День за днем (one day at a time)

Джош просыпается один, в своей постели, с болью меж бедер и в горле. Рот открыт, и он напустил слюней на подушку. Он морщится от вида мокрого пятна и перекатывается на спину. Тянется к теплому телу рядом с собой и слишком поздно вспоминает, что Вульфа нет. Прошлая ночь стала еще одной в длинной череде среди безликих, безымянных незнакомцев, которых Джош приводил к себе домой, занимался сексом, а затем выгонял. Задолго до рассвета. Так Джош поступал и раньше; до Вульфа таковой была его жизнь. Однако сейчас он чувствует себя отвратительно. Грязно. Как будто он кого-то подвел. Но Вульф никогда не узнает об этом. А даже если узнает — не имеет права обижаться. Может, у него и были свои причины, но Джош раскрылся, пригласив его на гала-ужин, а тот даже не потрудился отправить короткое сообщение, что не придет. Джош никогда раньше не приглашал никого на праздничные мероприятия, так что рядом с ним не должно ощущаться так пусто. Тем не менее, получая награду, он мог думать только о том, кого не было рядом, и что могло быть настолько важным, чтобы пропустить гала, не предупредив его. Впервые за много лет Джош по-настоящему открылся в отношениях — и потерпел неудачу. Вульф решил, что не может доверять Джошу. А Джош? Не уверен, что прямо сейчас способен доверять Вульфу. Мысль грозит испортить и так уже неприятное утро, поэтому Джош приподнимается на локтях и обводит взглядом свою темную спальню. Несмотря на идеально заправленную постель — серые, цвета голубиного крыла, простыни скомкались вокруг него — ночь снова была беспокойной. Он редко помнит свои сны; остаются лишь смутные ощущения — будто легкие наполняются водой и кто-то кричит его имя. Занавески приоткрыты; на пол и изножье кровати падает светлый треугольник, серебристый и тусклый. Джош пытается сглотнуть, и боль в горле усиливается. Парень, который был здесь ночью — кто-то из группы по йоге, может быть, Брэд? — ушел где-то после полуночи. Джош настоял. Занимать сексом и спать вместе — совершенно разные вещи. (После Вульфа он ни с кем не проводил всю ночь.) Ему не понравилось, как Брэд потянулся к его шее еще до того, как они все обсудили; они даже не сняли обувь, а уже вовсю целовались в прихожей Джоша. У Брэда были тонкие пальцы, изящные кисти рук, но Джош чувствовал в них скрытую силу; он видел блеск в глазах, ясно говоривший о том, что Брэду хочется быть грубым. А грубость — это хорошо, грубость прогонит мысли о Вульфе прочь, поэтому, когда тот, застонав Джошу в рот, поинтересовался по поводу контроля дыхания, Джош не стал возражать. Его догадка оказалась верной: Брэд был каким угодно, только не нежным. Но именно этого и хотел Джош, даже нуждался и умолял в тот момент. Сейчас, в это неприятное утро, он просто чувствует себя грязным. (И жалеет, что не проснулся рядом с Вульфом.) Джош придвигается к краю матраса, спускает на пол ноги и поднимается. Спина ноет, и приятная боль между ног становится слегка менее приятной, но Джош не из тех, кто сдается или падает обратно в постель лишь потому, что им что-то не нравится. До ванной комнаты рукой подать, и свет включается автоматически, едва Джош заходит внутрь. Яркий свет заставляет его резко втянуть воздух сквозь зубы — он вздрагивает и заслоняет глаза ладонью. Едва привыкнув, он смотрит в зеркало. Всю шею покрывают синяки. Это не первый раз, когда у Джоша остаются синяки после перепихона; для него это просто очередной вторник. Все нормально, пока он может скрывать эти свидетельства под рубашкой или брюками, чтобы не вызывать ненужного беспокойства у коллег. Такими, по крайней мере, были старые правила. Его правила до Вульфа. А теперь он и сам не знает, чего хочет, о чем думает и как ему вообще вести себя на работе. Не помогает и то, что синяки такие яркие. В более поэтические моменты — как сказал бы его отец — Джош думал, что следы, остающиеся после игр с удушением, похожи на ожерелье. Эти же выглядят так, будто его схватили за горло и сжали пальцы. Отметина, где печатка Брэда врезалась в кадык, стала темно-фиолетовой; синяки по бокам шеи, куда с трудом дотягивались изящные пальцы Брэда, уже приобрели желто-зеленый оттенок. Воротник рубашки не сможет скрыть все полностью, а давление от галстука будет лишь натирать, раздражая кожу, от чего та припухнет и покраснеет. Если Вульф — да, тот самый Вульф, который смотрит глубже; Вульф, который сразу схватывает главное; Вульф, который в два счета раскусит значение этих следов — если он их увидит... Джош просто не знает, как ему быть. Но если он увидит их и никак не отреагирует — будет в сто раз хуже. Джош смотрит на синяки и думает, что прошлая ночь, возможно, была ошибкой. Однако далеко не первой и уж точно не последней. Он снимает боксеры и заходит в душ, включает воду и, не дожидаясь пока она нагреется, засовывает голову под струи. Джош стирает следы прошлой ночи, пока кожа не становится розовой. Затем выходит из душа и начинает вытираться. Краем глаза Джош видит фиолетовые отпечатки пальцев на шее, будто клейма. Единственный человек, который может его пометить — Вульф, но этого не случится. Такое никогда не произойдет. Эта мысль преследует его от ванной до гардероба. Джош одевается быстро и эффективно: сначала свежее нижнее белье, затем любимая рубашка (серо-голубая), выглаженные брюки и чистые носки. Он перекидывает через шею галстук и поворачивается к зеркалу, чтобы поправить его, и дыхание тут же перехватывает. Самые краешки отпечатков пальцев Брэда выглядывают из-за воротника; едва заметные, если не знать куда смотреть, но для Джоша слишком очевидные. Вульф обязательно увидит. И обязательно поймет. Джош не в силах вздохнуть. Но паника — давняя подруга, и он давным-давно научился с ней жить. Вместо того чтобы сдаться и позволить ей поглотить себя, Джош с силой прикусывает язык — до боли; так сильно, что зубы прорывают кожу, наполняя рот медным привкусом крови. Стискивает челюсти, сжимает кулаки и позволяет себе злиться вместо того, чтобы страдать, потому что с первым он умеет справляться, а со вторым — нет. Почему Вульф его бросил? Почему не мог просто довериться? Негнущимися пальцами Джош вслепую завязывает галстук. Требуется несколько попыток, несколько промахов, и с каждой неудачей свербение под кожей становится сильнее и злее. В четвертый раз скользя пальцами по мягкому шелку, Джош прерывается с громким «Черт!» и опирается ладонями о деревянную раму ящика для галстуков. Однако слово звучит не громче скрипучего шепота. — Черт, — повторяет Джош, на этот раз более решительно. Ему нужно быть в больнице чуть больше чем через час, а он практически потерял голос. И все потому, что сгоряча решил, будто позволить практически незнакомому человеку душить его — отличная идея. Все потому, что он хотел, чтобы было больно, и не думал ни о чем другом. Джош сжимает в руках футляр для галстуков, зажмуривается так сильно, что под веками пляшут разноцветные пятна, и напоминает себе, что голосовые связки восстановятся, синяки сойдут, и он со всем справится. Всегда справляется. Если в глубине души он и мечтает, чтобы рядом был тот, с кем можно обо всем этом поговорить — тот, кто посочувствовал бы ему, подливал вино каждый раз, когда бокал пустел лишь наполовину, выхватил бы телефон и заблокировал номер Брэда, и просто слушал бы его, практически не осуждая его дурацкие решения, — об этом никто и никогда не узнает. Вот только после расставания с Вульфом ушла и Кэрол, и теперь у Джоша, по сути, никого и не осталось. У него никогда не получалось сближаться с людьми. Он отказывается признавать, что ему одиноко, независимо от своих чувств сегодня утром, но, возможно, было бы неплохо, чтобы рядом был кто-то больше чем знакомый. Несбыточная мечта. Джош длинно выдыхает, опустошая легкие, открывает глаза и вновь смотрит на себя в зеркало. Синяки никуда не делись. Темные круги под глазами тоже. И боль в груди все еще на месте. Желание позвонить и сказать, что заболел, чтобы весь день провести жалея себя и смотря какую-нибудь муть по телевизору, сильнее, чем когда-либо прежде. Но Джош отказывается лгать и убегать от случившегося, поэтому он выпрямляется во весь рост, поправляет галстук и выходит из дома. Первая, кто замечает синяки — медсестра Флорес. Она рассеянно бормочет приветствие, идя рядом с ним по коридору, слишком занятая историей болезни пациента, чтобы обращать внимание на что-то еще, но лишь до тех пор, пока ее взгляд не падает на фиолетовые пятна, и вот тогда она резко вздыхает сквозь сжатые губы. Джош не обращает на это ни малейшего внимания, продолжая идти. Он поднимается по лестнице, избегая лифта; последнее, что ему сейчас хочется — оказаться в тесноте среди полудюжины незнакомых людей и коллег. И явно не тогда, когда у него все еще чешется кожа, болит горло, и он ощущает себя грязным. Ему почти удается добраться до своего кабинета. Почти. Как только он с ключом в руке тянется к дверной ручке, в коридоре раздается знакомый голос Кэрол. — Эй! Николс! Погоди! В этот момент Джош мог бы притвориться, что не услышал ее; он мог бы открыть дверь, войти в кабинет и захлопнуть дверь за собой до того, как подойдет Кэрол, и им никогда не пришлось бы вести этот разговор. Но Джошу одиноко, и именно поэтому, поколебавшись, он недостаточно быстро закрывает дверь. Она успевает просунуть носок туфли в узкое пространство между дверью и косяком — достаточный зазор, чтобы впиться в Джоша взглядом. — На меня, — решительно заявляет она, — не произведет никакого впечатления, если ты захлопнешь дверь перед моим носом. У него никогда не получалось противостоять Кэрол. Он впускает ее. — Кэрол… — начинает он. — Я знаю, почему ты избегаешь меня, — перебивает она, — и поверь мне, я не хочу принимать чью-либо сторону в этой холодной войне из-за разрыва отношений, но это? — она жестом указывает на них двоих. — Сейчас игра в молчанку закончится, Джош. Мне нужна твоя помощь, и ты мне ее окажешь. Джош моргает, застигнутый врасплох. — Я? — Ты, — подтверждает Кэрол. Без напора, просто как данность, с которой не поспоришь. — С... чем? Кэрол закрывает за собой дверь кабинета Джоша и прислоняется к ней спиной. Поджимает губы. Поднимает подбородок и встречается с ним взглядом. — Возможно, ты слышал, что меня отправили в административный отпуск. Джош слышал. Но каким-то образом забыл, в суматохе собственных проблем. Теперь он чувствует себя эгоистичным засранцем. — Да, — говорит он, смущенно потирая затылок. Вся решимость улетучивается, и он прислоняется бедром к столу. — Конечно слышал. Что-то смягчается в ее взгляде, когда он с легкостью признает свой провал, но она не колеблется. — Мне нужна твоя помощь: напиши, пожалуйста, рекомендательное письмо для медсовета. Уверена, ты сможешь подтвердить, что во время наблюдения за случаем Элисон Уитэкер мои действия были корректны и соответствовали профессиональным стандартам. — Конечно, — тихо, но искренне соглашается Джош. Кэрол — самый близкий друг, и он сделает все, что в его силах, чтобы ее не лишили лицензии. — Я... э-э... — он морщит лоб, пытаясь придумать, как бы получше выразиться, — я объясню им, что обстоятельства были экстремальными, и она преследовала тебя, а не наоборот, и... Кэрол поднимает руку, и Джош замолкает. — Мне не нужно, чтобы ты это делал, Джош. Этим вопросом я уже занимаюсь. Просто… — она наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, — …подтверждение, что я не облажаюсь снова? Что это был единичный случай. — Конечно, — повторяет Джош в третий раз, кивая. — Все, что тебе нужно. Наконец, выражение ее лица смягчается. Она не улыбается, ее руки, плечи и шея по-прежнему напряжены, но на этом все. — Спасибо, Джош, — тяжело произносит она. — Это много для меня значит. — Я не знал, что у меня был выбор, — пожимая плечами, с легкостью говорит Джош. Кэрол невнятно усмехается и опускает голову, глядя себе под ноги. — Извини, если я немного отвлеклась… — она неопределенно жестикулирует. — Не волнуйся об этом, Кэрол, — машет рукой Джош. — У тебя и так забот по горло. — Да уж, — соглашается она и снова поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. — Кстати, мне жаль, что у тебя с Вульфом что-то происходит, — продолжает она. — Из-за всего случившегося у меня не было возможности сказать, но я рядом если нужно, Джош. — Тебе, — говорит Джош, — и без этого есть о чем беспокоиться, — он натягивает на лицо улыбку и игнорирует воротник рубашки, натирающий синяки. — Я в порядке. Кэрол приподнимает бровь и многозначительно опускает взгляд на его шею. От тяжести этого взгляда Джошу хочется убежать и спрятаться. Но он не делает ни того, ни другого. — Со мной все будет в порядке, — заверяет он. — Уверен? — мягко, по-доброму, спрашивает Кэрол. Она открывает рот, с секунду обдумывает свои слова, затем, запинаясь, произносит: — Эти отметины… — Они ничего не значат. Это ерунда. — Не похоже. Джош чувствует, что он на грани; на волосок от того, чтобы сорваться, сломаться, рассыпаться в ничто. — Ну, так оно и есть. Кэрол поджимает губы. Джош проводит пальцами по волосам и говорит: — Просто... забудь об этом, Кэрол, — просьба не озвучена, но ему кажется, что он передает ее одним лишь выражением лица. Этого достаточно, чтобы она вновь прижалась спиной к двери его кабинета; слегка сжатые губы выдавали намек на беспокойство. — Ответь мне на один вопрос, Джош. Он закрывает глаза, но не говорит «нет». — Их оставил не Вульф, да? — Нет, — с горечью усмехается Джош. — Это был Брэд. Брови Кэрол сходятся на переносице. — Брэд? — эхом отзывается она. — Кто такой Брэд? — спрашивает она, кривя губы в отвращении. — Просто знакомый, — вздыхает Джош. — И… — Кэрол приглядывается к синякам и усмехается, — ...ты позволил ему проделывать с собой такое? — Кэрол, — предупреждающе произносит Джош, тут же напрягаясь. — Ладно, ладно, — она вскидывает руки в известном жесте капитуляции. — Я молчу, молчу, — она склоняет голову набок; ее боб покачивается, словно выражая сочувствие. От этой комбинации у него щемит в груди. — Все наладится, Джош. Вульф придет в себя. Джош не утруждает себя ответом. К счастью, Кэрол, кажется, все понимает. Она опускает подбородок в знак прощания, поворачивается и выскальзывает из его кабинета. У Джоша сегодня нет операций, только консультации и послеоперационные наблюдения, поэтому большую часть дня он может оставаться в своем кабинете, где его не увидит никто, кроме пациентов. Он не прячется. Джош служил во флоте. Он повидал войну, бывал в боях. Он не прячется. Так или иначе, но пребывание в своем кабинете по вполне законным причинам имеет дополнительный бонус: позволяет оставаться вдали от Вульфа и его небольшой армии интернов, следующих за ним по первому зову. Как только кто-нибудь из них увидит его синяки, они доложат Вульфу, и тогда… Джош на самом деле не знает, что тогда произойдет. Он не хочет обсуждать это с Вульфом. Он также не хочет, чтобы Вульф узнал обо всем и пришел поговорить. Это, по мнению Джоша, послужило бы сигналом тому, что он должен был понять несколько недель назад: это конец. Их отношениям пришел конец. Джош еще не готов смириться с этим знанием. Поэтому он остается в своем кабинете, эффективно и без проблем справляется со всеми запланированными встречами, добирается до кафетерия и обратно, не сталкиваясь ни с кем из них. Проблемы начинаются, когда Джоша вызывают на консультацию к прикованному к постели пациенту в неврологическом отделении. Его вызывает не Вульф, а один из интернов, доктор Нэш, но когда Джош приходит в палату, никого из них там нет. В этом нет ничего странного. Одна из медсестер рассказывает ему о проблемах пациента — мистера Мендеса — и показывает снимки. Операция простая, по крайней мере, в том смысле, в каком операции на головном мозге вообще можно назвать простыми, но она должна полностью решить проблемы мистера Мендеса. Джош как раз начинает объяснять пациенту всю процедуру, и тут распахиваются двери. В палату стремительно входит Вульф, белый халат развевается позади, за ним спешат интерны, стараясь не отстать. Он общается с ними, используя тот властный тембр, который нравится Джошу гораздо больше, чем он когда-либо показывал, и резко жестикулирует, перенимая идеи стажеров, стимулируя их думать глубже и шире. Джош застывает на месте, прерывая предложение на полуслове. Он не может вспомнить, о чем говорил. Сейчас он способен думать лишь о напрягающих бицепсах Вульфа под халатом, о движении его карих глаза, о слегка не идеальной прическе — явно проводил по волосам пальцами, — и о бороде, которая касалась его щеки, и… Доктор Кинни замечает Джоша первой, округляет глаза и тут же переводит взгляд на Вульфа. Джош, честно говоря, не знает, в курсе ли интерны. Даже если они и не знают, что произошло между ними, или кем они были друг для друга, они знают, что что-то точно было. Или узнают сейчас. Вульф прослеживает взгляд доктора Кинни, устремленный на Джоша, и запинается на следующих словах. В его глазах что-то вспыхивает. И Джош в ту же секунду понимает, что Вульф видит выглядывающие из-под воротника синяки, по тому как его лицо тут же становится пустым, все эмоции стерты. Точно такое же выражение было на лице Вульфа, когда он разорвал их отношения. Джош держится стойко и не отступает ни на шаг. Он пришел сюда, чтобы выполнять свою работу. Вульф также должен делать свою. Их отношения продолжались всего несколько недель. По любым нормальным меркам, это называется интрижкой. А затем все закончилось. Сейчас они продолжают жить каждый своей жизнью. Вот как развивается их история. Джош сглатывает и демонстративно отворачивается от Вульфа. Он откашливается, моргает и переводит взгляд на мистера Мендеса, который с неким подозрением смотрит то на него, то на Вульфа. — Итак, — говорит Джош. — Операция. Возобновляя объяснения, Джош краем глаза отслеживает Вульфа. — Мы называем эту процедуру супраорбитальной краниотомией, — говорит Джош, — хотя иногда ее называют надбровной краниотомией. Вульф подводит своих интернов к пациенту на соседней койке. — Это потому, что мы делаем разрез в области брови. Через него мы можем получить доступ к гипофизу. Доктор Кинни приступает к описанию проблем, с которыми столкнулся другой пациент Вульфа. — Это минимально инвазивная операция, — говорит Джош, слегка повышая голос, чтобы его было слышно, — и, если операция пройдет как ожидается, у вас практически не останется шрамов. Вульф начинает кивать, слушая объяснения доктора Кинни, но Джош ощущает на себе его взгляд. Чувствует внимание Вульфа. И игнорирует. — У вас есть какие-нибудь вопросы? — спрашивает он мистера Мендеса. Краем глаза Джош видит, как Вульф отходит от пациента, извиняясь перед доктором Кинни за то, что прервал ее, и снимает очки. Поворачивается лицом к Джошу. Тот напрягается. Однако, когда Вульф подходит, он смотрит не на Джоша, а на мистера Мендеса, и на его лице появляется что-то похожее на сочувствие. — Кто-нибудь объяснил вам, в чем именно проблема, мистер Мендес? — Э-э-э… — мужчина, далеко за сорок, находится здесь только из-за своей растерянности и головной боли, моргает, смотря на Вульфа. — Нет?.. — Хм, — говорит тот. Каким-то образом, даже этот короткий звук до краев заполнен осуждением. — Понятно. — Я, — натянуто произносит Джош, стараясь сохранить самообладание, — как раз объяснял мистеру Мендесу, что... — Ты рассказывал об операции, — обрывает Вульф, приподнимая бровь и многозначительно глядя на Джоша. — Никто даже не потрудился объяснить мистеру Мендесу, зачем она ему вообще нужна. — Это, — говорит Джош, — не моя обязанность. — Разве я утверждал это? — возражает Вульф. — Нет, — отвечает Джош сквозь стиснутые зубы. Потому что... это правда. Но по ощущениям, вину возлагают именно на него. — Нет, ты не утверждал. Вульф, кажется, воспринимает это как победу, и поворачивается к мистеру Мендесу с теплой улыбкой на губах. — Итак, мистер Мендес. У вас так называемая киста кармана Ратке, — он произносит каждое слово медленно и четко, убеждаясь, что пациент понимает, и мистер Мендес наконец медленно кивает. — Эта киста — врожденное образование. Она и есть причина ухудшения зрения, головных болей, спутанности сознания… Все это из-за нее. Джош, однако, уже заметил изъян в объяснении Вульфа. — Вы вообще знаете, что означает киста? Вульф бросает на него острый взгляд. Но мистер Мендес смущенно качает головой, и теперь Джош засчитывает себе крохотную победу. — О, — Вульф хмурится. — Простите, мистер Мендес. Я… должен был предположить. — Что ж, — говорит Джош, выпрямляясь во весь рост, совершенно не обращая внимания на пристальный взгляд Вульфа, остановившийся на его горле и синяках, и на помрачневшее выражение его лица. Это непрофессионально — выяснять отношения прямо перед мистером Мендесом, пусть даже их конфликт и останется незамеченным для большинства. — Учитывая, что я объяснил суть операции, я оставляю вас на попечение доктора Вульфа, мистер Мендес, — он не в состоянии выдавить из себя улыбку, поэтому просто кивает. — Операция назначена на завтра, на десять утра. Я и моя команда будем завтра в девять и начнем вас к ней готовить. Не дожидаясь согласия мистера Мендеса, Джош поворачивается и направляется к двери. Однако за спиной он слышит быстрые шаги Вульфа по кафельному полу, который пытается его догнать, не позволяя сбежать. Джош ускоряет шаг. Вульф тоже ускоряется; в отличие от Джоша, тот готов даже бежать по больничному коридору. Джош — нет. Только в экстренных случаях. Так что, хотя ноги Джоша, возможно, и длиннее, Вульфу удается его догнать. И схватить за руку. Джош с рыком вырывается из хватки, но… … Маневр Вульфа все же заставляет его остановиться. Он стоит посреди больничного коридора, дыша тяжелее чем следовало бы после нескольких метров быстрой ходьбы, и пристально смотрит на Вульфа. Вульф, с широко открытыми глазами, смотрит на него в ответ; губы слегка приоткрыты, будто не ожидал, что все зайдет настолько далеко. Джошу это не нравится. Не нравится то, что делает Вульф. Не хочет он этого противостояния; уж точно не хочет, чтобы оно произошло посреди больничного коридора. Не хочет, чтобы о нем сплетничали. Не хочет ссориться. Не хочет проигрывать. И не хочет ни в чем признаваться. Вульф виноват в том, что их отношения потерпели крах. Поэтому Джош ощетинивается и выпаливает: — Здесь, Вульф? Серьезно? Мы сделаем это прямо здесь? — Мы ничего не делаем, — парирует тот. — Ты прав, — говорит Джош резким, как бритва, голосом. — Мы ничего не делаем. Один лишь ты, — он скрещивает руки на груди и выпрямляется; расстояние в десять сантиметров кажутся ему щитом. — Я занят, Вульф. У меня дела. У меня есть работа, и к тебе она не имеет никакого отношения. Ноздри Вульфа трепещут, глаза сверкают. Но затем он переводит взгляд на шею Джоша, снова натыкаясь на синяки, и гнев возвращается. Он сжимает ладони в кулаки. — О, поверь, — с горечью говорит Вульф, — я вижу. У Джоша щемит в груди. Но он не может проявить слабость. Не сейчас и не здесь. Поэтому он насмешливо фыркает; звук получается резким даже для его собственных ушей. Разворачивается на каблуках и стремительно уходит. На этот раз Вульф не следует за ним.