Не уходи

После сцены, даже небольшой и надуманной, как в этот раз, коридоры гостиницы оглушают гробовым молчанием. Белые стены, позолоченные вензеля на перилах, стеклянные безжизненные лифты, плотный ворс ковра под подошвой. Дима наступает и не слышит себя. Дима не чувствует себя. Диме кажется, что он больше не существует. Он знает, что это просто тупая истерика, которая иногда случается после таких громящих поражений – только истерика молчаливая, заколоченная глубоко внутри. Все кричит, запертое в белой хлопковой комнате ребер, колотится, дергает походку в разные стороны. Дима останавливается, опирается рукой о стену, переводит дыхание, чуть не роняет подушку, дурацкая подушка, выбросить ее, что ли. Злость накатывает и отступает волной, оседая колотящейся болью в висках, – и внутри снова тишина. Ни горечи, ни ярости, ни обиды, ни слез. Так бывает, так просто бывает. После сильного удара всегда есть момент, когда кажется, что в тебе ничего не сломалось. Хочется упасть и уснуть, можно прямо здесь, не зря же персонал свой отель разве что языком не вылизывает, Дима максимум простуду подхватит из-за кондиционеров, которые здесь никогда не выключаются. Тем более и подушка под рукой имеется, подушка, моя подушечка… Дима моргает и понимает, что действительно сейчас вырубится. Надо идти, к себе в номер, спрятаться, укрыться, зализать раны, переждать момент, когда эмоции вернутся – переждать желательно там, где никто не сможет его увидеть, чтобы потом не было мучительно стыдно. Ни ему, ни случайному пострадавшему. За дверьми везде голоса, громкие или тихие, бормочущие, успокаивающие. Дима знает их все, Дима перед всеми ними виноват. В очередном номере тихо, ни дыхания, ни шевеления – и вдруг что-то врезается в стену у двери с таким грохотом, как будто в самого Диму врезается, и Дима подпрыгивает, притискивая подушку к груди и пряча голову в плечи (хотя казалось, что после матча ее оттуда и не вынимал). – Сука, заебали, долбаебы! Я же… Они меня… Даня. Хорошо, что после матча Влад его взял на себя, за собой, увел, укрыл ото всех, никому не позволяя приблизиться к его больному, кровоточащему, уязвленному самолюбию. Терпел крики и упреки, расцеплял пальцы, утирал слезы. Дима не представляет, как Влад с таким Даней справляется. Дима бесконечно благодарен ему за возможность никогда этого не представлять. Вот и сейчас он вздрагивает и просто идет дальше: голоса, голоса, мимо, как шум воды, как нарастающий голос моря, как огромная волна. Уйти и укрыться. Дверь поддается под ладонью. Дима заваливается к себе в номер, быстро скидывает кроссовки, стаптывая друг о друга подошвы, кидает подушку на тумбочку в прихожей, что-то сшибает – он снова забыл оставить тумбочку пустой для случая, если проиграет и придется запускать подушкой куда попало, он так не планировал проигрывать сегодня. Когда-нибудь он научится просчитывать все варианты наперед, когда-нибудь он станет умнее. – Привет, а ты чего тут? – Где? – Ну… тут. – Это так-то мой номер. Или хотя бы внимательнее. Мирик смотрит удивленно, но не раздраженно и не зло, совсем без неприязни. Уже переоделся в домашнее – в свое, – джерси висит на спинке стула, штаны убраны в шкаф, кроссовки… а где кроссовки? Наверное в прихожей, как Дима мог не заметить? А впрочем – мог, как и всегда, когда дело касалось Мирика. Сначала мог не замечать, потом мог не говорить, так было проще. Так проще. Было. На лице Мирика – вежливая терпеливость, как к случайному позднему гостю, которого никто не приглашал, а выгонять его – это марать руки, голос, нервы, столько проблем. Дима не хочет больше быть ничьей проблемой. Но все равно остается стоять на месте. – Я это… – бормочет он себе под нос. – Номера перепутал. – Я заметил. – И еще у тебя дверь оказалась незапертой. Ты, наверное, забыл закрыть. – Наверное да. Мирик ужасно терпеливый, и это бесит: Дима предпочел бы, чтобы его выставили отсюда, прежде чем он натворит делов. Тем более что внутренняя анестезия медленно проходит, и в животе начинает что-то ныть, остро и надсадно. Пересыхает во рту, мерзнут пальцы – Дима смотрит на них с недоумением. – У тебя тут холодно. – Мне нормально. Мне нормально, одному, без тебя, в своем тихом холодном номере. Уходи, тебе здесь не рады. Мирик, пожалуйста, разве так сложно произнести это вслух? Дима пытается закусить щеку изнутри, чтобы не стучать зубами, но мешают брекеты. Мешают намного больше, чем хотелось бы: из-за них сложно говорить, сложно думать, сложно дышать. Руки вдруг становятся огромными и неуместными, эти дурацкие неповоротливые руки с закоченевшими пальцами. – А ты… – Дима ищет, за что зацепиться взглядом, чтобы не смотреть на Мирика, но не существует ничего интереснее Мирика, поэтому Дима просто стоит и пялится на него, как баран. – Ты когда улетать собираешься? – Не знаю, – отвечает Мирик. И вдруг добавляет: – Я еще толком даже не знаю куда. Дима хватает ртом воздух. Пытается не таращиться, но таращится все равно. Ему срочно нужна новая порция обезбола или анестетика, он ради этого даже (наверное) готов снова вдрызг проиграть перед огромной зубастой толпой. Потому что в момент, когда они проигрывают, Мирик еще рядом, еще часть их, еще часть его самого. А теперь Мирик не знает, где окажется после выселения. Они не говорят об этом вслух – по крайней мере, стараются не говорить. Замалчивают фразы, отводят взгляд. Носятся с Мириком как со стеклянным: Мирик, осторожнее, Мирик, аккуратнее, Мирик, ты не мог бы… Не доставлять нам проблем, – остается недоговоренным, скрывается за хлопнувшей дверью кабинета, сквозит между строчками контракта. Когда слухи утекают из закрытых комнат, хлопать дверьми становится сложней. Теперь на Мирика смотрят – но с сожалением, говорят – но с осторожностью, и Дима ненавидит всех этих людей, потому что Мирик не заслуживает ни сожаления, ни осторожности, Мирик сильный и стойкий, металлический, видели, как он исполнял на Бласте, когда вы все списали его со счетов? Так что пойдите на хуй со своими сожалениями и осторожностями, просто пойдите на хуй, если вы не способны молча его поддержать. Так Дима думал, но ни разу не сказал вслух. Брал пример у Лени и просто отшучивался, отмахивался, отказывался об этом говорить. Отказывался расставаться с Мириком. И вот сейчас, оказавшись один на один с ним и с его проблемой – я не знаю, где я буду завтра, с вами или без вас – он совершенно к этому не готов. – Не говори так, – просит он. – Как? – Так. Правду. Давай хотя бы один день обойдемся без нее. Просто вдвоем, ты и я, возможно в последний раз, на одной стороне, в одном номере, без сложным тем и смыслов. Просто ты и я. Мы ничем не рискуем: между нами никогда не было ничего компрометирующего. (Между нами уже ничего не будет. Это сказать вслух не сложно – невозможно. Мирику это не надо, Диме это (не) надо, у него отношения, карьера на взлете, ему эти сложности никуда не уперлись. Они скоро разъедутся, разлетятся, расплывутся, по разным городам, возможно даже континентам. Дима не переживает за Мирика – тот справится, не может не, – он переживает за себя без Мирика, он не знает, как это пережи(ва)ть. Пальцы холодные, еле послушные – на это многое можно списать. Но вряд ли тот факт, что они касаются пальцев Мирика в осторожном просящем жесте: пожалуйста, прикоснись ко мне, я так устал быть с тобой, но без тебя, я правда так устал, но как быть совсем-совсем без тебя я пока просто не представляю. Пальцы касаются боковой стороны ладони Мирика, безвольно висящей, и в местах соприкосновений становится горячо. Бросает в пот. Дима выдыхает и чувствует, что даже дыхание становится обжигающим, расправляет легкие, как пламя. На мгновение ему кажется, что это решит любые их проблемы, отменит принятые решения, откатит к точке сохранения – к той точке, где рука касается руки и от этого становится жарко. Но потом Мирик открывает рот: – Что ты делаешь? – спрашивает он. Совершенно спокойно. Так же спокойно, как спрашивал, что Дима делает в его номере, так же, как говорил, что ему нормально. Одному, в холоде. Без Димы. Когда Дима поднимает на него взгляд, на лице Мирика бесстрастное равнодушие, понимание и приятие, с одним только “но”: я все понимаю, но мне это не нужно (все, что до “но”, принято вычеркивать). Губы почти незаметно кривятся, но Мирик не прогоняет и не окунает в презрение – Мирик дает понять, что Дима ему не нужен, без слов. Слишком вежливый, чтобы послать Диму вслух, слишком спокойный, чтобы кричать и беситься от признания, слишком уставший, чтобы размениваться на жест, которым можно сбросить чужую руку со своей руки. Слишком невероятный, чтобы Дима мог в него не вляпаться. – Извини, – говорит Дима, совсем без голоса, горло перекрывают слезы. Так красиво его еще не отшивали, ему не на что жаловаться. Но все равно внутри все встает огромной неподъемной волной воздуха и обломков – эта комната, это место рядом с Мириком, не островок безопасности вдалеке от чужого горя, как он думал, это око бури. Говорят, еще никто не выбирался из него живым. – Ничего, – отвечает Мирик. – Ничего страшного. Спокойно и безразлично. Ровным, ни к чему не обязывающим тоном. Как до Димы, как во время слов Димы, как будет после него. Присутствие Димы ничего не меняет в его жизни. Хорошо, что Дима додумался вести себя прилично все то время, что они проводили вместе. Плохо, что умудрился все испортить напоследок. Дима набирает полную грудь воздуха…) …и смаргивает соленую пелену с глаз. Комнату затягивает влажной дрожащей мутью. – Эй? – зовет Мирик. – Дим, ты чего? И это так странно. Он не спокойный, совсем не спокойный, он звучит взбудораженно и сцеживает звуки сквозь зубы, как бывает, когда он волнуется или злится – Дима знает про него это и еще миллион подробностей, способных испортить ему жизнь. Например, что Мирик ненавидит, когда к нему прикасаются. Но тут сам оказывается рядом, кладет ладонь на плечо, сжимает ощутимо, с претензией. – Что-то случилось? Я что-то не то сказал? От его кожи идет ровное сухое тепло – неудивительно, что он так легко выживает в этих минусовых температурах. Удивительно, что сам Дима от этих перепадов еще не пошел трещинами. Или пошел, сложно понять: ему горячо и холодно, ему больно везде, ему так глупо быть собой в этой секунде и в этой комнате, в которой Мирик о нем переживает, а он ревет и не может ответить ничего путного. – Нет, ты тут не при чем. Просто я… Накрутил себя, идиот, придумал, что у нас ничего не было – а у нас ничего и не было, но я додумал, что и не будет, потому что я тебе неинтересен. Хоть я и знаю, что это правда, но я впервые до конца додумал эту мысль про тебя и себя и расстроился, не обращай внимания, я дебил. Дима отворачивается, точнее пробует: рука Мирика все еще лежит у него на плече, и отвернуться совсем – значит уйти из-под его прикосновения, а уходить не хочется. Поэтому Дима просто стоит на месте и мотает головой из стороны в сторону, стараясь спрятать от Мирика свое медленно отекающее от слез лицо. Но и это становится невозможным, когда Мирик шагает ближе, выдыхает так, что Диме кипятком его дыхания обдает кожу на лбу. – Дим? Что я сделал? – Ничего, честно. Ты вообще молодец. Если бы ты был молодцом чуть поменьше, возможно, я бы тоже ничего не сделал. Не втрескался в тебя, как минимум. Всем было бы легче. Намного легче, чем сейчас, когда Мирик стоит близко, пахнет дезодорантом и проточной водой – успел сходить в душ после вылета, пока у остальных были силы только на то, чтобы сходить с ума. Диме нравится в нем эта способность закопаться в простые дела и среди них медленно приходить в себя, не впадая в истерики; Дима будет очень сильно по ней скучать. Дима уже начинает, хотя они стоят так близко, что Дима слышит запах энергоса на его губах. Это отвлекает, и рука на плече отвлекает тоже – Дима вспоминает, как прикасался к Мирику всего полминуты назад (не прикасался никогда), и чем это для него закончилось. Слезы собираются под ресницами и жгут глаза. – Ты из-за вылета так расстроился? – пробует Мирик снова, тем осторожным ласковым тоном, который случается исключительно редко и из-за которого Дима тут сейчас совсем слетит с тормозов. – Если из-за вылета, то… Дима мотает головой – мотает неосознанно, потому что куда проще списать все эмоции на это дурацкое поражение, никому ничего не придется объяснять, но Дима сегодня сам себе враг, – и Мирик озадаченно затыкается на полуслове. Топчется неловко рядом, облизывает нервно губы – Дима слышит это и заходится мурашками. Это все ужасно, совершенно ужасно, если не сказать что полный пиздец: запах Мирика, голос Мирика, его руки и интонации, его обеспокоенность, аромат его губ и тепло кожи – у Димы кружится голова. И бежать ему некуда из этого шторма. Поэтому он кладет ладонь на руку Мирика – не так, как кладут, когда хотят оттолкнуть или отбросить, а тяжело, с нажимом, пальцы повторяют контур чужого запястья; жмурится, смаргивая слезы, и поднимает на Мирика лицо. Глаза у Мирика огромные и беспокойные, черная блестящая вода, длинные тени от ресниц ложатся на скулы, губы закушены – Дима вспоминает, сколько раз они с пацанами читали, как в тиктоке девочки-фанатки пищат с его внешности, и ржали при этом как кони. В какой-то момент, правда, стало совершенно не смешно. Ресницы, пушистые, как у девчонки – действительно, все именно так; они вздрагивают, когда Дима крепче стискивает запястье Мирика в пальцах, а следом прижимается к тыльной стороне его ладони щекой, тихо и умиротворенно, слишком очевидно, но уже без разницы, пусть Мирик пошлет Диму по-настоящему, он так устал бегать от всего этого, бегать от Мирика, и в итоге добегался до того, что Мирик убегает от него сам, погоняемый контрактом. И если Мирик напоследок узнает, что Дима от него подтекает чердаком – что ж, пускай, может в будущем не станет снова улыбаться при встрече и звать с собой на завтраки тоже не станет. Со временем Дима даже научится без этого жить. Но пока Мирик только вздыхает, растерянно моргает, распахивает губы – и молчит. Смотрит, лицо прозрачное, почти испуганное. Ждет. Не отнимает руку, не делает шаг назад, не говорит “мне нормально” тем голосом, который остудил воздух в этой комнате. Просто смотрит и ждет. Когда Дима прикасается губами к его костяшкам, у Мирика поднимаются волосы на руке. Он вздыхает рвано, толчком расширяются зрачки, на щеках дрожат ресницы-тени. Дима думает, что этого не может быть, просто не может быть, наверное, он упал в обморок от перегрузки или все-таки уснул в коридоре в обнимку с подушкой, потому что закончились последние силы. Нет другого объяснения, почему Мирик все еще стоит рядом и смотрит так, что у Димы сердце бьется под кадыком. – Дим? – зовет он вполголоса; от ударов пульса крошатся ребра. – Не уходи, – все-таки просит Дима, глупо и бесполезно, шмыгает носом и жмурится, потому что щекам холодно от слез. – Не уходи, пожалуйста. Лицо Мирика сминается, как лист бумаги, складываются морщины между бровей, опускаются уголки глаз, вздрагивают губы. Он смотрит на свою ладонь, зажатую между плечом Димы и его щекой, потом Диме в лицо, потом снова на руку. Вторая ладонь ложится Диме на талию, и Дима ощущает, как она дрожит. Тогда он тянется к Мирику уже по-настоящему: касается пальцами волос на затылке, тащит к себе – Мирик приникает без сопротивления, обнимает за спину обеими руками, вцепляется в джерси на пояснице. Утыкается лицом Диме в шею, и влажное сбитое дыхание начинает дробно стучать о кожу, пока Мирик не запечатывает его насовсем, прижимаясь губами под скулу в коротком поцелуе, а потом снова прячется лбом в выемку над плечом. Так много дыхания, запаха, воздуха; Дима слышит далекий клацающий звук, и с запозданием понимает, что это кровь стучит у него в голове. Неповоротливые согревшиеся пальцы прочесывают волосы Мирика, короткие и колючие; Диме нравилось, когда они были подлиннее и вились, и Мирик тогда был смешной и нелепый с этими кудряшками, хотя, если оглядываться, Мирик нравился ему любой и как будто всегда. Жалко только, что Дима не смог тогда зарыться в его волосы, наверняка такие же мягкие на ощупь как и на вид. Хотя если попросить Мирика снова их отрастить… Наверное, Диме можно теперь о таком просить – и от одной только мысли об этом становится тепло в животе. Дима всхлипывает, утирает глаза кулаком и укладывает подбородок Мирику на плечо, прижимаясь так близко, что слышно, как Мирик неровно и влажно дышит, стараясь себя не выдавать. – Если что, – говорит Дима в потолок, – я реву не из-за поражения. Мирик хмыкает и шумно сглатывает, перебирает пальцами складки его джерси. – Я понял уже, – отвечает, когда справляется с голосом. – А ты? – Тоже не из-за этого. – Ну и хорошо. Мы прям молодцы. Мирик щекотно смеется ему в шею. И все действительно становится хорошо.