Пока ты говорил, я запоминал 2: Сердце учится молчать

Ночь отступала медленно, будто не желала уступать место утру. В голове всё ещё плыло лицо Вильяма — знакомое, слишком живое, слишком близкое. Второй раз за двое суток Даниэль видел его во сне, и второй раз просыпался с пустотой, которая разливалась по груди, как холодная вода. Он сидел на кровати, глядя в потолок, а потом, почти не думая, повернул голову к телефону. Экран мигнул цифрами: 1 сентября. Это число всегда что-то значило. Линейки, шум, смех одноклассников, новые тетради, цветы для учителей — всё то, что год за годом было привычным началом. Но сегодня оно резало глаза. Впервые он не был частью этого. Там, дома, в его прежней школе, ребята уже собирались. Генри, Эмили, Джейкоб и остальные стояли под своим знакомым зданием. Они шептались, шутили, нервничали перед новым годом. И никто не ждал его. А он… он был здесь, в Болгарии. В чужой стране, с чужим языком, с чужими правилами. Его школа начиналась только 15-го числа, и казалось, что две недели растянулись в вечность. Даниэль сел у окна. Двор был тихим, слишком пустым для первого сентября. Только кошка прошла вдоль забора, скользнув взглядом на него. Всё. Ни шума, ни крика, ни толпы школьников с рюкзаками. Здесь это был просто обычный день. Он прижал лоб к холодному стеклу. Внутри всё клокотало. Не злость даже, а одиночество. Ощущение, что время идёт, а он остаётся в стороне. Как будто жизнь свернула не туда, а он остался сидеть на обочине. Мысль о Монике вдруг кольнула. Она должна была быть в его классе, хоть и младше. Но её не было — она была в другой стране, и могла вернуться только через полгода. Полгода пустоты, полгода одиночества, полгода молчаливых парт. В груди стало тесно. Ему представилось, как он заходит в класс 15-го числа. Учитель говорит что-то по-болгарски, он едва понимает отдельные слова. Все смотрят. Он один, как остров посреди моря, и никто не плывёт к нему. Даниэль встал и прошёлся по комнате. Тетрадь с кандзи лежала на столе. Он провёл пальцами по обложке, но даже японские знаки, которые обычно приносили ощущение порядка и смысла, сегодня не спасали. Он снова видел сон. Вильям улыбался, говорил что-то тихое, почти ласковое. И в тот миг было тепло. Но утро всё разрушило. Вместо тепла осталась пустота. Он закинул голову назад и выдохнул. «1 сентября», — сказал он вслух, будто пробуя вкус этих слов. Они звучали горько, как несозревшая ягода. Внизу в кухне зашумел отец — ставил чайник. Жизнь вокруг шла своим ходом, спокойным и размеренным. Но внутри у Даниэля всё гремело. Ему хотелось исчезнуть, но одновременно — доказать самому себе, что он выдержит. Что он сможет пройти через эти две недели, потом через новые месяцы. Что даже если все привычные начала остались где-то там, за границей, у него появятся свои. Он снова посмотрел в окно. Солнце поднималось над горами, окрашивая вершины в золотой цвет. День начинался. Но для Даниэля это был не праздник, не первое сентября. Это было испытание. И он уже чувствовал: впереди будут ещё такие утра. Пустые, тяжёлые, чужие. Но он поднимется. Потому что другого выхода у него просто нет.