, когда работа так хорошо идет. Я увлекся и не проверял телефон. — Ты бы мог брать работу домой вечером, чтобы я мог видеть твое лицо хотя бы немного чаще. Или вовсе приезжать домой и просто отдыхать. Со мной. Как будто твоя работа убежит, если ты оставишь ее на ночь, — и, сглотнув, добавляет: — Мне тебя не хватает. Я скучаю по тебе, Джисон. Молчание между ними повисает, как мокрая простыня на бельевой веревке: тяжело и неказисто. Такого раньше еще никогда не было, и Минхо неосознанно ежится, ожидая ответа. Он не любит чувствовать себя уязвимым и тем более подтверждать это словами, но это никогда прежде от него и не требовалось. Смазанный механизм, идеальные детальки, связь на грани телепатической и все такое. Оно раньше работало. Почему оно больше не работает? Почему темп Джисона теперь отличается? Его детали крутятся иначе, и это медленно, но верно выводит из строя весь механизм. Минхо никак не может под него подстроиться. Его это сводит с ума. — Прости, милый, — звучит из динамика чуть тише. Больше Джисон ничего не говорит. На фоне раздается хлопок, топот, какое-то бормотание. Минхо почти на все сто уверен, что сейчас услышит: — Мне нужно возвращаться. Прости, хён. Не высказать едкие претензии в этот момент стоит ему огромных усилий. Минхо хочет, правда, хочет — и накричать, и бросить резко трубку, и разбить об стену тарелку, и сделать все остальное, что делают актеры в образцовых драмах, но в последний момент почему-то останавливается. Он поднимает предательски защипавшие глаза к потолку и сильно прикусывает нижнюю губу. Он так не хочет ссориться. Ни по телефону, ни с глазу на глаз — никак не хочет, и ему тошно от поселившегося в нем желания скандалить. Раньше все было иначе. Он замерз и устал. Он просто хочет увидеть Джисона, но Джисон явно не разделяет его желание в полной мере. Минхо не хочет быть этим вечером один, но ему приходится. И при этом он даже не может услышать в ответ простое «я тоже скучаю». Минхо, блядь, обидно до жути, а он даже слова сказать об этом не может. — Ну, раз нужно, то иди, — бросает он в трубку наигранно безразлично. Тон ровный и спокойный — так и не скажешь, что он на грани слез. — Не буду тебя задерживать. — Хён… — вздыхает Джисон. Минхо отчетливо слышит нетерпение, и от этого злится. Как будто он уже устал выслушивать его недовольства. — Ложись спать без меня, ладно? Я скоро приеду. — Ага. — Ну, хён, — скулит он. Минхо слышит, как он возвращается в помещение, из которого недавно вышел, и понижает голос, когда продолжает: — Я люблю тебя. Что-то у Минхо в груди ёкает от этих слов. Джисон его любит — он знает. Он бы не говорил так, будь это иначе. Правда ведь? Но почему же тогда Минхо не чувствует в ответ привычного тепла? — Спокойной ночи, Джисон. Какая-то жалкая мелочная его часть чувствует удовлетворение от того, что он сбросил звонок и не дал Джисону ответить. Остальная же часть тонет в горечи. Минхо разогревает себе остатки вчерашнего ужина и ест, листая на телефоне короткие ролики. Пару раз порывается отправить что-то из них Джисону, но передумывает. У него нет настроения ни смотреть что-то из фильмов, ни слушать музыку, ни читать, поэтому он проводит остаток вечера в полной тишине этой дурацкой квартиры, особенно ярко ощущая свое одиночество. Умывшись, он просто засыпает на диване, так и не переодевшись в домашнее, потому что согреться у него не выходит, а сил в теле почему-то совсем нет. Сон получается поверхностным и беспокойным, но идти в спальню ему не хочется. Их кровать слишком большая для него одного и ощущается чересчур неудобной, когда ему приходится засыпать в ней без Джисона. Минхо — человек привычек, и от некоторых из них он никак не может избавиться. Он думает, что к чему-то пора привыкать заново, но уже по-новому. Минхо уходит. Он сбегает по вечерам, закончив с работой, потому что ему невыносимо находиться в этих стенах одному. Они давят на него и лишь убеждают, что в каком-то смысле Минхо действительно бросили. Джисон не знает об этом: его вообще почти не бывает дома до полуночи, а Минхо не желает рассказывать. Все эти изменения между ними — это жутко неправильно, и так никогда не должно было быть. Они всегда много разговаривали обо всем подряд: о серьезном и о глупом, о важном и бессмысленном. Любили лежать, каждый на своей общажной кровати, в полной темноте и обсуждать прошедший день и вообще жизнь, планы и цели на будущее. Разговоры всегда помогали разобраться в себе и их отношениях; благодаря им они выяснили, что их обоих тянуло друг к другу с самого начала, и многое другое друг о друге, не менее важное. Как бы сложно ни было начинать непростые разговоры, результат всегда полностью оправдывал все волнения. Теперь же Минхо будто каждый раз пытается пробить монолитную стену детским молотком с пищалкой — настолько бесполезными оказываются все его попытки вернуть их отношения к исходной точке. У Джисона «работа» и «важные встречи», у него «давай на следующих выходных» и «я буду занят» — прямо-таки образцовая неприступная крепость со своим откидным мостом и рвом с крокодилами, акулами, пираньями и кем-нибудь еще из хищников. Именно сейчас Минхо впервые за все это время становится действительно страшно, но рядом нет никого, к кому он мог бы прийти и попросить защиты и помощи. Он один — а Джисон его не слышит, как бы громко Минхо ни кричал. Спустя бесконечные недели подобной жизни он и в этом уже тоже смысла не видит. Какая разница. Но он все же возвращается, потому что идти больше некуда, и потому что скучает по Джисону каждый день, как верный пес. Даром что под дверью не лежит на его тапочках. Коты, с которыми его так часто сравнивают, может, правда своенравны и самодостаточны, но без любимого человека они тоже дичают и тоскуют. Джисон должен это знать, учитывая, сколько документальных фильмов о животных он успел посмотреть в своей жизни. Многообещающая сказка оказывается такой же хрупкой, как карточный домик. А радостное в ней — лишь предисловие. Хотя порой бывают главы получше. В них Джисон, наконец-то вернувшись домой, с кряхтением стаскивает Минхо с дивана и осторожно несет в спальню, осторожно раздевает и осторожно убирает ему челку с глаз, чтобы не цеплялась за ресницы. Каждое его движение такое осторожное, как будто он больше не уверен, как именно нужно с Минхо обращаться, и от этого ощущения даже немного мутит. Джисон ненадолго уходит — поесть и помыться, — а когда возвращается, устраивается у Минхо за спиной и крепко обнимает, прижавшись к его спине своей теплой грудью. Джисон целует его в голое плечо и шепчет: люблю, милый, прости, милый, спокойной ночи. Тело Минхо согревается, потому что привыкло так реагировать на Джисона, но внутри у него все постепенно покрывается ледяной коркой. Неправильно, неправильно, неправильно. Все это неправильно. С каждым разом он и в словах Джисона видит все меньше смысла.

***

Минхо уходит. Он не хочет возвращаться так скоро, но случай все решает за него. Джисон же иногда, похоже, даже не замечает его пропажи. Он вообще много чего пропускает мимо ушей и глаз: хлопки входной двери, взгляды исподволь, чужие слова. Минхо… всего, целиком. Как будто он теперь не больше, чем просто сосед в общежитии, с которым их не связывает ничего, кроме общей жилплощади. На такого можно не обращать внимание — и такой на подобное не обидится, потому что ему на тебя тоже все равно. Здесь-то и кроется загвоздка: Минхо, вроде как, не был «просто соседом в общежитии». Больше нет. Когда-то давно, когда у них все только начиналось… Хотя даже тогда Джисон никогда не относился к нему так. С самого первого дня между ними все строилось как-то по-особенному. Трепетно, внимательно. С любовью, спрятанной поглубже внутрь, под все слои кожи, мышц и костей, чтобы никто не узнал раньше времени, не добрался, не навредил. Куда оно, особенное, делось? Это Минхо виноват, что оно пропало? Что Минхо делает не так? Он вообще делает что-то не так? Взять на себя вину отчего-то проще, чем ткнуть пальцем в Джисона. Минхо легче подумать, что это он недостаточно старается соответствовать и поспевать, и что это он изменился, и поэтому Джисон перестал замечать его. Быть может, новый Минхо больше не привлекательный, не цепляющий. Он больше не возбуждает и не заставляет все внутри искрить, как было раньше. Может, Минхо просто перестал быть интересным и нужным. Смириться с этой мыслью было бы легко, если бы прямо перед его лицом не возникло непреодолимое препятствие. Об него-то все предположения Минхо невольно и разбились вдребезги. — Ты куда-то ходил? — стягивая наушники с одного уха, громко спрашивает Джисон с кухни, стоит Минхо хлопнуть входной дверью. Он поднимает на него взгляд от компьютера, но всего на несколько секунд. Уже проходя мимо, Минхо видит на экране открытый чат с его коллегами. Судя по всплывающим уведомлениям, работа кипит. — В зале был, — бросает Минхо и достает из холодильника бутылку воды. А ведь раньше они ходили вместе. Джисон говорит, что он слишком занят для этого, но Минхо знает, что он все еще ходит туда несколько раз в неделю — просто не с ним, а со своими новыми друзьями-коллегами. Минхо до сих пор задевает это. За все месяцы, что они живут здесь, Джисон так и не познакомил его со своим новым окружением, оправдывая это тем, что «они своеобразные ребята, и он не уверен, что ему будет комфортно оказаться с ними рядом». А когда он попытался узнать, в чем проблема совместных занятий в зале, услышал в ответ, что «Джисону удобнее ходить в зал поздним вечером, и он не хочет выдергивать Минхо с отдыха после работы». Все это хрень собачья. Сотни и сотни дурацких оправданий, которыми Джисон кормит его, вызывают у Минхо тошноту и отвращение ко всему вокруг: к этому дому, к его работе и к своей тоже, к друзьям Джисона, к себе. Он, блядь, устал от них. Джисон с головой в работе. Минхо это понимает, правда понимает. Джисон долго к этому шел, и он прикладывает все усилия, чтобы обосноваться на новом месте. Минхо и сам большую часть времени проводит в студии, дает групповые тренировки и индивидуальные, работает и просто тренером, и составляет хореографии «на заказ». Иногда ему тоже приходится заниматься этим дома, будь то доработки движений или просмотр всех необходимых материалов. Однако он все еще стремится к Джисону, несмотря ни на что. В конце дня хочет снова увидеться с ним и почувствовать его присутствие. Почему-то он все еще находит на него время и силы. Несмотря на плотный график, находит возможности радовать его и напоминать, что любит его. Почему Джисон не стремится к нему в ответ? Минхо пытается продолжать жить так, как они делали это раньше. Возможно, именно в этом и крылась фатальная ошибка, которую он допустил. Из-за нее он слишком отстал и остался один. Жить как прежде уже никогда не выйдет. Как же он устал. — А, точно. Как тренировка? Минхо опирается на кухонную столешницу и сжимает бутылку в другой руке чуть крепче, пытаясь унять легкую дрожь. Может, и хорошо, что Джисон не смотрит на него. Тогда он бы наверняка увидел, какой лихорадочный у Минхо сейчас взгляд. Хотя, возможно, он бы и этого не заметил. «Со мной сегодня попытались познакомиться. Этот парень в спортивном зале, довольно симпатичный, кстати, уже несколько недель как пялился на меня, а сегодня наконец подошел. Он был очень милым и сделал мне несколько комплиментов, а потом даже на свидание позвал. Я ему сказал, что у меня есть отношения, и он сразу отступил, но я увидел, что он искренне расстроился, представляешь? Мы еще немного поговорили, и оказалось, что он тоже иностранец, и что он тут тоже в итоге оказался совсем один. У него хорошее чувство юмора и приятный голос, и он так на меня смотрел, что мне даже немного неловко было. В конце он сказал, что если мне захочется поговорить с кем-то, то я всегда могу найти его в зале. А когда я спросил у него, с чего он взял, что мне это потребуется, он посмеялся и предупредил, что сейчас скажет дурацкую вещь, но, цитирую, он сказал, что я выгляжу слишком одиноко для человека, у которого есть отношения, и что если бы он был моим партнером, то на руках бы меня носил, потому что никогда еще не встречал таких привлекательных людей. И знаешь, что в этом самое страшное? Когда он еще раз напоследок спросил, точно ли я не хочу сходить выпить с ним кофе, я почти согласился. Я поплыл от парочки комплиментов в свой адрес, как подросток, у которого еще даже первого поцелуя не было». Вот, что хотел бы ответить Минхо. Раньше он без раздумий бы поделился историей о неудачном подкате с Джисоном, чтобы они посмеялись с этого. Джисон бы притянул его к себе с самодовольной ухмылкой, говоря на ухо что-нибудь слащавое о том, что заграбастал в свои руки настоящее сокровище. Что он чертов везунчик, что Минхо — его. Минхо бы вспыхнул с головы до ног под его руками, потому что это всегда было приятно до мурашек по коже: чувствовать себя таким любимым и желанным, ощущать такую жадность в чужих прикосновениях и словах. «Может, мне стоит тебя пометить, чтобы все знали, что ты мой», — такие пакости Джисон мог бормотать ему в кожу с самым нелепым томным лицом, прежде чем потащить в спальню или взять прямо там, где они были в этот момент. «Я тебя никому не отдам». «Ты мое все». Минхо слышал это все будто в другой жизни. Он уже практически не помнит, как на самом деле звучат подобные слова голосом Джисона, хотя всегда думал, что его голос — это то, что он как раз-таки никогда не сможет забыть, даже если ему попытаются стереть память. Не потому что он настолько уникальный или необыкновенный — потому что он уже вшит, вплавлен в каждую его клетку, в каждую его косточку. — Нормально, — он оглядывает чужую спину с такой тоской, будто еще немного — и она станет осязаемой и польется из него рекой. — Как обычно. Джисон лишь мычит что-то вроде «это отлично» в ответ. Минхо же стоит в ужасе: от ситуации, от собственной реакции, от мыслей, крутящихся в его голове, словно ураган. Из-за этого парня в спортзале Минхо мчался домой, как ошпаренный, потому что это — все еще единственное место, где он кое-как может почувствовать себя в безопасности. По всему телу щиплет вина и стыд, словно весь он — открытая рана, и Минхо не может от них отделаться до самой квартиры. Даже уже оказавшись дома — тоже. Ему так хочется вновь просто почувствовать себя любимым. Весь его вид, все его тело и каждое его слово, кричит об этом, а единственный человек, который ему нужен, не слушает. Минхо охватывает настолько жгучая обида, что ему кажется, будто он вот-вот сгорит, поэтому он трусливо сбегает в душ в надежде, что это поможет. Он трет кожу до красноты, желая избавиться от любых следов чужого на себе: от его лестных слов и задерживающихся взглядов, от его сладких обещаний; от предательской легкой истомы, возникшей внутри. Отчаяние заволакивает его сознание, когда жар не стихает. Все наоборот становится хуже, как будто вместе с верхним слоем кожи Минхо стирает с себя последний слой обороны, оставаясь совершенно беззащитным перед собственными чувствами. Его «хочу» под горячей водой превращается в «нужно», и он сильно прикусывает нижнюю губу, пытаясь вернуть себя на землю. Не выходит от слова совсем: все его мысли собираются в огромный товарный поезд, тронувшийся вниз с горы без тормозов. Когда Джисон последний раз прикасался к нему? Когда последний раз они действительно занимались любовью, а не просто по-быстрому перепихнулись перед сном? С последнего раза, когда Джисон был внутри, прошло уже как минимум несколько недель. Минхо не считал. С последнего раза, когда все его внимание доставалось одному лишь Минхо, когда каждое его движение было нацелено на то, чтобы доставить Минхо удовольствие — и того больше. Джисон возвращается, когда Минхо уже спит, и просыпается, когда Минхо уже уходит. В свободные дни он находит себе развлечения с кем-то из коллег, и лишь иногда он посвящает это время Минхо: сходить в кино, поесть попкорна из одного ведерка на двоих, или заказать домой доставку, чтобы под нее поиграть в приставку и посмотреть что-то. Тогда воздух между ними снова становится таким же, как раньше, только Минхо знает, что это лишь его упрямые попытки выдать желаемое за действительное. От их совместных вечеров осталась одна лишь оболочка, а за ней — пустота. Он тоскует. Так сильно, что впору выть волком и бросаться на стены, потому что это чувство раздирает и сжигает его изнутри. Может, если Минхо сам открыто предложит себя Джисону, он наконец увидит его? По-настоящему. Как раньше. Посмотрит на него со знакомым блеском в глазах и прикоснется с нетерпением в кончиках пальцев. Заклеймит Минхо и напомнит, каково это — быть его. Смывая мыльную пену, Минхо ведет рукой по собственному телу от шеи вниз, обводит живот и едва ощутимо касается члена, но даже от этого уже весь электризуется. Задрав голову и прикрыв глаза, он заводит руку себе за спину и медленно толкается внутрь одним, двумя, затем тремя пальцами. Растяжка никогда не приносила ему особого удовольствия, особенно когда он занимался этим самостоятельно, но сейчас, лишенный чужих прикосновений так надолго, он чувствует себя оголенным проводом, который отреагирует даже на прикосновение перышка. Раньше его всегда готовил Джисон, и от его ласк Минхо послушно плавился, как мороженое на солнце, еще даже до того, как они заходили дальше пальцев. Минхо не хочет, чтобы его любили другие. Всякие парни из спортзалов или бармены, у которых он сидит часами — не хочет. Он хочет, чтобы его любил Джисон — так, как раньше. Он истосковался по нему, как путник в пустыне по воде. И если придется так низко пасть, чтобы получить ее, он сделает это. Если это единственный способ обратить его внимание на себя, Минхо пойдет на это. Когда он возвращается на кухню в одном нижнем белье, Джисон сидит за столешницей на высоком стуле точно так же, как и полчаса назад: увлеченный происходящим у себя на экране с наушниками на голове. Он даже не замечает Минхо, приближающегося к нему. Не видит его лихорадочный румянец, расплывшийся аж на плечи и грудь, не слышит его тяжелых шагов. Возможно, именно поэтому Минхо застает его врасплох. Джисон смотрит на него огромными круглыми глазами, стоит стянуть с его макушки наушники и широко расправленной ладонью захлопнуть крышку ноутбука. — Эй… Высказать свое недовольство он не успевает, потому что Минхо хватает его за воротник толстовки и рывком притягивает к себе. Он с силой прижимается к его губам и толкается между них языком, чтобы поцеловать глубже. Джисон мычит, но позволяет ему сделать это. Минхо еще раз дергает его за ворот, чтобы стащить со стула. Джисон хватается за его локти, поддаваясь, и позволяет утащить себя в спальню. Позволяет уронить себя на кровать. Минхо садится на его бедра и наклоняется ближе, чтобы снова поцеловать. Только тогда, оперевшись на локти, Джисон смотрит на него: — Хён, я вообще-то был занят… — Твоя дурацкая работа подождет, — Минхо целует его, кусаче и резко, и Джисон под ним вздыхает, раскрывая губы навстречу. Минхо резво спускается на теплую шею, ведет носом по мерно бьющейся жилке: — Удели мне хотя бы немного своего времени. Он оттягивает пальцами воротник и проводит языком влажную полосу вплоть до впадины над ключицей. Джисон реагирует тут же, выгибая шею и обхватывая Минхо одной рукой, чтобы тесно прижать его к себе. Минхо проезжается по его паху своим, вдавливая Джисона в матрас и вынуждая опуститься лопатками на заправленное покрывало. Снова целует его до головокружения глубоко и задирает толстовку, пока не добирается до груди. Опускается ниже и поочередно облизывает его соски. Ощутимо втягивает в рот теплую мягкую кожу рядом, чтобы оставить на ней россыпь розовеющих следов. Джисон впутывает в его волосы пальцы и больно цепляется за влажные пряди, но Минхо только тихонько вздыхает, будто это самая приятная ласка. Он двигается еще ниже, целует мягкие линии пресса и обводит языком пупок, ведет носом по тонкой дорожке редких волосков дальше, пока не утыкается в резинку спортивных штанов. Он кладет руку на чужой пах и чувствует под пальцами твердый член, видит, как он натягивает тонкую ткань. Джисон выдыхает через рот и просовывает большие пальцы под резинку, замирая так. Словно спрашивая, можно ли ему сделать это. Минхо не уверен, что в его мироустройстве есть хоть что-то, что Джисону с ним сделать нельзя. — Хочу тебя, хён-и. Отсосешь мне? Он поднимает глаза, чтобы посмотреть на Джисона. Тот, уже подложив под голову подушку, внимательно следит за Минхо цепким, топким взглядом. Щеки розовые. Его грудь, покрытая мелкими отметинами, тяжело поднимается и опускается. Минхо, увидев это, вспыхивает пуще прежнего: это сделал он. Он все еще способен заставлять Джисона хотеть его. Может, он способен заставить Джисона и полюбить его еще немного. Минхо сам хватается за пояс его штанов и стягивает их вместе с нижним бельем. Снова опускается поцелуями по линиям косых мышц, целует аккуратные тазовые косточки — два поцелуя на левой и два на правой, — покусывает бедра Джисона, наблюдая за тем, как по смуглой коже расплываются вишневые пятна. Он хочет оставить на нем как можно больше следов, чтобы хоть что-то напоминало Джисону о нем. Чтобы они задержались на нем хотя бы на несколько дней. — Блять, — выдыхает Джисон, когда Минхо облизывает кончик его члена, лежащий на животе. Он пускает слюни и обводит головку языком, целует самый кончик, а потом одним плавным движением насаживается на член целиком. Одной рукой он массирует его яички, вторую держит у Джисона на ребрах, короткими ногтями царапая чувствительную кожу. Он чувствует, как напрягаются под его рукой мышцы, как чужие пальцы снова ласково вплетаются в его волосы и направляют голову чуть глубже, чтобы Минхо задерживался внизу дольше. Он послушно утыкается носом в бритый лобок, сглатывает прямо со стволом во рту; поднимается выше, облизывая венки и пропуская гладкую головку за щеку. Повторяет это снова и снова, прикрыв глаза, и слушает тихие вздохи и стоны Джисона. Мягкие, раскатистые — такие, которые пускают вдоль позвоночника разряды тока. Когда Джисон хватается второй рукой за покрывало под собой, Минхо отстраняется. Утирает губы тыльной стороной ладони и поднимает на него поплывший взгляд. — Хочешь остаться так или перевернемся? — хрипит Джисон. Он тянется к тумбочке у кровати, чтобы взять смазку. — Останься так, — Минхо больше любит, когда Джисон сверху, но сегодня он хочет оседлать его. Так Джисон сможет держать его и быть ближе, чем как-либо еще. Минхо торопливо сбрасывает с себя нижнее белье и снова садится между его разведенных ног. — Иди ко мне. Джисон берет Минхо за предплечья и тянет на себя. Он послушно скользит вдоль его тела своим, упирается руками по обе стороны от его головы. Джисон ерзает, приподнимаясь, чтобы опереться спиной на изголовье кровати, и подтягивает Минхо ближе за бедра. С оттяжкой сжимает его ягодицы, раздвигает половинки. Средние пальцы, все еще сухие и теплые, играючи касаются сжатого колечка мышц. Джисон целует его грудь и выдавливает смазку на пальцы. Немного разогрев, размазывает ее по ложбинке и сразу плавно толкается одним пальцем внутрь. Тут же вздергивает брови и задирает голову, чтобы с немым вопросом посмотреть на Минхо. — Я растянулся, пока был в душе, — шепчет он. — Чтобы не тратить время. — Было так невтерпеж? — хмыкает Джисон. Мягкая игривая ухмылка растягивает его рот, когда он сразу вводит два пальца и поглаживает горячие стенки внутри. Минхо вздыхает, расслабляясь, и хватается за его плечи, чтобы приподняться. Он подмахивает бедрами и немного дрожит, когда чувствует в себе еще один палец. Гулко мычит, когда Джисон намеренно скользит по простате с ощутимым нажимом. — Давай уже. — Еще чуть-чуть. Джисон снова принимается целовать его грудь и покусывать соски, медленно двигая рукой. Вторая его ладонь лежит у Минхо на пояснице, горячая, как тавро. Может, это оно и есть, и прямо сейчас Джисон выжигает на его коже свой собственный знак, еще более въедливый, чем татуировка. Минхо не против. Он хочет этого, как ничто другое. Такое клеймо он бы носил с гордостью. И все же он дергает бедрами, вынуждая Джисона вытащить пальцы. Сам берет смазку и обхватывает скользкой рукой его горячий член, сжимая под головкой. Приподнимается еще чуть-чуть, приставляет ее ко входу и, взглянув Джисону в глаза, медленно опускается на его член. Глаза у Минхо закатываются сами по себе. Губы размыкаются в немом стоне. Он раздвигает бедра еще шире, с силой вдавливаясь в Джисона. Все же жалобно стонет, откинув голову назад, и впивается ногтями в плотные плечи. Джисон шипит, когда Минхо сжимает его в себе раз, другой. Рука, лежавшая на пояснице, поднимается к лопаткам и подталкивает Минхо наклониться ниже. Джисон самозабвенно целует его, скользит по языку своим, цепляет зубами то верхнюю, то нижнюю губу, тихо вздыхает в чужой рот и ловит слабые стоны своим. Он обнимает Минхо обеими руками так крепко, что тот совсем не может двигаться, только елозить туда-сюда, и сам приподнимает бедра, чтобы оказаться еще глубже. Минхо хнычет, жмурясь. Джисон ослабляет объятия только тогда, когда Минхо начинает подниматься. Он грубо сжимает его бедра, оставляя пальцами белеющие следы. Минхо немного отстраняется. Он практически соскальзывает с его члена, а потом резко опускается до основания. Стонет сам и слышит, как стонет Джисон. Глаза его намертво приклеиваются к чужому лицу. Джисон все еще безобразно красив. Каждая его черта знакома Минхо до боли, и каждую из них он любит так, что щемит сердце. Он жадно рассматривает его поалевшие опухшие губы и пунцовые щеки, вглядывается в чернильно-черные глаза, не разбирая, где радужка, а где уже зрачок. Подбирает пальцами пару прядей челки, бережно отодвигает с лица. Запускает пальцы в его волосы, безбожно треплет их, прижимается к его губам с очередным отчаянным поцелуем, когда наконец находит неторопливый темп движений. Так он чувствует Джисона всем телом от и до. Его головка слегка цепляется за вход, когда Минхо поднимается, а когда он полностью опускается, то его раздирает от жара. Их скользкие от испарины и смазки тела трутся друг о друга, и Минхо задыхается, когда их соски соприкасаются. Они дышат друг другу в рот, и их теплое дыхание влажно оседает на коже. Он опускает руку вниз, обхватывает свой член, но Джисон отталкивает ее и направляет обратно в свои волосы. Минхо, прикусив воздушную улыбку, утыкается в его лоб своим и прикрывает глаза. Немного сдвигается, и со следующим движением член Джисона тягуче проезжается по его простате. Минхо прошивает спазмом, и он громко выдыхает, прогибаясь в спине. Джисон довольно мычит, покрывая поцелуями его шею. — Вот так. Джисон смотрит на него с голодом и желанием. Минхо готов расплакаться, вновь чувствуя на себе этот взгляд. Он проминается под чужими тяжелыми руками, как влажная глина, и каждой клеточкой старается впитать всю жадность их прикосновений. Как будто это последний раз. Возможно, так и есть. Возможно, именно поэтому на его глазах все-таки наворачиваются мелкие дрожащие слезы. Минхо этого не хочет. Он никогда не хотел, чтобы с Джисоном что-то было в последний раз. Минхо все равно смотрит на него в ответ, приоткрыв губы. Его следы на чужой груди уже немного поблекли, и он хочет вновь пройтись по ним, чтобы сделать ярче. Чтобы хотя бы они остались наверняка. Но сейчас он только захватывает волосы Джисона в кулаки и тянет, чтобы он поднял голову. Не дает задать никаких вопросов. Снова заглядывает в его сверкающие бездонные глаза и целует, что есть мочи, вдавливает нос в его щеку и вылизывает рот, медленно, почти лениво раскачиваясь на нем. Старается запомнить его черты не только глазами, но и собственной кожей. Каждый изгиб, каждую морщинку. Его мышцы дрожат от напряжения. — Я люблю тебя, Джисон, — шепчет он, и горло будто сдавливает невидимая рука. Слезы одинокими дорожками расчерчивают его пылающие щеки, высыхая на полпути, но он упрямо не отводит взгляд, хоть ему и безумно страшно. Он так его любит. Так сильно, так отчаянно, так глубоко. До самых потаенных уголков своей души любит. Джисон наверняка тоже любит его. Минхо знает — иначе он бы не держал его так, не смотрел на него так. Не тянулся так за его поцелуем и не изламывал так брови от удовольствия. — Люблю тебя, хён-и, — вторит его мыслям Джисон. Он широко расправляет ладони на его спине и прижимает еще ближе, еще жарче. Сам толкается глубже. Минхо жалобно стонет, чувствуя, как тело предает его. Как его предает разум. Джисон как будто в этот момент тоже чувствует, что это конец. Вес собственных слов ложится и на его плечи тоже. Этого недостаточно. Больше нет. Его любовь Минхо лишь душит. Обрезает ему крылья, не давая взлететь. Вынуждает оставаться рядом, надеясь на заслуженное поощрение в конце пути, но так и не дает Минхо того, в чем он так отчаянно нуждается. Джисон с головой не в работе — в своем новом мире. Новая должность, новые коллеги, новый опыт и новые впечатления, и все это в новом городе и новой стране. Его жизнь бьет ключом: он сотрудничает с артистами, которыми долгое время просто восхищался, и бывает на мероприятиях, о которых раньше только читал статьи в интернете. Его дни и недели расписаны надолго вперед, и он несется дальше без оглядки. Создается впечатление, что он намеренно набирает такую скорость, чтобы оказаться как можно дальше от своей прошлой жизни. Его мир изменился. Все оттенки в нем теперь выкручены на максимум, а палитра из десятка цветов расширилась до нескольких сотен. Джисон и сам тоже изменился. В его новом мире для Минхо места попросту не осталось. Да и по цвету он теперь выбивается: слишком уж тусклый на фоне всего остального. Джисон любит его, но теперь это больше похоже на привычку, на крепкую привязанность к ушедшему. К чему-то прямиком из прошлого. Как старые фотографии в фотоальбоме, который ты иногда достаешь из коробки, чтобы полистать затертые страницы, а затем убираешь обратно, до следующего раза. Минхо не хочет, чтобы его любили другие. Он хочет, чтобы его любил Джисон — так, как раньше. Но «как раньше» уже больше никогда не наступит. Минхо слишком долго цеплялся за свое эфемерное «как прежде, как раньше, как всегда», а Джисон все это время стремглав мчался вперед. Они оказались слишком далеко друг от друга. И теперь Минхо его не нагнать, как бы он ни старался. Джисон впечатывает ему в кожу «люблю» снова и снова, будто засаживает в мышцы крючки, сам того не подозревая — Минхо, жмурясь и сжимаясь, кончает, так и не прикоснувшись к себе. Он всхлипывает, прикусывает губу, дрожит в объятиях Джисона и совсем не чувствует жара удовольствия, который всегда растекался по телу лавой после оргазма. Узел внизу живота лопается так резко и сильно, что это приносит боль. За ней наступает физическое облегчение, но его сердце будто прижимает чугунной гирей. Открывая глаза, он видит лишь туман слез. Минхо расслабляет онемевшие кулаки, выпуская волосы Джисона из хватки, пытается сквозь дымку рассмотреть его лицо. Хнычет от чувствительности, от озноба, охватившего тело, от тоски, заливающей подреберье. Только лишь благодаря мышечной памяти опускает ладони на его шею и обнимает, поглаживая большими пальцами щеки. Целует его, но в этот раз неглубоко. Губы его на вкус соленые. Он отстраняется, вжавшись в чужой лоб своим. Джисон толкается в него сам еще раз, два, три, на мгновение задерживается внизу, а затем резко подается вверх и кончает глубоко внутрь, сдавленно простонав. Они замирают так на какое-то время. Вспотевшие и липкие, разгоряченные и одновременно оба совершенно разбитые. Минхо кажется, что они сейчас так далеко друг от друга, как еще никогда прежде не бывали. Лишь спустя бесконечные минуты Джисон осторожно елозит под бедрами Минхо, выскальзывает из него и отстраняет от себя, чтобы встать. Минхо падает на кровать, как безвольная кукла, которой перерезали ниточки, и чувствует, как семя Джисона медленно стекает по его бедру. Он не двигается. Не двигается, даже когда Джисон возвращается и выверенными движениями вытирает его между ног влажным горячим полотенцем. Он покрывается мурашками, когда чужие пальцы невесомо гладят его по плечу до самой кисти, и лишь тогда поднимает ослабевшую руку, чтобы поймать Джисона, пока он снова не ушел. Их глаза встречаются на несколько долгих секунд. Он стоит над ним, не шевелясь. Лишь растерянно приоткрывает губы, все еще покрасневшие по краям и опухшие. — Обними меня, пожалуйста, — тихо просит Минхо.

***

Минхо уже долго плутает. Он остается в гнетущей тишине их квартиры и обводит ее неторопливым, почти отсутствующим взглядом. Впитывает каждый угол и изгиб. Запоминает, как солнечный свет попадает в комнату и расчерчивает ее на неровные куски. Взмахивает рукой, наблюдая, как мелкие подсвеченные пылинки разлетаются в разные стороны. Готовит еду. Лепит по привычке на контейнеры стикеры «съешь меня». Разбирает стирку. Сортирует счета за квартиру. Пишет заявление на увольнение из танцевальной студии. Оплачивает билет в один конец до Сеула. Пишет список вещей, которые нужно не забыть взять в ручную кладь. Пишет бывшему начальнику. Пишет друзьям и родителям. Протирает влажной тряпкой запылившийся чемодан, который достал с самой верхней полки гардероба. Пора возвращаться домой. Хотя он теперь не уверен, что есть его дом. Квартира, доставшаяся от родителей, в которую он вложил много сил и денег, чтобы полностью обустроить ее под себя? Может быть. Минхо думает, что сможет так ее назвать довольно скоро, ведь ее он всегда любил. Но его домом столько лет был Джисон… а теперь, пакуя первый чемодан, Минхо впервые осознает, что это уже давно перестало быть для него правдой. Минхо уходит. И на этот раз возвращаться он не планирует. Но, может, однажды. Может, однажды Джисон вновь позовет его, как один лишь он умеет, и тогда Минхо подумает о том, чтобы вернуться.