Зов

      Чёрные просторы холмов посреди моря расстилаются перед глазами. Жуткая жара прожигает голову, лёгкие сводит от раскалённого воздуха. Потом резко становится холодно, но Дилюку всё равно плохо. Разлагающаяся рыба подпрыгивает и гниёт, не имея возможности добраться до застоявшихся луж. Он бредёт, хлюпая вечно мокрыми сапогами с отскакивающим левым каблуком, к самой высокой горе, и слышит зов, зная, что за ней — чрево мироздания.

***

      Промозглый порт, мерзкий, провонявший рыбой город. Дилюк приехал только из-за того, что за работу предложили много, но теперь думает, что зря. Каждое здание здесь было грязным и мокрым, каждый уголок отдавал йодом и машинным маслом. Город Октли жил рыбным промыслом десятилетиями, а потому морской дух пропитал каждую его клеточку. Дилюк привык к запаху садов, зелёных лугов, виноградников в деревне, к запаху лошадей, кухонь и чернил в городе. Если бы не необходимость заработать — он бы в жизни не поехал в этот влажный, мерзкий городишко.       Жизнь, очевидно, его не спрашивала.       Поэтому он сейчас пьёт в промозглом баре с тусклым светом, а не наслаждается тёплой постелью в своей квартирке. Партнёр отца после смерти Крепуса забрал все виноградники и небольшое винное производство, оставив Рагнвиндра без гроша в кармане. Вчера наследник миллионов — сегодня оборванец, живущий на стипендию, благо, в университете он учился на гранте. Необходимость срочно искать работу привела его в детективное агентство, где платили мало, зато свободы давали много. Дилюк к этому как-то быстро прикипел и привык к новому образу жизни. Утренние лекции сменялись рабочими днями, бумажки разного рода мелькали перед глазами. Сначала он просто занимался документами, потом его позвали на одно расследование, второе, и он втянулся. Сам начал выезжать на места преступлений, расспрашивать клиентов и носиться по их дурацким поручениям. Искать драгоценные кольца старушек, преследовать изменников-мужей, собак и пропавших на ночёвке подростков. Доход рос, он даже смог сменить неуютную каморку в кампусе на просторную комнату, снятую у одной старушки прямо над агентством. Но вдруг появился важный клиент и захотел себе детектива помоложе да понаглее — и Дилюк оказался единственным подходящим. Некоего господина Альбериха не смущал его возраст и отсутствие опыта раскрытия серьёзных дел. Дилюк занимался той рутиной, за которой вдохновлённым работникам «Ордо Фавониус» браться не хотелось. Смуглый мужчина с иссиня-чёрными кудрями улыбнулся, что-то пророкотал и выдал билет в один конец — как раз до Октли.       Так Дилюк оказался здесь.       Задача поначалу казалась простой. Пропала дочь местного священника, Джинн, и обеспокоенные жители изолированного городка, не сумевшие отыскать её своими силами, обратились в первое попавшееся агентство, оплатив детектива, на которого хватило денег. Порт встретил его вонью. А ещё темнотой и сыном господина Альбериха, невероятно привлекательным сверстником Дилюка, любившим сочетания ядрёно-жёлтого и синего, от голоса которого в голове появлялась вата. Жители охотно отвечали на расспросы, сами всё рассказывали.       Только вот Джинн нигде не находилась.       И сейчас он пьёт в этом промозглом, чёрт бы его побрал, воняющим рыбой баре, и думает. Он возненавидел рыбу. После возвращения ещё год точно смотреть на неё не будет. Отвратительный запах, пустые глаза. Дилюк наблюдает за тем, как повар огромным тесаком разделывает одну, отделяя голову, и глотает обжигающий виски. С каждой секундой жизнь становится всё дерьмовее. — Думай, думай…       Скрипят петли двери, и в проём не входит — вплывает Кэйа. Невероятно красивый и такой чужеродный, что невозможно поверить, что он вырос в этом захолустье. Дорогая синяя рубашка с рукавами на восточный манер мягко обвивает сильное тело, на зауженных штанах нет и капли машинного масла. Кэйа — местный механик. Он стал проводником Дилюка в мир Октли, очаровывая дам и уважительно пожимая руки мужчинам. Его любили, пожалуй, все в городе. За его умение собрать мотор лодки и починить что угодно, за то, как он обращался с детьми. Дилюк исключением не стал. Пока Кэйа ворковал с работниками доков о каком-то новом моторе и заодно выуживал информацию о бывшем парне Джинн, Рагнвиндр влюбился окончательно и бесповоротно.       Кэйа, тепло улыбнувшись, садится на стул рядом, закидывает одну ногу на другую и, кивнув бармену, берёт подготовленный для него стакан. С невинной улыбкой выпивает «полуденную смерть», откровенно смакуя, и чуть не упускает пару капель, из-за чего по нежно-розовой сердцевине губ проезжается острый язык. Сегодня снова жёлтый. Жёлтый пиджак у него в руке, жёлтые узоры на сапогах. Чёрт знает, почему он так любит жёлтый и синий, но даже это кажется Дилюку не вульгарным, а очаровательным. Рагнвиндр устало приподнимает стакан в приветственном жесте, убирая вспушённые из-за бесконечной влажности волосы от лица, и украдкой наблюдает за Кэйей, который наслаждается напитком. — Ну что, детектив, появились у вас соображения? — спрашивает Альберих, допив, и ухмыляется, а на его руках звенят какие-то золотые браслеты с жёлтыми и синими камнями. — Ни одной внятной версии. — Печально.       Кэйа просит бармена повторить, а потом бесцеремонно берёт в руки записную книжку Дилюка и принимается листать. Попутно рассказывает всё, что услышал о Джинн. От того, как он всё описывает, вырисовываются яркие картинки. Дилюк только слушает и хмыкает, думая, как это дополняет и так известные ему данные. Две недели назад Джинн вышла из церкви и не вернулась. Её парень, Хоффман, также пропал — на следующий день не пришёл к назначенному времени в порт, а хозяйка квартиры, в которой он жил, так и не увидела своего арендатора. Документы, личные вещи, даже ружьё Хоффмана на месте. Словно он растворился вместе с Джинн в тот злополучный вечер, провалился сквозь землю, разложился, и никто не заметил этого за отвратительным рыбным запахом. Дилюк не удивится, если окажется, что за морской вонью он не почувствовал сладковатый душок разложения и всё это время сидел рядом с трупом.       Чужая рука хватает его за коленку, тёмные, длинные пальцы с изящными ноготками цепляются за мышцу и устремляются к паху. Всё тело Дилюка реагирует на столь наглую провокацию мгновенно. Кэйа закончил с рассказом, опьянел, расстегнул рубашку, из-за чего Рагнвиндр может разглядеть за шёлком ареолу тёмного соска. Помутнённый мозг цепляется за эту деталь, тут же забывая о расследовании, и словно выстраивает туннель, по которому он сможет проехать. Пока Кэйа соблазнительно наклоняет голову, открывая шею, и бормочет что-то невероятно сладкое, Дилюк цепляется за него и сам сжимает мягкие ляжки. Он даже не осознаёт, что слышит, когда Кэйа наклоняется к нему и шепчет, но тут же расплачивается за напитки и следует за Альберихом в номер. Туда, в промозглую комнату, на чуть влажные простыни с запахом тины. Чёртова рыба. Только погружаясь в Кэйю, можно забыть о мерзком море, и Дилюк это и делает, стоит двери закрыться за их спинами, а жёлтому пиджаку упасть у порога.

***

      Чёрные просторы холмов посреди моря расстилаются перед глазами. Жуткая жара прожигает голову, лёгкие сводит от раскалённого воздуха. Потом резко становится холодно, но Дилюку всё равно плохо. Разлагающаяся рыба подпрыгивает и гниёт, не имея возможности добраться до застоявшихся луж. Он бредёт, хлюпая вечно мокрыми сапогами с отскакивающим левым каблуком, к самой высокой горе, и слышит зов, зная, что за ней — чрево мироздания.       Солнца нет, но легче от этого не становится. Сумеречная тьма такая резкая, что Дилюк видит очертания каждого предмета, но не различает цвета. Всё кажется чёрным, синим, зеленоватым. Ноги болят от долгой ходьбы, но он должен добраться. Тёмный холм приближается, возвышаясь массивом, подрагивающим на фоне бутылочного неба. Дилюк, слыша зов, взбирается на него, цепляясь кровящими, изгрызенными пальцами за мелкие камешки. Несколько раз скатывается, раздирая коленки, но всё равно увлечённо ползёт. Воняет рыбой. Страшно воняет. Разложением, водорослями, пустыми гниющими головами. Он задыхается от этого запаха и ползёт ползёт ползёт ползёт ползёт ползёт       На вершине всё та же пустота и гниение. Мир, осклабившись, глядит на него, замершего перед обрывом. Внизу нет ничего. Он думал обнаружить там бесконечную дыру, темноту, зубастую пасть — что угодно. Но Дилюк видит перед собой только бесконечные холмы и чёрные долины, полные гниющей рыбы.       Где-то вдалеке мелькает нечто. Чужеродное, яркое. Жёлтое. Дилюк вздрагивает, а потом делает шаг вперёд и почти бежит, не замечая, как отлетает левый каблук. Возможно, это единственное его спасение, и ему всё равно.       Мир смеётся, и жёлтый пиджак развевается в отсутствующем ветре, как сигнал или флаг.

***

      Они перебираются через забор и медленно, стараясь не шуметь, идут к старому сараю. Дилюк страшно не выспался. Был слишком занят Кэйей, потом — странным, обрывистым кошмаром. Но это не должно помешать его работе, а потому он старательно скрывает все следы собственного недомогания. Кэйа чувствует себя, судя по всему, превосходно, и только улыбается в предвкушении. Это он узнал, где искать. Барбара, сестра Джинн, проговорилась, что девушка забеременела от Хоффмана и хотела встретиться с ним в доках, чтобы рассказать. У Дилюка почти складывается идеальная картинка: молодой парень мог сгоряча убить девчонку, а потом скрыться. Кэйа вспомнил, что Хоффману достался от родителей сарай на одном из островов, и вот они здесь, обходят покосившееся строение, пытаясь найти вход или окно.       Здесь пахнет маслом, немного рыбой и чем-то сладким. Дилюк не может понять, чем, но ему это не нравится. Пасмурное небо заволокли тучи так, что день превратился в вечер. Мокрая земля слегка хлюпает под ногами, острые камешки словно впиваются в кожу через сапоги. Он поправляет темный плащ и слегка отстраняет Кэйю, когда показывается приоткрытая дверь. Взяв пистолет, взводит его, выставляет и выходит первым, готовясь стрелять.       Дверь слегка скрипит, когда он заходит в тёмное помещение. Сладкий запах гниения поражает нос, он задыхается, а внутри всё холодеет, и Дилюк невольно отшатывается, когда смотрит под ноги. Тонкая полоска света от приоткрытой двери затрагивает изуродованное когтями и чем-то ещё лицо молодого парня. О том, что это парень, Дилюк с трудом понимает по одежде. Кэйа за ним в ужасе вздыхает и шепчет: «Хоффман, это ведь он, это Хоффман». Цепкие смуглые пальцы хватаются за плечи Рагнвиндра, а ему становится вдруг очень тошно, словно он одновременно промёрз до костей и сошёл с ума от жары. Медленно, долго выдохнув, Дилюк немного ободряюще сжимает кисть Кэйи и, обойдя труп, следует в окну, загороженному ставнями.       Когда он убирает заглушку, раздаётся судорожный выдох, и Альберих, кажется, с трудом сдерживает крик. Дилюк, наблюдая за его лицом, медленно поворачивается и смотрит вглубь, а потом сам замирает, чувствуя, как желчь поднимается к горлу вместе с тошнотой. Мир кружится, запах забирается в лёгкие, и Рагнвиндр, покачиваясь, подходит ближе, чтобы осознать, что ему не показалось.       На столе для инструментов расположилось тело Джинн. Мертвенно-бледное, гниющее, покрытое трупными пятнами. Из вскрытого живота виднеются блестящие органы, разделённые плёночками. Между ними устроился осьминог. Хлюпая загустевшей кровью, тварь изредка расширяется, словно дышит этим смрадом. Дилюк наблюдает за этим, боится даже посмотреть на лицо убитой, кажется, плачет, и оборачивается к Кэйе, чтобы рвануть из сарая…       …и обнаруживает, что он стоит посреди пустоты, среди чёрных холмов с гниющей рыбой.

***

      Чёрные просторы холмов посреди моря расстилаются перед глазами. Жуткая жара прожигает голову, лёгкие сводит от раскалённого воздуха. Потом резко становится холодно, но Дилюку всё равно плохо. Разлагающаяся рыба подпрыгивает и гниёт, не имея возможности добраться до застоявшихся луж. Он бредёт, хлюпая вечно мокрыми сапогами с отскакивающим левым каблуком, к самой высокой горе, и слышит зов, зная, что за ней — чрево мироздания.       Солнца нет, но легче от этого не становится. Сумеречная тьма такая резкая, что Дилюк видит очертания каждого предмета, но не различает цвета. Всё кажется чёрным, синим, зеленоватым. Ноги болят от долгой ходьбы, но он должен добраться. Тёмный холм приближается, возвышаясь массивом, подрагивающим на фоне бутылочного неба. Дилюк, слыша зов, взбирается на него, цепляясь кровящими, изгрызенными пальцами за мелкие камешки. Несколько раз скатывается, раздирая коленки, но всё равно увлечённо ползёт. Воняет рыбой. Страшно воняет. Разложением, водорослями, пустыми гниющими головами. Он задыхается от этого запаха и ползёт ползёт ползёт ползёт ползёт ползёт       На вершине всё та же пустота и гниение. Мир, осклабившись, глядит на него, замершего перед обрывом. Внизу нет ничего. Он думал обнаружить там бесконечную дыру, темноту, зубастую пасть — что угодно. Но Дилюк видит перед собой только бесконечные холмы и чёрные долины, полные гниющей рыбы.       Где-то вдалеке мелькает нечто. Чужеродное, яркое. Жёлтое. Дилюк вздрагивает, а потом делает шаг вперёд и почти бежит, не замечая, как отлетает левый каблук. Возможно, это единственное его спасение, и ему всё равно.       Мир смеётся, и жёлтый пиджак развевается в отсутствующем ветре, как сигнал или флаг.       В редких расщелинах копошатся осьминоги. Они показывают свои склизкие щупальца, и Дилюк отшатывается от них, вспоминая растерзанное женское тело. Жёлтый пиджак становится всё ближе. Тонкая фигура, неестественно прекрасная для гниющего мира, смиренно ожидает его приближения. Дилюк больше не может бежать. Больше не может ждать. Он идёт к жёлтому человеку, задыхаясь от ужаса, и хочет завопить, но голоса нет. Кэйа только улыбается. Жутко, гадко. Кажется, его тоже обвили щупальца, кажется, он сам провонял рыбой. Такой красивый и больной, Дилюк умирает, глядя на него. Кэйа улыбается, поправляет звенящие браслеты, но ничего не говорит.       Когда Дилюк наконец настигает его, Кэйа распахивает объятия. Жёлтая ткань пиджака трепещет от несуществующего ветра. Он улыбается, Король в жёлтом. Он впивается в него своими острыми когтями, Король в Жёлтом. Он обвивает его своими щупальцами, Король в Жёлтом. И Дилюк не может сопротивляться, даже кричать от боли. Только пропадает в смраде и рыбной вони, прижимаясь к холодному телу Короля в Жёлтом. И испускает последний вздох.

***

— Господин Альберих, сэр… мы должны вам сообщить, что ваш муж, Дилюк Рагнвиндр, скончался этой ночью.       Кэйа, кажется, слышит эту фразу несколько раз подряд, в ужасе опускается на пол, замирая с телефоном у уха. Слёзы прыскают из глаз, мир плывёт, всё поглощает звон. Становится отвратительно и тошно, дышать сложно, грудь сжимает. Он привычно смотрит на фотографию на прикроватном столике: Дилюк в форме морпеха несколько горделиво задирает подбородок, пока Кэйа влюблённо целует его в щёку. Больше этого не будет. Не будет, и от этого так плохо, что он не может выдержать этой новости, кажется, совсем. — Сэр? — уточняет медсестра после минуты тишины в телефоне. — Мы меня слышите, сэр? — А? — он выныривает из воспоминаний, растворяющихся в пустоте горя, и судорожно отвечает: — Да, да… слышу. Подскажите, я ведь могу забрать его тело, ну, для похорон? — Да, безусловно. Также хочу напомнить, что штаб полностью обеспечивает похороны всех военных, поэтому вам необходимо только зайти и подписать документы, дальше мы вас проинструктируем, — словно вспомнив, что она разговаривает с человеком, медсестра на секунду останавливается, а потом выдаёт очень тихо: — Сэр, соболезную вам. К сожалению, никто из команды корабля «Фавоний» не выжил. Если вам понадобиться, у нас есть центр психологической по…       Дальше Кэйа не слушает. Он отключает вызов и отбрасывает телефон, тупя в одну точку. Ритмично бьётся затылком об стену, думая о том, что променял бы Родину на секунду жизни своего любимого, и не может сдержать слёз. Потом, вздохнув, смотрит на часы, и, понимая, что если он хочет успеть подписать документы сегодня, ему нужно поторопиться, вдыхает и выкрикивает: — Джинн! — кузина Дилюка, жившая у них после того, как десантный корабль «Фавоний» на несколько недель исчез с радаров, появляется в дверях и всё понимает без слов, бледнея. Она умная, ей не нужно объяснять, что после множества операций Дилюк всё же не выжил. Слишком долго пролежал в воде, слишком долго дрейфовал. — Ч-что такое? — Подай мне пиджак. — Какой?       Глупый вопрос, но Кэйа не понимает и не видит этого, только с трудом поднимается с кровати и находит телефон с треснувшим экраном. — Чёрный в стирке? — и, не дождавшись ответа, сам говорит: — Значит, жёлтый.       И, огладив экран с ещё одной фотографией Дилюка, смахивает слёзы и устремляется к выходу из их бостонской квартирки, пропахшей морем.