Лу

Лондон ревел. Дождь не просто лил — он хлестал, будто намеревался стереть город с лица земли. Зонты выворачивало наизнанку, и они плясали чёрными кляксами. Сквозь запотевшие очки плыли зебры на перекрёстке. Гарри бежал. Под курткой он крепко прижимал к груди папку, такую надутую и тяжёлую, что казалось, это она, живая, болела у него вместо сердца. Давно разрешавший дорогу светофор замигал зелёным, и порыв шквалистого ветра швырнул Гарри на переход. Он бежал и бежал под аккомпанемент разъярённых сигналов, как вдруг кто-то крикнул — не то водитель, не то прохожий, — потом что-то взвизгнуло, ослепило его вспышкой света, и Гарри как из ведра окатило ледяной водой. Успел, подумалось ему, но когда бежать осталось всего ничего — спасительный островок тротуара, бордюр-ступенька, — он оступился. Ботинок скользнул по мокрому камню, видневшаяся сквозь туман линия горизонта покосилась… На голом инстинкте Гарри вскинул руки, и лодыжку пронзила боль. Должно быть, он подвернул ногу, но не упал. Гарри — не упал. Упала папка. Бумаги взметнулись, точно стая напуганных птиц, и тут же рухнули под стеной дождя на мокрый тротуар. Документы разлетелись: часть унесло ветром, часть потонула в луже. Кое-что прижала подошва пробегавшего мимо мужчины в наушниках, а потом разорвал каблук безразличной женщины с сигаретой в зубах. Лодыжка зашлась тупой пульсацией, когда Гарри растерянно посмотрел вокруг исподлобья. Никто не обернулся, никому не было дела. Руки дрожали от холода. Хромая, опираясь ладонью о прилипшую к бедру штанину, он принялся собирать бумаги — вслепую, быстро, пока ещё можно было что-то спасти. Сердце билось в горле. — Чёрт, чёрт, чёрт, — суетясь, шипел Гарри. Наплевав на всё, он упал на колени. Вот лист с подписями опекунов. Вот расчётная справка из клиники. Вот… — Похоже, вы потеряли нечто ценное, — произнёс голос. Он был низкий и бархатный, этот голос, слишком спокойный для накрывшего Лондон апокалипсиса. Гарри вскинул голову и взглянул на мужчину, который нависал над ним длинной тенью. Высокий, узкий в плечах, с бледной, как у мертвеца, кожей — и зонтом-тростью, грациозно покачивающимся в руке. Раздался хлопок, и незнакомец опустился на корточки, укрывая и себя и Гарри куполом этого зонта. Его с виду дорогущее пальто, запахнутое на горле, растеклось так, что полы зазмеились по грязной луже. Потом был стук каблуков по воде, и скрип кожаных перчаток, пока цепкие пальцы выхватывали мокрые, местами набухшие документы, и строгое, острое, будто бы даже холодное лицо — со вздёрнутым кверху уголком тонких губ. А ещё были — глаза. Глубокие, необыкновенно чёрные и оттого какие-то гипнотические глаза, в которые страшно было посмотреть дважды. — Вы в порядке? — Да, — выдохнул Гарри, подбирая те немногие листы, что ещё не успел подобрать незнакомец. — Спасибо, сэр, но я сам… — Конечно же, сами, — сказал тот и протянул ему стопку мокрых бумаг. — Но нет ничего зазорного в том, чтобы принять чью-то помощь. Гарри выдавил улыбку и отстранённо мотнул головой, изучая поплывшие документы. Чем больше он изучал, тем сильнее дрожали руки. Всё пропало. Почти всё… — Извините, — пробормотал Гарри, листая страницы, — я… это просто очень… — Вы спасаете чью-то жизнь? Эти слова вместе с ветром полоснули Гарри, как нож по лицу. Он вздрогнул, но голову приподнял. Незнакомец смотрел ему прямо в глаза — совершенно нечитаемый взгляд, впрочем, лишённый насмешки. — Простите, что? Бровь незнакомца изогнулась. Он склонил голову набок, и несколько прядей чёрных волос разрезали его лицо грубой тенью. — Я спросил, не спасаете ли вы чью-то жизнь? — повторил он негромко. Пальцы Гарри непроизвольно сжались на бумаге. — В каком-то смысле, наверное, да, — фыркнул он и тут же нахмурился, ощутив себя глупо. — Простите, я плохо понимаю шутки. Да и вам… Гарри украдкой оглядел мужчину. Под воротом пальто угадывался тонкий кашемир шарфа. На запястье сверкнули золотые часы. Лакированные туфли, утонувшие каблуками в грязи, выглядели столь дорого, что смотреть было больно. — …вряд ли вам это будет интересно. — Отчего же? — изумился мужчина, и зонт, который он прокрутил в кулаке, брызнул вокруг них спиралью. — Звучит весьма интригующе. К тому же я вовсе не шутил. — Нет, просто… просто мне пора, сэр. Спасибо. Забывшись, Гарри вскочил и неуклюже шатнулся, сражённый новым всплеском боли. Он стиснул зубы, упёршись ладонью во что-то острое. Плечо незнакомца как по волшебству оказалось там, где нужно. А сам незнакомец вовсе подхватил его под мышкой, помогая встать с лёгкостью столь небрежной, будто весил Гарри с полфунта. — У вас?.. — Ничего, — прошипел Гарри, прижимая бумаги к груди. — Спасибо, сэр, но не надо, испачкаетесь. Какой-то… нехороший человек облил меня на тормозах, пока у меня был зелёный. Должно быть, куда-то спешил. Чёрт с ним. Неважно. Извините. Я пойду. — Я подумал то же самое. — Что? — О вас, когда тормозил, пока вы бежали на зелёный. Что вы спешите. Вон там моя машина. — Ваша маши… — Гарри недоумённо мигнул и, кажется, вспыхнул до кончиков ушей. — Так это вы?.. — Нехороший человек, — вполголоса сказал незнакомец, и что-то сверкнуло у него в глазах. — Боюсь, что да. И боюсь, вы повредили лодыжку. Обопритесь на меня. Вот так. Пойдёмте. — Чт… но куда? — Это вы мне скажите. Куда ж вы так сломя голову неслись? — Отпустите. Не сяду я в вашу машину. — Конечно, не сядете, вы едва разогнулись. Я вас посажу. — Да нет, в смысле, я всё испачкаю. И вообще, что за жест доброй… — Северус. — Что? — Меня зовут Северус. А вас?

***

Часом позже он юркнул в арку между гигантскими глянцевыми зданиями, спрятал измызганную папку под курткой и набрал номер, кривясь от боли в лодыжке. Гудок, гудок, и третий, и четвёртый… — Алло? — Привет, Лу, — сказал Гарри, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Это я. Ты как? Некоторое время на том конце невидимого провода молчали. Потом Лу душераздирающе вздохнула: — Всё по-старому, — как будто ей положительно за сорок. — Мне сегодня разрешили выбрать цвет бинта. Я выбрала с пчёлками. Но они соврали. Бинт оказался не с пчёлками, а просто жёлтый. — Жёлтый — тоже хорошо. Он как солнце. — Не помню, как выглядит солнце. Так пасмурно. Небо похоже на вчерашний суп. Такое же серое. Горло спастически сжалось, и Гарри с усилием сглотнул. Веки опустились, пуская по щекам холодные капли. — Ты обедала? — Угу. Был рис. Он ужасно хлюпал. Я его назвала «рис-тревога». Потому что каждая ложка — как ожидание укола. Лу была не по годам поэтична в своих описаниях. Гарри натужно усмехнулся. — Ох, вот как… — А ты где, Гарри? У тебя там гремит. — Я?.. Я тут, рядом. Делаю кое-какие взрослые дела. Немножко бегаю. — Всё время бегаешь, — заметила Лу. — Ты как герой из мультика. Он закрыл глаза и хрипло рассмеялся. — Герой — это ты, Лу. — Не-а. Я просто лежу. А ты вот всё куда-то несёшься. Небось что-то вечно теряешь? Гарри до скрипа стиснул мобильник в кулаке. — Не теряю, а ищу. Вернее, пытаюсь кое-что найти. Чтобы всё стало лучше. — Лучше… — тонким эхом повторила Лу, — это как? — Это когда можно не думать, что будет завтра. И просто быть. Дышать полной грудью. Смотреть на солнце. Не есть рис-тревогу. Лу помолчала, прежде чем тихонько сказать: — Я думаю, ты ищешь какое-то чудо. Он лязгнул зубами и, зажав папку под мышкой, зарылся в кармане. — Может, так и есть. — А если ты найдёшь его, ты мне покажешь? Чудо. — Обязательно, — резким шёпотом выговорил Гарри. — Обязательно покажу, Лу. Лу сладко зевнула, и динамик застрекотал. Похоже, в палате она теперь была не одна. — Ой. Мне надо… в общем, это. Таблетки. — Хорошо. Ты только отдохни, ладно? Поспи. Я ещё позвоню. Он собрался было нажать на красную кнопку, как вдруг услышал: — Гарри? — Да? — Спасибо, что не забываешь меня. Даже если ты всё время бегаешь, — сказала Лу и раздавила ему этими словами сердце. Гарри долго не отвечал. Казалось, он вечность смотрел на облупленную стену, смаргивая что-то, от чего вдруг зажгло глаза. — Я бы никогда не смог, Луиза. Никогда. Она хихикнула и повесила трубку, оставив за собой холостой гудок оборвавшейся линии, а Гарри припал мокрым лбом к ледяной стене и зажмурился. Всё сжалось, как в чьём-то невидимом кулаке: пальцы, зубы, сердце. Руки не прекращали дрожать. Выйдя из арки, он раз двадцать чиркнул зажигалкой, но искры упрямо тухли, отказываясь дарить ему спасительную затяжку. Тут что-то щёлкнуло. Длинный огненный язычок возник у него перед лицом и зажёг измятую сигарету. Рядом стоял… — Северус? Вот же у человека имя. Латынь, что ли?.. Зонт Северуса уже был раскрыт, и его огромный купол лихо укрывал их обоих. Капли барабанили по ткани, отчего до нитки мокрому Гарри стало почти уютно. Почти. — Вы… вы не уехали, — выпалил он, нечаянно выпустив дым Северусу в лицо. — Как видите. — Я провёл здесь почти час. А у вас были срочные дела. Вы что?.. — Дела воскресным вечером, похоже, бывают только у вас, Гарри. Я решил подождать. Гарри виновато взглянул на свою вонючую сигарету, которую и курить перед этим человеком было стыдно. — Не стоило, — отозвался он, теперь буравя взглядом блестящий асфальт. — Это был просто… очередной глупый заход. Ничего не вышло. — Вы были у нотариуса? — Нотариус? — хохотнул Гарри. — Нет, что вы. Я был вон в том бизнес-центре. — Вот как. Вы так ничего и не рассказали в машине. Деловая встреча? — Да уж. Мокрый, хромой на одну ногу, с испорченными бумагами. Сама… деловитость. — И всё же вы пришли. И даже не опоздали, — заметил Северус. Гарри горько усмехнулся и посмотрел в его бездонные глаза. — Благодаря вам, сэр. Не то чтобы стоило пачкать машину. — Кусок металлолома. — Не стоило, сэр. Я мог и на автобусе доехать. Спешить, понимаете ли, оказалось некуда. Всё равно сорок три минуты провёл в зале ожидания. — И как всё прошло? Что бы там у вас с этой горой бумаг ни было. Что-то натянулось и лопнуло у Гарри в груди: он вывернул папку, выбрасывая на землю добрую половину бумаг, и дал им нездоровой ногой пинка, да такого, что несколько штук улетели под колёса проезжавшей мимо машины. — Дерьмо. Будь они прокляты, эти чёртовы бумаги. Глаза Северуса расширились, и Гарри, заметив, как его изящные пальцы сжались на рукоятке зонта, потупился. — Прошу прощения. Хотел бы я не выражаться, но не каждый день тебе отказывают в последней, блядь, надежде. Он швырнул сигарету в водосток, хотя рядом была урна, и спрятал озябшие руки в карманах; не то чтобы насквозь мокрая куртка должна была его согреть, однако воображать тепло стало легче. — Поздно, — прошептал Гарри, когда бордюр поплыл у него перед взором. А Северус, которому не положено было вообще находиться рядом, услышал. — Что именно, Гарри? — Неважно. Всё. Следовало развернуться и уйти, или сказать Северусу что-нибудь гадкое, например, про его очень дорогой кусок металлолома, или хотя бы заставить себя рассмеяться. Вместо этого Гарри, как мальчишка, вытер лицо тыльной стороной ладони — кажется, не от дождя — и уставился на безучастный лист у себя под кроссовкой. — Пойдёмте, — сказал вдруг Северус. — Куда? — Кафе через дорогу. Там суше, теплее, и кофе вполне ничего. — Зачем? — Конечно, вряд ли горячий кофе вернёт ваши бумаги к жизни, но шанс спасти вас от воспаления лёгких имеется. Гарри хмыкнул, не веря ни собственным ушам, ни глазам. — Как любезно. — О, не заблуждайтесь, — усмехнулся Северус. Он наклонился ближе, и в ноздри Гарри ударил какой-то непонятный, головокружительный запах его парфюма. — Я по-прежнему тот самый нехороший человек, только с зонтом и навязчивым чувством вины. — Вины? — Я же вас окатил. — Вы меня спасли. — В таком случае считайте это ничьёй. И всё равно — пойдёмте, Гарри. Не дожидаясь ответа, Северус шагнул в сторону и, повертев зонт между пальцами, пошёл к светофору. Несколько секунд Гарри стоял под утихшей моросью, глядя ему вослед. Потом всё же побрёл за ним — хромая на одну ногу, но уже с менее толстой папкой, прижатой к груди.

***

Кафе встретило их теплом. Пахло свежесваренным кофе, ванилью и гвоздикой. Под абажурами мерцали жёлтые лампы, запотевшие окна были наполовину зашторены, а из чашек немногочисленных гостей тянулись до самого потолка завитки пара. Северус молча повёл его к столику в углу у окна, недалеко от витрины с выпечкой. Аромат свежей сдобы не на шутку вскружил голову, и сел Гарри тяжело, точно опускался на собственные мысли, а не на диван. Он сразу ссутулился, силясь таким образом сделаться меньше, спрятаться в самом себе от этого теперь не совсем незнакомого, но совершенно чужого для него человека. Заныла лодыжка, в горле поднялась необъяснимая горечь. Как глупо, подумалось Гарри. — Ждите, — бросил Северус и исчез за барной стойкой. Гарри положил поредевшую папку рядом, распахнул куртку — под ней кое-где всё-таки было сухо — и заозирался по сторонам. У другого окна улыбались две женщины с десертами, в дальнем углу пожилой мужчина с важным видом читал газету, а на барном стуле, дрыгая ногами, пялился в экранчик юноша в наушниках. Гарри смотрел за ними некоторое время как сквозь стекло в зоопарке, разве что не был уверен, по какую именно сторону он сам, мокрый и грязный, находился. Когда он протёр рукавом водолазки очки, откусил за узелком намокший скотч и кое-как водрузил их себе на нос, Северус поставил перед ним то, что и чашкой назвать было бы неприлично. Это была, скорее, миска с ручкой. Дымящаяся, как в рекламной брошюрке, с сердечком на пене. Не успел Гарри открыть рот, как Северус снова исчез, но в этот раз ненадолго: вернулся с эспрессо и пышным десертом. Эспрессо поставил перед собой, а десерт протянул опешившему Гарри. — Мы договаривались только о кофе. — Ваш спасательный круг, — Северус как ни в чём не бывало кивнул на кофе, — чтобы вернулись к жизни. Осторожно, не обожгитесь. В спасательный круг Гарри, если бы мог, забрался бы с головой — так внутри было тепло, — но решился залезть только носом. Северус, который будто бы специально ждал, пока первый глоток обожжёт Гарри горло, наконец расслабился в кресле и, скрестив руки, спросил: — Что глупого, Гарри? — своим шёлковым баритоном. Гарри, всё ещё находившийся в спасательном круге, прерывисто вздохнул, и влага осела у него на губах. — Простите? — Вы сказали: как глупо. — Я этого не говорил. — Значит, я прочёл ваши мысли. Он обхватил чашку обеими руками, как грелку, и поднял на Северуса безразличный взгляд. — Я подумал, это глупо, — произнёс Гарри с серьёзностью, с какой ставят диагноз, — что я сел к вам в машину. И неосмотрительно, и наивно, и бог знает, чем всё это закончилось бы, будь вы в самом деле нехорошим человеком. — Полагаете, я мог бы вам навредить? — Полагаю, я идиот. До неприличия удачливый там, где это не нужно. — То есть вы предпочли бы очнуться у меня в багажнике. — Я предпочёл бы вас не встречать, — сказал Гарри, и глаза Северуса потемнели. — Но? — Но вот мы здесь, и вы заказали мне кофе и смотрите на меня, как на развлечение, которое стоит четыре фунта, а я не то чтобы этому сопротивляюсь. — Я правда создаю такое впечатление? — Нет, но я слишком хорошо знаю этот взгляд. — Какой взгляд, Гарри? — Ваш. Он такой же, как у спонсоров. Северус упёрся подбородком в замок из пальцев, и по его точёному лицу пробежала тень хищного интереса. Когда он слегка склонил голову, Гарри впервые заметил, какой у него был длинный, длинный нос. — Значит, встреча со спонсором. — С очередным потенциальным спонсором, верно. — И, судя по тому, что длилась она семнадцать минут, результат неутешительный. — Десять. Семь минут я ждал лифта. — Какого рода бизнес? — резко спросил Северус, и брови Гарри взлетели. — Бизнес? — У вас стартап? Ищете инвесторов? Чем именно вы занимаетесь, Гарри? Смысл слов дошёл до него не сразу, но когда дошёл — Гарри запрокинул голову и рассмеялся гортанным смехом. Он хохотал до тех пор, пока под веками не выступили слёзы, а плечи не начали содрогаться. Тут смех оборвался, как если бы Гарри перерезали связки, и он наконец посмотрел — сначала на неулыбчивый тонкий рот, а потом прямо в два колодца у Северуса вместо глаз. — Нет у меня никакого бизнеса и не будет. — Вот как. — Я студент. — Сколько же вам лет, Гарри? Он усмехнулся, охваченный привычным стыдом. — Двадцать шесть. — Значит, двадцать, — как в кривом зеркале, усмехнулся Северус, и Гарри вопросительно хмыкнул. — Между нами двадцать лет, Гарри. — А вы непредсказуемы. Я-то думал, вы сейчас спросите, почему в двадцать шесть — и студент. Между бровей Северуса залегла глубокая складка. — По-вашему, в двадцать шесть получать образование уже неприлично? — Стыдно. Стыдно в моём возрасте быть безработным. Стыдно, что ничего не получается со спонсорами. Стыдно вообще быть, Северус. Вот вы, вы в свои сорок шесть — чем занимаетесь? Тот фыркнул. — Работаю, работаю и ещё раз работаю. С человеческим материалом, — сказал Северус и добавил уже ехидно: — Иногда участвую в преступлениях на дороге. Гарри, который плохо понимал шутки, покосился на него исподлобья. — Точно. Я всё не мог подобрать верного эпитета. Человеческий, значит, материал, — выплюнул он, как грязное ругательство. — Вот кто мы на самом деле. Для таких, как вы. Ни один мускул не дрогнул у Северуса на лице. — Простите меня, — выпалил Гарри. — Плохой день. Я на себя злюсь, не на вас. И если вам и правда было интересно, когда вы спрашивали меня, куда же я так нёсся… Он втянул ноздрями воздух. — Я волонтёр в благотворительной организации. Мы занимаемся… в основном детьми. Онкобольными. Помогаем, когда не справляются семьи. Или когда семьи вообще нет. Как у Луизы. Северус едва слышно переспросил: — Луиза? — Ей пять. Три года она росла в доме малютки. Сейчас у неё опекуны — чудесные люди, правда. Но на чудеса не способные. Они могут только верить. И ждать. А я… — Гарри замотал головой от того, как глупо должны были прозвучать слова: — Я ищу. Кого угодно, кто совершил бы чудо. Поэтому я так бежал в бизнес-центр. Пока Гарри говорил, Северус кивал в такт его глупостям так, будто ему в самом деле было интересно. — Диагноз? — Сложная форма нефробластомы. — Что это, Гарри? — Её ещё называют опухолью Вильмса. Рак почки. Поздно обнаружили. Опухоль выросла за пределы почки, задета нижняя полая вена, если вам это о чём-то говорит. Штатные врачи не берутся, частные заламывают суммы. И не потому, что жадные. Операция очень сложная. — И вы в одиночку?.. Гарри тряхнул головой, бестолково вертя свой гигантский кофе. — У нас команда. Фонд. Но сейчас — да. Остальные заняты другими детками. А Лу… очень светлая, добрая девочка. Умна не по годам. Никогда не жалуется. Даже когда её тошнит после капельниц, она говорит, что «живот играет в дождик». Он снова рассмеялся, пока в глазах молчаливого Северуса зияла непроглядная тьма. — Мы уже почти собрали деньги на операцию, почти… — увлёкшись, продолжал Гарри. — Но в последний момент самый крупный спонсор отказался. Просто исчез, не сказав ни слова. А сегодня… — он взмахнул рукой и от души шлёпнул по собственному бедру. — Сегодня я встречался с другим. Думал, поможет. Но всё было зря. Он, конечно же, не помог. Не дослушал. Не позволил даже включить презентацию. Сказал: мы инвестируем в будущее, а не в умирающих. Представляете? Перевозбудившись, Гарри дёрнул молнию на папке, вывалил на стол гору буклетов и достал из неё тот, что посуше, — мятый, но вполне читаемый. Протянул трясущейся рукой застывшему Северусу. — Вот. Вот она, — выпалил он и указал на девочку с щербатой улыбкой. — Луиза. Пять лет. И подпись — видите? Я хочу жить. Северус долго держал буклет в кулаке, но взгляд его совершенно отсутствовал. — Боюсь представить, как жалко это выглядит со стороны. Как какой-нибудь дешёвый спектакль. Но знаете?.. Я бы с радостью умер сам, если бы только знал, что будет жить Луиза. Если бы кто-то мне сказал, что можно меня, понимаете, меня — вместо неё!.. Тут он замолк, осознав, что девушки у окна больше не улыбались, а теперь косились на него, как на душевнобольного, — с жалостью. — Чёрт. Простите. Вжикнул стул, и Гарри резко встал, едва не опрокинув недопитый кофе. Поморщился от боли, но не сел обратно. — Не стоило мне всё это вам говорить. Спасибо за кофе. И… что остались. Но десерт… кусок в горло не лезет, Северус. Простите. Простите меня. Северус, казалось, вовсе забыл, как говорить по-английски, — до тех пор, пока Гарри не застегнул куртку и не побрёл к выходу, прижимая к груди папку. — Гарри… — Прошу, не надо, — выдохнул он через плечо, и за спиной громко звякнул фарфор. Прихрамывая, Гарри выскреб себя из тёплого кафе на холодную улицу.

***

Неделей позже сердце его пропустило удар, когда он ворвался в отделение. Дело было в воздухе — он показался Гарри непривычно густым и вязким. И этот запах хлорки, слишком резкий, не такой, как обычно… С хлопком двери коридор утонул в блёклом свете больничных ламп. Дальше он не бежал — плыл, как по воде. Кто-то из персонала пытался с ним заговорить, но Гарри ничегошеньки не слышал, всё до него доносилось как сквозь вату, всё, кроме собственных шагов. С каждой секундой грудь сильнее сдавливало растущей тревогой. Дверь в палату Лу была приоткрыта: оттуда тянулась тонкая полоска света. Мир застыл, заморозился, когда Гарри толкнул её дрожащей ладонью. Воздуха не было. Луизы — тоже. Были только опекуны. Беззвучно плачущая женщина, зажавшая рот решёткой из бледных пальцев, — и мужчина, тот самый, что всегда называл Гарри «сынок» с тёплой усмешкой, а теперь смотрел в пол, застыв с натянутым на кулак платком. Никто не поднял головы. — Где она, — хрипло выдохнул Гарри. — Где… она? Женщина пронзительно всхлипнула. — Гарри… О господи, Гарри… Всё заледенело у Гарри в груди. Он сделал шаг вперёд. И снова. И ещё. — Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Она же… она должна была... Папка выпала из обмякших рук, и склеенные листовки обвили ему ноги серпантином. — Почему. Почему вы молчите. Почему? По телу пробежала волна зябкой дрожи: что-то зашуршало, и ширма в глубине палаты, которой он в жизни бы не заметил, шевельнулась. Сначала из-за неё выглянула незнакомая Гарри медсестра — молодая, с лицом, на котором были написаны ужас и восторг одномоментно. А потом рядом выросла другая — много старше, высокая, статная, в очках. Поппи Помфри. — …господь всемогущий, — бормотала первая. — Только при Северусе так больше не говорите, — скривилась мадам Помфри. Господь? Северус? Слабая улыбка, с которой мадам Помфри посмотрела ему в глаза?.. — Мальчик мой. На тебе лица нет. Ты, что ли, не знал? — Что? Что не знал?! Поппи подошла к навзрыд заплакавшей женщине и с тяжёлым вздохом протянула ей новый платок. Потом скользнула по Гарри каким-то страдальческим взглядом. — Вырезали, Гарри, всё вырезали. Перевели из реанимации сорок минут назад. Операция прошла… сложнее, чем мы думали. И, конечно же, впереди терапия. Но… Она не успела договорить. Только выругалась, когда Гарри едва не сшиб её с ног. И снова вздохнула, стоило ему отдёрнуть занавеску. Луиза лежала на спине, в кислородной маске. Худенькая, почти прозрачная, с жёлтой повязкой через бок, на которой кто-то нарисовал полосы, как у пчёлки. Под глазами у неё залегли глубокие тени, а по лбу медленно стекала капля пота. Но грудь — Гарри затаил дыхание, отчаянно вслушиваясь, вглядываясь, — вздымалась. Живая. Лу — живая. Его тряхнуло, шатнуло, и вот он споткнулся о ножку стула и рухнул на колени перед белоснежной койкой. Гарри не сразу понял, что плачет, — лишь когда щёки похолодели, а во рту сделалось солёно. Он целовал этим сопливым ртом её маленькую бледную руку — осторожно, в пальчики, чтобы не задеть катетер. Шептал бессвязно: и прости, и ты сильная, и — я так счастлив, так счастлив. Лишь потом, много позже, Гарри вскинул лицо и обернулся на отчего-то елозящую по щеке рукавом мадам Помфри. — Северус. Почему вы сказали «Северус»? — Доктор Северус Тобиас Снейп. Сердечно-сосудистый и онкохирург. Лучший в Лондоне, Гарри. Чудо какое-то. Уж не знаю, кто ещё согласился бы взяться за такую резекцию. А когда она прошептала: «Безвозмездно» — мир поплыл у Гарри перед глазами багряными пятнами. — Где. Где он?.. — Ушёл. Около часа назад, — мадам Помфри пожала плечами. — Операция длилась восемь часов. — Чт… но он… Тут мадам Помфри, которая не сводила всё это время задумчивого взгляда, уже тише, вполголоса его перебила: — …но я бы на твоём месте проверила курилку. Только туда пешком надо. Лифт на крышу не везёт.

***

Было больно лодыжке, пока Гарри, держась за перила, взбегал по лестнице. Сердце набатом стучало в ушах. Он стоял у самого края, окружённый облаком густого дыма. Тёмный силуэт, как призрак, парил над ночным Лондоном: ветер подбрасывал полы пальто и швырял длинный хвост из стороны в сторону. Северус Снейп даже не обернулся, когда Гарри выпалил: — Вы. Это были вы. Только затянулся ещё раз, подольше. — Почему?.. — хныкнул Гарри, неся себя ближе на нетвёрдых ногах. — Почему вы ничего не сказали? — А зачем? — усмехнулся Северус, оглянувшись через плечо. — Чтобы что? Лицо Гарри пылало. Без куртки на крыше должно было быть холодно, но казалось, он весь, весь вспыхнул от этих слов, как спичка. — Вы спасли её. Мою Лу. Вы спасли Луизу. Я… Я не знаю, как… — Не вздумайте, — тихо перебил Северус. — Я сделал то, что должен был сделать. Вы сделали остальное. Без вас этого бы не случилось. Тут он повернулся и посмотрел на Гарри своими чёрными, чёрными глазами. — Знаете, что самое страшное в моей работе, Гарри? — Что? — Мы не запоминаем лица. Нас всю жизнь учат резать — резать и не думать о том, кого. Чтобы резалось хорошо. Чтобы не сойти с ума. Но сегодня… сегодня я думал больше, чем можно. — О чём, Северус? Северус выплюнул сигарету, и она зашипела, шлёпнувшись в лужу. — О вас, — сжав зубы, выговорил он. — О вашей руке, когда вы показывали фотографию Луизы. О пальцах, которые дрожали на её напечатанном лице — так, будто в руке у вас была целая жизнь, такая маленькая и хрупкая, хрупкая жизнь. И вот вы говорили и говорили мне о Луизе, а я — я вспомнил, зачем вообще стал врачом. С его крошечным, необъяснимо робким, будто бы боязливым шагом вперёд из груди Гарри вышибло весь воздух. — Ещё я думал о том, как это непростительно. Он подавился вздохом, тоже шагнув ближе, почти вплотную. — Непростительно — спасать? — Нет, Гарри. Чувствовать. Хотеть большего. Для Луизы. Для вас. Отчаянно хотеть. На последних словах голос Северуса надломился и обратился в шёпот. — Я никогда не должен был… — Но вы уже, — зашептал Гарри тоже. — Вы — уже, Северус. И, привстав на носки до пронзительной боли в лодыжке, припал к бледной щеке губами — своими искусанными, сухими как наждачка, больно улыбающимися губами. Он не умел целоваться, но, наверное, и не надо было уметь. Северус стоял несколько бесконечных секунд изваянием, а потом, горячо и рвано выдохнув носом, несмело коснулся его волос, всего раз — один раз скользя губами по губам в ответ. Ничего больше не происходило на этой крыше. Они стояли, касаясь лбами, пока там, в мире, который заканчивался у Северуса за плечом, ревел Лондон. Пока барабанил дождь. Пока гудели сигналы. Пока билось сердце Луизы.