Когда никто не смотрит

      Трепет. Возможно, именно этим словом можно обозвать то, что так сильно ворочается где-то в груди, клубится, посылает мурашки по коже от того, насколько приятно ему думать об этом. Думать! Если уж мысли приносят подобные эмоции, то что будет, если он воплотит эту идею в реальность?       Тот маленький ветхий старый склад он увидел, когда шёл патрулировать территорию. Джисон и Хёнджин согласились помочь с обедом, потому вызвались собирать ягоды и грибы, Феликс и Чанбин ушли рубить дрова. Ян, Сынмин и Чан — в деревню, чтобы договориться по поводу молочной продукции. В доме не хватало молока. Яиц. И творога. А творог Ли любил слишком сильно, чтобы терпеть все эти дурацкие неудобства и не есть любимого лакомства. Особенно, если его полить мёдом…       Ветхий старый склад казался потерянным, не к месту, стоя посреди солнечной поляны. Вокруг деревья, деревья и деревья. Сосны, ели, дубы. Минхо только лишь хмурит брови и аккуратно заходит внутрь, чтобы выцепить глазами неприятеля, что-то страшное и угрожающее. Но ничего. Старые балки, потертые полки на стене, шкаф, сломанный пополам. Много соломы в углу здания. И темнота. Сладковатая, такая приятная, что кончики пальцев слегка подрагивают от желания пометить это место, обозначить его своим и никогда-никогда не подпускать сюда посторонних. Это так странно. Просто старый склад. Ничем ни примечательный. Но свет, просачивающийся из-под досок, наспех сколоченных, вызывал мурашки по коже.       Минхо хмыкнул. Пожал плечами и продолжил свою легкую пробежку вокруг, выделяя больше сладковатого зеленого чая в надежде покрыть территорию своими феромонами. Они не звучали угрожающе. К сожалению, это больше было похоже на уют и дом. Но никак не ограничение территории, никак не на громкое рычание в виде «моё». И уж совсем точно не было похоже на табличку «не подходи — прибьёт».       Ему хотелось вернуться назад. Наблюдать через плечо, как старое почерневшее от времени здание скрывается за густой листвой деревьев, было немного больно и тревожно? Глупые мысли. Конечно. Ли закатывает глаза и постепенно сворачивает на тропу. Свою половину территории он уже обошел, а оставшейся должны заняться Феликс и Чанбин. Пора возвращаться домой.       Готовка обеда не занимает много времени. Хёнджин и Джисон постарались на славу, так что сейчас варится картошка, а сковородка шипит на него из-за грибов и масла, будто бы обидевшись. В голове, правда, мысли совсем не о предстоящем приеме пищи. Вовсе нет. И это пугает, видимо, точно так же, как и Феликса, аккуратно прикасающегося к плечу.       — Всё в порядке, хён? — альфа вертит головой по сторонам, не найдя никого поблизости. Минхо только качает головой, хмыкая. — Просто мне показалось, что ты о чём-то переживаешь, — признаётся он спокойно, не видя смысла лукавить.       — Ох, Ликси, — ласково журит его омега, аккуратно склоняясь, чтобы поцеловать обеспокоенного младшенького в макушку. — Всё в порядке. Размышляю: не пересолил ли я грибы.       — Ты ведь знаешь, что ребятам нравится твоя стряпня. Они всё съедят, — хихикает парень, возвращаясь к своей миссии — он мыл ягоды под проточной водой, очищая землянику от листиков, чтобы после они смогли намять её с сахаром к чаю.       На самом деле, это чувство всё никак не может утихнуть даже спустя несколько дней. Дурацкий склад будто бы манит его одним своим существованием, и омега успел несколько раз проклясть тот день, когда вызвался на патрулирование. Не будь он таким любопытным, то, возможно, теперь не страдал бы так сильно. Нет, не то чтобы ему было очень плохо. Просто неуютно о том, что он так часто думает о ветхом здании. И во время общих сборов, и во время обсуждения стратегии выживания на зиму, и рядом с Чонином, который, инстинктивно чувствуя какие-то думы старшего, отчаянно жался к его боку, пока они слушали старенькое радио и заполняли кроссворды.       Как старые деды. Сынмин тогда в шутку назвал их таковыми, за что чуть не получил тапком по лбу от младшенького. Удивительно, какая интересная динамика между ними. Минхо лишь хмыкнул, не отвлекаясь от своего досуга, даже не пытаясь скрыть, что в каждый ответ на вопрос пытался впихнуть слово «гнездо», «склад», «пространство», «уют». Благо, клеточек всегда было больше или меньше необходимого. Иначе он бы точно сошёл с ума и посчитал это знаком свыше.       Сублимация не самое верное решение. Минхо решает сделать уборку во всём их доме, пока остальные члены стаи разошлись по своим делам, оставив его наедине с собой. Тряпка аккуратно проходится по каждому стыку. Дерево пахнет приятно. Свежий сруб. Чан нашёл этот домик два года назад, прежде чем они окончательно переехали сюда, в это светлое местечко, и еще ни разу не пожалели. Полы заменили, стены усовершенствовали. Так что теперь это не просто изба, а настоящий дом со всеми удобствами. Даже проводку сделали.       Он убирается в чужих комнатах аккуратно, боясь сломать весь тот распорядок-бардак, оставленный ребятами. И самое дурацкое, что делает — зацикливается на кроватях. Ему кажется всё не таким. Ему кажется всё слабоватым, не слишком насыщенным, не настолько, чтобы внутренняя сущность урчала от удовлетворения. И это было максимально странно. Обычно парни сами следят за постельным бельем или тем, как они заправляют кровать. Например, Джисон делал это примерно никогда, и его никогда не стыдили. Омеге было удобно. И ладно.       Но вот теперь Минхо срочно хотелось сделать что-то, чтобы искоренить все привычки домочадцев. Он делает глубокий вдох, выдох, считает до десяти на корейском, английском, японском, а потом убирает все принадлежности для уборки в чулан, понимая, что до ума не доведет эту затею.       Он не трогает чужие кровати. Нет. Они не договорились на подобное, когда распределяли обязанности, да и ворошить гнёзда омег — гиблое дело. Вздыхает парочку раз, но всё-таки пытается уговорить себя, договориться с совестью не трогать личное пространство ребят, после чего идёт разбирать одежду, чтобы кинуть в стиральную машинку.       И вот тут всё. Остановка. Дайте выйти подышать свежим воздухом, иначе он а) либо задохнётся, б) либо захлебнется в слюнях от дикого желания присвоить себе. Толстовка Чанбина с отпечатавшимся ароматом корицы и яблока, футболка Сынмина, полностью пропитанная мягкой булочной сладостью. Минхо прижимает к себе ткань, вдыхает ярко. Замирает. Идея внезапно загорается в его голове, и он физически не может ей противиться. Не сейчас, когда у него горят щёки, а кончики пальцев вибрируют от потребности сжать посильнее хлопковую ткань.       Ладно, разве можно винить в этом Минхо? Он глуп, озадачен, смущен, когда забирает чужую футболку и прячет у себя в шкафу, специально освободив маленькую высокую полочку, до которой загребущие руки, например, того же Джисона, никогда не доберутся. Это его. Всё, он так решил. Свои возражения, предложения, соглашения можете засунуть куда-нибудь подальше, а сокровище Ли не трогать.       Минхо стонет от отчаяния. Давно он не ощущал себя таким глупым.       Ладно, на самом деле, всё не так уж и плохо. Приходится выйти на охоту вместе с Чанбином, который вдруг решил устроить соревнование и напасть на кабана (что было довольно опрометчиво, но вдвоем они выдержали напор дикого зверя). Затем заниматься кроликами, которых совсем недавно спас Хёнджин, гарантируя, что совсем скоро сбудет их в добрые руки (что воспринималось со свойственным сомнением). Затем они с Чонином штопали порванные штаны, рубашки и куртки после недавних «гонок» по лесу. В общем, на эти два-три дня Минхо был очень занят. И очень зол.       Это выражалось не так ярко. Он ведь привык прятать свое раздражение за маской язвительности, ровно как и любовь. Например, нарочно морщился, когда убирал за кроликами в клетке. Показательно игнорировал Джисона, но в итоге оставлял немного пульгокки этому голодному щенку. Всё в нем было скрыто и зарыто. Так, что даже с лопатой, картой и энтузиазмом фиг доберешься.       Но этот дурацкий Сынмин будто бы видит его насквозь. Улыбается, как обычно, лучезарно, но ладонь свою горячую кладет ему на холку, притягивая ближе, в шутку скорее, если бы не нос, прижимающийся к запаховой железе в попытке «почуять» близкого. А после отстраняется с лаконичным «воняешь переживаниями, хён». Бессовестный щенок. Минхо грозится каждый раз зажарить его, кинуть в костер на выходных или приготовить из него что-то вкусное. Но ни разу, естественно, не выполняет задуманного.       Итак, это пятница. День, когда вся стая собирается поздно вечером в их общей гостиной, обкладывается подушками, одеялом, чем-то мягким, что найдут, пока омеги скрупулезно строили общее гнездо, иногда переругиваясь, иногда хихикая. Смотря, какое настроение на них найдёт. Минхо встаёт рано утром и размышляет, что нужно положить в общее лежбище. Взгляд методично скользит по шкафу. Не то, нет, не это. Нет, никаких пестрых вещей он видеть не хочет. И обязательно кому-нибудь откусит голову, если увидит кислотные оттенки на сегодняшнем мероприятии.       Глаза останавливаются на серой футболке. Той самой, которую он припрятал еще во вторник, ни разу не касаясь пальцами мягкой ткани, ни разу не прикладываясь к ней носом. Немного позабыв, что она существует. Однако нет. Найдется ведь, когда нужно.       Он встаёт на носочки в попытках дотянуться до самой верхней полки. И кто его дергал туда вообще класть! Злобно пыхтит некоторое время, прежде чем подцепить вещицу удается, а кончик носа моментально зарывается в отчасти грязную футболку. Пахнет приятно. Феромоны еще не выветрились, остались мягким напоминанием о счастливой улыбке Кима. Таким сладким, что хотелось еще. Гораздо больше, чем могла дать ему глупая одежда. Может, подойдёт?       Что-то внутри отчаянно противится этой мысли. Внутренняя сущность скалится, чуть ли не рычит «моё», пока пальцы лишь сильнее стискивали ткань, прижимая к груди. Та напитывается омежьими феромонами. Так, будто бы омега носил ее после альфы некоторое время и невероятно гордился этим. Нет! Он не хочет (не может!) отдать такое сокровище в общее гнездо. Но и в свое маленькое укладывать не желает. Вдруг кто-то увидит, заметит, задаст вопросы, а уж их в свой адрес слышать не хотелось совсем.       И тут вновь вспыхивает в памяти тот старый обветшалый склад. Неказистое местечко сейчас выглядело идеальным в глазах Минхо, таким уютным и нужным. Его маленьким пространством, где он ощутил бы себя защищенным. В уединении.       Ноги сами ведут его. Через заросли крапивы, через кустарники ежевики, через кроны деревьев, словно расступившихся перед безрассудным омегой. В рюкзаке вещи. Его слегка поношенные штаны с принтом на кармашке в виде котиков. Футболка Сынмина. И еще несколько вещей, которые так или иначе пахли либо самим Минхо, либо глупым альфой. Кто кого еще глупее…       Внутри склада всё та же картина. Не убрано. Захламлено чутка. Так что он засучивает рукава и начинает методично разгребать беспорядок, удивляясь тому, как много здесь пыли. Место, определенно, было заброшенным. Об этом свидетельствовала паутина в каждом уголке, довольные сытые пауки, вальяжно развалившиеся в своих хоромах. Поломанные, готовые развалиться от неправильного движения стулья. Это место казалось ему самым восхитительным. Вне зависимости от того, как долго оно простояло вот так: бесхозно и не тронуто.       Уборка затягивается на несколько добрых часов. Минхо выносит обломки досок, мебель или то, что от неё осталось, полностью расчистив помещение. Теперь тут был лишь дощатый пол со слегка облупившимся покрытием, но оттого не менее уютный. Стены, слегка пропускавшие свет. И крыша, которая стала бы неплохим убежищем во время дождя. Он меняет пожухшую солому на покрывало, которое под шумок утащил из гостиной. Оно большое и выглядит уютно.       В лесу было тихо. Птицы слегка свистели мимо нот, подпевая друг другу, пока ветер аккуратно гулял, блуждая меж деревьев, чьи листья дрожали от каждого движения. Внутри было тихо. Уютно и по-своему скрыто от реальности. Минхо раскладывает свои вещи по кругу, принюхиваясь к каждой. Футболку Сынмина обязательно ближе к стене, как и его кепку. Минхо любит сворачиваться в своем гнезде и утыкаться носом в ближайшую вертикальную поверхность, так что это было очень кстати. Штаны он бережно складывает и кладет к ногам, придирчиво оглядывая получающееся нечто. Не хватает. Нужно принести больше, гораздо больше вещей. Этим он и займётся, но чуть позже. И как можно осторожнее, чтобы никто не узнал о его маленьком логове.       Никто не должен увидеть это раньше Сынмина. Так решил про себя Минхо, выдохнув, когда вернулся домой с пустым рюкзаком.       На общих посиделках ему жизненно необходимо быть рядом с Сынмином. Ощущать его бедро собственным, соприкасаться плечами, пока они ютятся в уютном большом гнезде. Без кислотных оттенков! Джисон и Хёнджин его настрой сразу уловили, когда принесли дурацкую ярко-оранжевую, вырвиглазную толстовку Чана, отбросив ее куда-то подальше, вне поля зрения.       Он ерзает некоторое время. И это нормально. Многие не сразу находят свое место в общем уголке, потому Чонин ноет от того, что Хёнджин случайно придавил его стопу, а Минхо шипит на Чанбина, который внезапно решил похвастаться своими мускулами и крепкой хваткой, аккуратно сжав его бок. Они включают телевизор. Выбирают самое безобидное. Романтика с налетом драмы и юмора. Корейская дорама про двух школьников, которые проходят через этап взросления вместе. Звучит интересно. Немного заезжено, но это ведь не мешает Ли аккуратно массировать голову Хёнджина. Тому было важно устроиться в ногах старшего, получая свою порцию ласки.       Сынмин никак не реагирует. Он просто находится рядом, иногда тянется за спиной Минхо к Чанбину, чтобы ущипнуть его лишний раз, хихикая с громкого шепота, а после с ругательств Джисона, которому плохо слышно реплики героини. Он выглядел по-домашнему уютно. В своей черной толстовке, свободных хлопковых шортах. С этими горящими карими глазами. С сосредоточенным видом, пока он, казалось, впитывал каждую частицу сериала, наблюдая за развитием событий.       Это было одновременно мило и сексуально. В том, как беспорядочно уложены волосы младшего, в том, как он прячет свои длинные пальцы за рукавами толстовки, в том, как он поджимает губы, когда героиня влепляет, судя по звукам, пощечину какому-то парню. Минхо перестал смотреть дораму еще с первых минут. Вместо этого он краем зрения смотрел на что-то другое. Или кого-то.       Видимо, альфа был не так глуп и слеп, как показалось в начале. Он аккуратно протягивает руку, приобнимая Минхо за талию, и подсаживается ближе, нагревая его бок своим. Приходится поморщиться от внезапного скиншипа. Слегка дернуться в попытке увильнуть от прикосновения, лишь бы ощутить длинные, чуть узловатые пальцы, щекочущие где-то под ребрами. Сынмин не отрывается от просмотра. Однако всем своим видом показывает, что улавливает состояние старшего. Насыщает своими феромонами, пока те вплетались в их общую симфонию. Вместе с коричным яблоком, петрикором, карамелью, фундуком, розой, улуном, солнечным морем. Запах свежеиспеченного хлеба придавал мягкости всей этой смеси. Уюта.       Младшие омеги засыпают моментально. Джисон — в объятиях лидера, Хёнджин — прильнув к возмущенному бете, что пытался спихнуть его в крепкие руки Чанбина, однако все равно прижал к себе ближе и позволил использовать себя в качестве подушки. Чанбин прикрывает глаза ненадолго, и тоже сдается в объятия дремоте. Прислоняется к спинке дивана, но не показывает вида. Так что остаток дорамы они досматривают впятером, шёпотом переговариваясь. И слегка убавив звук телевизора.       Минхо смотрит на эту картину и не может скрыть довольной улыбки. Она расцветает сама по себе. Его щенки довольны и счастливы. Они в безопасности. Чан перехватывает его взгляд своим, полным нежности, и они моментально отворачиваются обратно к телевизору, друг другу пообещав что-то на своём языке. Что-то очень важное.       Чанбин просыпается ближе к концу дорамы. Краснеет кончиками ушей и спорит с младшим бетой о том, что ничего он не проспал, а имя любовного интереса не запомнил только потому, что сама дорама снята плохо и не концентрировалась на главных героях. Ян смеется, но не развивает баталию дальше. Только лишь аккуратно поднимается на ноги, берет на руки Хвана и обещает позаботиться о нём, уходя в комнату. Феликс пыхтит, но остаётся довольным, когда его светлые волосы ерошит чужая ладонь, а Со игриво подмигивает, предлагая лечь вместе, если тот боится кошмаров. Минхо закатывает глаза. Эти двое как обычно.       То, что они остаются вдвоем, наедине, слегка напрягает. Ким переключает на последнюю серию и спрашивает, останется ли его любимый хён рядом, на что приходится состроить самое серьезное выражение лица и великодушно дать согласие. Просто чтобы он там не загордился. Видеть эти дурацкие блестки в карих глазах — та еще морока.       Чан точно так же устраивается с Джисоном в своей комнате, оставляя их одних. Сынмин приносит ведро с попкорном, бутылку газировки, которую они так и не открыли, оставив на «потом». Устраивается поудобнее, всё так же близко. Хотя места на диване было теперь гораздо больше.       Ему хочется попросить, однако он вовремя успевает прикусить кончик языка зубами. Это ни к чему. Возможно, он будет выглядеть нелепо и жалко. Просто внутренняя сущность просит, скребется, умоляет умолять альфу снять с себя эту черную толстовку. И надеть на себя. Это так странно. Ли давно не замечал за собой такую явную жажду, потребность ощущать себя принадлежащим кому-то из стаи. Это так же странно как и то, как легко младший избавляется от вещи, оставаясь в пастельно-лавандовой футболке. Ведомый своими внутренними мыслями. По крайней мере, Ли надеется, что тот не освоил телепатию, иначе это было бы неловко. Толстовку укладывают на его колени, будто бы заметив, как слегка напрягались ноги от холодка, витающего в помещении.       Закрывать окно не хотелось. Вставать тоже. Минхо просто расслабляется, аккуратно поправляя пальцами толстовку на своих ногах, сопротивляясь тому, чтобы прижать ее к своему лицу. Нет. Он не будет странным. Не сейчас. Он ведь взрослый и может сопротивляться своей омежьей сущности, так что ничего плохого в этом нет.       Последнюю серию он так и не досматривает. Засыпает примерно на середине, прежде чем открывает глаза, спустя время. Лучи солнца проникают в комнату. От одеяла пахнет круассанами. Руки отчаянно сжимают черную вещь, не намереваясь отпускать. Что ж, плюс еще одна одежда в копилку его склада. Минхо по-глупому улыбается и слегка прикрывает веки, прежде чем подняться. Новый день — новые заботы.       Понятно, что так долго эта мини-пародия в шпионов продолжаться не может. Рано или поздно чей-то любопытный носик обязательно уткнется в его комнату и почувствует отголоски того, что так упорно прятали ото всех. Этим кем-то стал Феликс. Понимающий Феликс, который встретил запыхавшегося омегу на пороге дома, с пустым рюкзаком, когда тот пришёл после третьей вылазки на склад. У него порозовели щеки от свежего ветерка. Ноги дрожали от пройденных шагов. Руки слегка покалывали от желания вернуться. Хотелось завернуться в мягкий плед, который пришлось оставить на старых досках.       Возможно, от Минхо мог немного пахнуть другим человеком. Самую малость. В конце концов, он не удержался и немного посидел в своем импровизированном гнёздышке, прежде чем насилу отлепил себя и заставил брести обратно. Домой.       Возможно, поэтому Ли-младший принюхивается и аккуратно подходит ближе, улавливая теплые булочные нотки от одежды хёна. Он хмурит брови. Сынмин ушел на рыбалку вместе с Чанбином, просто чтобы запечатлеть неудачные кадры на память телефона. И всё. Навряд ли они смогли встретиться — речка, куда те направились, была в часе ходьбы. А вот сам омега явно пробыл на улице меньше.       — Мне стоит переживать? — задаёт один лаконичный вопрос альфа, прежде чем видит привычное выражение лица. Минхо закатывает глаза в притворном неудовольствии. Он ведь не маленький ребенок. — Понял. Джисон искал тебя, кстати.       — Что-то случилось? — парень заходит домой и снимает слегка промокшие кеды. Недавно был дождь, на траве осталась роса, мгновенно впитавшаяся в синеватую ткань обуви.       — Нет, просто он очень хотел с тобой погнездиться. В последнее время ему не очень хорошо, по крайней мере, я заметил, что он стал более… тревожным?       — Понял тебя, — кивает Ли прежде, чем к ним спускается маленький надутый ураган, готовый снести всё на своем пути, особенно старшего, что так шатко стоял на одной ноге в попытке освободиться от влажного носка.       — Хён, код красный, — ноет он рядом, что-то вспомнив. — Я буду ждать тебя наверху!       Они валяются в гнездышке младшего примерно час. Тот беспокойно возится, ворочается, поправляет подушку, перекладывая с места на место. На самом деле, Хан не самый организованный в плане обустройства своего пространства. Он любит доверять интуиции и чутью. Потому нередко это всё напоминало ворох всего самого мягкого и вкусного, сгруженного в одном месте. Но нет. Минхо думал так в начале, однако сейчас, где-то глубоко внутри, понимает, что тут есть какая-то логика. И Джисон ее придерживался.       Вот только то, как он суетится на ровном месте, не может усидеть и пару минут на пятой точке, вынуждает нахмурить брови. Омега шумный. Любвеобильный. Громкий. Он любит объятия, любит ощущать запах членов стаи на себе. Любит с гордостью демонстрировать отметины на своей шее и запаховых железах, сходящих на нет спустя пару дней. Вот только давно не было этой обеспокоенности. Резкости в движениях.       Ли устает наблюдать за этим маленьким хаосом примерно на седьмой минуте. Он вздыхает тяжко, прежде чем облепляет младшего своими руками, притягивая к себе. Успокаивающий зеленый чай разливается по комнате. Смешивается с карамельным попкорном. Отдаёт куда-то в затылок, вызывая тепло, спускающееся вниз к шее, лопаткам, плечам, расслабляя. Тело наполняется раскаленной патокой. Железом, пригвождающим к собеседнику.       Джисону не надо много времени, чтобы разговориться. Минхо аккуратно зарывается в волнистые волосы омеги, расчесывает колтуны. Кончики ногтей слегка царапают кожу головы, переходят на шею. Губы находят место в пушистых прядях. Ли укрывает их тяжелым одеялом зеленого цвета, продолжая внимать хаотичному потоку слов так, будто бы омега боялся что-то упустить, не поделиться, взрываясь сладостью на языке, колкими шутками и самоиронией.       Минхо принимает это всё. Не может не, только успокаивающе гладит лопатки, позволяя бурчать себе куда-то в плечо, наслаждаясь этим. Джисон рассказывает о своих страхах, переживаниях, боясь упасть окончательно и разбиться от тех тревожных мыслей, что одолевали его по ночам. Минхо держал его крепко за руку и обещал склеить, если понадобится.       А он уверен, что это не случится.       Такими их находит Сынмин, решивший похвастаться перед хёном пойманным карасем и большим сомом. Минхо уже потирал веки от дремоты, пока младший сопел ему куда-то в грудь и пускал слюни на любимую футболку. И, что самое странное, это давно перестало вызывать какие-то намеки на раздражение. Напротив, только любовь. Самую сильную и неподдельно искреннюю.       Сынмин крутится вокруг, как прилипчивый щенок, пока руки разделывают рыбу. Он не навязчив, нет. Не лезет под руку, не сыплет вопросами. Просто сидит рядом, за столом, но взглядом прожигает так, будто бы всё хочет спросить да никак не решается, а потому молчит. Тишина между ними была спокойной и не натянутой. От нее легко было абстрагироваться, в неё легко можно было погрузиться с головой, вытесняя все думы из черепной коробки. Чем, по сути, и занимался омега, пока готовил ужин.       — Говори уж, — вздыхает омега, пока ставит в духовку пойманный улов, так и не решив, куда деть еще несколько рыбёх, всё-таки положив те в морозилку. — Я слушаю.       — Мы с Чанбином пошли новой дорогой, — невзначай начинает повествование альфа, цепляя пальцами нарезанные овощи. Огурцы и помидоры. — Мимо той поляны, помнишь? И там…       Минхо застывает на месте, услышав знакомую топографию. Вздрагивает, но не показывает вида, с усилием оттирая нагар со сковороды, сетуя, что она давно испортилась. Сынмин рассказывает что-то о большом судаке, который выскользнул из рук. Быть может. Он сожалеет, что не вслушивается в чужой голос, особенно когда к нему подключается громкий бета. Но может лишь сильнее стиснуть губку и оттирать черные пятна.       — И вот так мы упустили щуку, — заканчивает Сынмин. — Ну хён! — он начинает скулить, когда его ловят в крепкие медвежьи объятия.       — Терпи, — смеется Со, но всё-таки быстро отпускает щенка, удостоверившись, что с ним всё хорошо.       — Итак, новая дорога, — возвращается к самой главной теме разговора Минхо, сглатывая ком в горле. — Нашли что-то интересное?       — Нет, одни только заросли крапивы, шиповника и репейника. Я позже займусь своими штанами, — бурчит недовольно Ким.       Выдох, смешанный с облегчением. Он постепенно оттаивает и перестает мучать бедную утварь, всё-таки добившись кристальной чистоты от сковороды. Ему не хотелось, чтобы его уютное место так быстро нашлось. Оно было его, по праву. По крайней мере, так считала внутренняя омега, готовая зарычать на любого, кто только посмеет прикоснуться к старому ветхому складу чуть дальше этой самой поляны. Не сейчас, когда там еще не так уютно. Не так безопасно и не так, как хотелось бы видеть самому Минхо.       Возможно, чуть позже, он сам пригласит туда кого-нибудь из стаи. И этот «кто-то» сейчас был совсем не абстрактной фигурой, к сожалению.       — Я разберусь с твоей одеждой, Сынмо, — вздыхает с обременением старший, засекая время на таймере. Еще минут шестьдесят и карась будет готов в лучшем виде.       — Не стоит, хён, — протестует названный, прежде чем на него смотрят убийственным взглядом.       — Вы оба устали, разве нет? — с миловидной улыбкой спрашивает омега, из-за чего оба парня замолкают. — Вот и славно, я разберусь с твоими вещами, а ты, — он указывает пальцем на Чанбина, — уже большой мальчик.       — Ну так нечестно, — возмущается Со. — Почему Сынмина ты любишь больше, чем меня? Разве не я твой любимый младшенький? — он прикладывает указательный палец к надутым губа, делая милое выражение лица, которому, определенно, научился от Джисона, на что Ли хмыкает, закатывая глаза.       — Конечно, любимый. С конца списка, — пожимает плечами Ли, ничего больше не ведая. — Всё идите, а то от вас пахнет болотной тиной, — он показательно морщится, спроваживая двух непослушных щенков.       Что ж, возможно, теперь у него еще одна вещица в копилке.       Гнездо постепенно заполняется одеждой. Чанбин потерял свои носки с уточками, Джисон причитал и сетовал на свою безалаберность, ведь не мог отыскать те синие гольфы, которые ему так нравилось надевать в прохладные вечера. Хёнджин перерыл корзину для белья, оставшись без своей банданы. И только один Феликс и Чан были спокойны, прекрасно понимая, что это значит. Просто кому-то внезапно понадобилось смастерить либо гнездо, либо логово.       Иногда они могут попрятать важные вещи друг друга по закромам. Минхо не особый любитель коллекционирования, но ему пришлось изрядно попотеть, чтобы не вызывать к себе подозрений. Обычно таким промышляют Джисон и Хёнджин. Им двоим был необходим запах каждого. Может, по этой причине прямо сейчас на Хёнджине мешковатое худи теплого оттенка, явно некогда принадлежащее Чонину?       Афишировать свои наклонности никак не хотелось. Обострившийся нюх и чувствительность, нарочная избирательность и принципиальность так и вовсе порой вводили в ступор. Минхо лишь каждый раз хмурился. Но покорялся внутреннему зуду. Послушно прятал все нужные вещи куда-то на верхнюю полку, а после относил в старый склад. Там уже было уютно. Постелено мягкое покрывало. Спрятаны в маленьком деревянном ящичке набор свечек, которые можно зажигать безопасно — они прятались в фонарике.       Вот только было одно но. Ему нужна была эта дурацкая игрушка-свинка. Та самая, которая передавалась из рук в руки у Джисона и Хёнджина. Из-за которой было немало перепалок, слез, ругательств и криков. Эта самая игрушка была ростом в сорок сантиметров. Уютная, мягкая, ярко-розового цвета. С выпирающими ушками, милым пятачком, вышитым на лицевой стороне. Минхо никогда бы и не понадобилась эта свинюшка, не попади она на его глазах ровно двадцать четыре часа назад.       Тогда они играли в приставку на диване. Сражались честно между собой четыре героя: Чан, Чанбин, Минхо и Чонин. Беты объединились в своем решении уделать старших, в то время как старшие попросту решили насладиться весельем. Вели игру честно. Счёт два-два. И вот тогда Джисон спустился к ним, в уютных тапочках, в пижаме на размер больше, сжимая в руках эту глупую плюшевую зверушку.       — Хочу с вами, — зевнул он, оставив мистера Двэкки рядом с омегой, пока сам уселся рядом с Чонином.       — Я пойду укладываться, а ты бери мой джойстик, — предлагает Минхо, вставая с ворсистого ковра, предварительно похрустев суставами и коленными чашечками.       — Спасибо, хён.       Взгляд сам собой падает на игрушку. Это так глупо. Это игрушка для непослушного ребенка, который капризничает и не может успокоиться, каковыми и являлись Хан и Хван, но никак уж не Минхо. Однако что-то в этой дурацкой игрушке, в этом пятачке было притягательное. Особенно запах, смешанный с карамелью, розами. Ему как раз не хватало чего-то такого, уютного, в своем гнезде.       И вот теперь Ли не может найти себе место, иногда заглядывая в комнату к младшим, чтобы удостовериться, что свинюшка в полной безопасности. Ему очень хочется забрать ее себе. Но, во-первых, ему не хочется расстраивать щенков. Это было бы слишком эгоистично: забирать их маленькую радость. Возможно, они нуждались в мистере Двэкии (какое дурацкое имя для такой же дурацкой игрушки) больше, чем он сам.       Ему не хочется думать о плохом. Так что он просто прикрывает глаза и вновь занимается уборкой дома так, будто бы к ним на днях должна нагрянуть соседняя стая, не иначе.       Как это происходит, сам омега не понимает. В один из тяжелых дней возвращается домой после патрулирования, падает безмолвно на свою кровать после душа и замечает его — улыбающееся розовое лицо, красивый ровненький пятачок. По запаху на наволочке становится понятно, что здесь недавно был Хёнджин. Ему нравилось валяться на кровати старшего, вечно отмахиваясь тем, что она мягкая. Несмотря на то, что все их кровати были куплены в одном месте. И были буквально одинаковыми по качеству.       Тот факт, что Хван оставил нечто драгоценное на тумбочке… должен ли он означать что-то важное? Минхо хмурит брови, прищуривается. По-хорошему, надо бы зайти к младшему и уточнить, действительно ли он всё правильно понял. А с другой стороны — не явное ли это разрешение? В любом случае, никто не сможет сказать ему ни слова против. Можно спихнуть на забывчивость омег, на то, что Минхо не планировал надолго отбирать у них Двэкки.       Ли вздыхает протяжно. Гипнотизирует взглядом плюшевую зверушку, моргает по-кошачьи. Раздумья за «оставить» одерживают победу, пока руки аккуратно прячут обнимательного плюшика на верхнюю полку, туда же, где остались штаны Сынмина после их рыбалки. Они были даже без репейника, так, пара колючек. Ли надеется, что запахи не перемешаются между собой, потому что сил идти на склад сейчас совсем не осталось. Ему хочется подремать. Дать потянутым мышцам времени на регенерацию. А телу — заслуженный отдых. Так что он прикрывает глаза, засыпая.       Его уютное гнездо готово. Он понимает это, когда очередным вечером сворачивается по центру, вдыхая смешавшиеся запахи стаи, ощущая яркий прилив нежности, что сжимала в тисках грудную клетку, точно удушая в крепких объятиях. Ему хотелось забыться здесь. Остаться навсегда, пропахнуть полностью запахом старого дерева, тишины леса и своей стаи. Руки аккуратно прижимают ближе к носу Двэкки, что был совсем не против. Нос утыкается куда-то в пятачок. Пахнет Джисоном и Хёнджином. Но больше всех выделялся один конкретный запах, отчетливо чувствовать который не хотелось.       Он строил свой маленький секрет две недели. Ему до ужаса хочется показать хоть кому-то свое творение. Поделиться своим теплом, пространством, где ощущалась безопасность и уют. Дома, конечно же, было то же самое. Но это… это что-то другое, более интимное, тихое, уединенное. Да, это что-то в корне отличающееся от его привычного места обитания. Оно скрытое от посторонних, за темными кронами деревьев. Оно пахнет прошедшей весной, немного пылью старости и странной ностальгией. Оно ощущалось безопасным уголком, в который так легко удалось встроиться.       Ли задумывается крепко. Кому бы он смог доверить нечто сокровенное, важное? Джисон? Нет, слишком шумный. Хёнджин? Слишком любопытный, а это последнее, чего хотелось бы услышать рядом со своим гнездом. Чанбин? Слишком юркий. Хотя ладно, глупо предполагать что-либо, когда его сердце сделало выбор еще в первый день.       Сынмин. Это одно единственное имя почему-то вынуждает невольно замереть, уткнувшись носом в подушку, наволочкой которой стала та самая черная футболка, взятая с их общего сборища. Сынмин. Это имя прокатывается в голове странным ярким светом. Мигает. А после оказывается на языке сладким послевкусием любимых пуннопан с шоколадом, которые ему готовила омма по праздникам. Сынмин, возможно, тот человек, который не осудит его, не взбудоражит, но при этом мягко поддержит своим присутствием, редкими прикосновениями и блеском в карих глазах.       Сынмин. Минхо прикрывает глаза, на мгновение сдаваясь дремоте. Хорошо, может, совсем скоро он покажет ему его маленькое место.       Сынмин выглядит в последнее время уставшим и несколько загруженным. В последнее время ему нередко приходится контактировать с соседней деревней вместо Чана, который налаживал связь со стаей неподалеку. Не то чтобы другие щенки не могли заняться этим, как и Минхо, просто… Ким очень ответственен. Ему нравится отвечать за нечто важное. Считать, обменивать, договариваться. Минхо думает, что стань они другими или переберись в шумный мегаполис, возможно, младший смог бы стать успешным юристом или дипломатом.       Но об этом сейчас не было смысла думать. Они таковы, каковы есть: со своими эмоциями, проблемами, чувствами. И тот факт, что Сынмин не в порядке эти два дня, немного, но бьет по сердцу, скрытому за железными ребрами. Минхо замечает это всё равно. То, как долго зависает на одной точке альфа. Или случай, когда он чуть не пролил молоко мимо своей кружки, пока готовил кофе.       Сынмин старательный. И в этом была большая проблема, не такая большая, как наводнение и потоп, но для Минхо не менее важная. Ему было необходимо убедиться, что каждый щенок сыт, в тепле, доволен. Очевидно, что его младший был не в порядке. Собственно, это замечает и Феликс, который приходит поздним вечером в комнату омеги, присаживаясь рядом.       — Надо что-то делать с этим трудоголиком, — начинает расплывчато и намеками гость, поддевая пальцем книгу на столе, прежде чем оставить ее в покое.       — Я недавно проверял, Чан спит у себя, — зевает Ли, немного сонный, готовясь ко сну. Он может потесниться и предложить собеседнику лечь рядом.       — Я не про Чана, — мотает головой он. — Я про Сынмина.       Сынмин. Сынмин-Сынмин-Сынмин. Это имя в последнее время слишком часто всплывает в голове, оно будто бы намертво приклеелось к нему и не хотело выходить вообще, упорно игнорируя всяческие попытки. Передние зубы впиваются в нижнюю губу. Оттягивают слегка, чтобы вернуть в чувства. В реальность, где Феликс сидит напротив, в размышлениях и с долей беспокойства поглядывая на старшего.       — Я поговорю с ним, ладно? — он мягко обещает, но альфа не уходит. — Хочешь остаться сегодня со мной?       — Нет, Сонни оккупировал мою кровать и никак не хочет уходить к себе, — смеется слабо Феликс. — Просто… не перенапрягайся тоже, хён. Ладно?       — Иди уже, — фырчит на него омега, взбивая подушку руками. — Передай Джисону, что я приду к нему в кошмарах.       — Непременно, — хихикает Феликс, прежде чем прикрывает плотно дверь, оставляя хозяина комнаты наедине со своими мыслями.       Что ж, это ли не шанс?       Он ловит Кима днем, когда все ребята разошлись по своим делам, и они остались наедине. На кухне падает яркий свет из открытого окна. Блики солнца добираются и до столешницы, в которую упирались руки. Минхо смотрит пронзительно, сканируя. Сынмин отвечает ему тем же, прежде чем прерывает эти гляделки, вздыхая, словно от тяжелого груза на сердце.       — Ты хотел мне что-то сообщить, хён?       — Да, тебе стоит сделать перерыв, — отвечает в такой же дерзкой манере Минхо, уловив блеск в карих глазах. — Ты валишься от усталости, и все это давно заметили. Пора расслабиться.       — Тебе тоже, — невзначай комментирует парень, оставляя кружку с недопитым кофе в стороне. — Если ты сам весь день проводишь на ногах, патрулируешь, готовишь, убираешься, то где ты отдыхаешь?       Щёлк. Что-то внезапно переключается внутри черепной коробки. Минхо невольно задерживает дыхание, рассматривая столь повзрослевшего за эти два года парня. Тот держался прямо и уверенно, с толикой язвительности, но всё с такой же неприкрытой заботой и усталостью. Ему хочется обнять его. Хочется прижать к себе, насытить феромонами и насильно уложить в кровать. Дать выспаться хотя бы один день. Зная Сынмина, тот наверняка по ночам читал научную фантастику, либо заполнял журнал по ведению хозяйства, про который вспоминали остальные, дай бог раз в неделю. Но нет. Это ведь Сынмин. Их маленький, но уже такой взрослый щенок, который показывает себя зрелым и мудрым человеком. На которого можно положиться. Которому можно доверится.       И почему-то этот момент действительно становится недостающим кусочком пазла для принятия важного решения. Ли делает глубокий вдох, выдох, взвешивает все «за» и «против». Внутренне сгорает от волнения. Но умудряется подавить дрожь в голосе. Так, чтобы не было заметно. Так, чтобы это казалось чем-то обыденным, не особенным для него. Хотя на деле все было совершенно наоборот.       — Пойдём, я кое-что покажу.       Он делает правильное решение, аккуратно завязывая шнурки любимых кед, слушая ворчание и вопросы со стороны младшего. Он делает правильно, пока ведет его ближе. К своему гнезду, ближе к своему сердцу, указывая прямую дорогу. Он делает это правильно, так ему кажется в первые минуты, пока тропа постепенно не начинает сужаться. И тут его охватывает паника.       На самом деле, тот факт, что омеги делают гнезда, не совсем скрытый. Во многих стаях — это признак уважения, признак обобщенности и сплоченности коллектива, а также попытка утихомирить разбушевавшихся инстинкты самостоятельно, как подобает взрослым людям. Подавлять инстинкты — плохо. Раскрывать их в безопасном русле — хорошо. Проще говоря.       Минхо сам любил обкладывать себя подушками, одеялами и одеждой своих щенков, чтобы почувствовать себя немного лучше. Любил носить клетчатые легкие рубашки Чана, ежечасно прижимаясь носом к воротнику, чтобы словить любимый запах накаленного солнцем пляжа. Любил воровать футболки Чонина или Чанбина, чтобы превращать их в наволочки для своей подушки.       Вот только его склад — это не просто какие-то одеяла и горы одежды. Это что-то более интимное, уединенное. Важное. То, что он не готов показывать каждому. Это как… оторвать частицу себя или своего сердца и добровольно передать в руки другому человеку, который подхватит и поделиться своим же, склеив их вместе. Вот так ощущалось то место, куда ведет Минхо Сынмина. Склад — это не про привычку, а про тайну, куда он впускает только его.       Они бредут некоторое время. Оно будто бы замедляется как тянучка и дает возможность свернуть куда-то влево. В сторону той самой реки, из-за которой когда-то так перепугался Ли, услышав в рассказе. Но он упорно держит курс, двигаясь чуть впереди. Благо, Ким не задает никаких вопросов и не отстает. Может, чувствует, что нужно немного времени?       Старый ветхий склад стоял на том же месте. И его наличие, судя по замеревшему и удавленному лицу, Сынмину было доселе неизвестно.       — Если ты скажешь что-то плохое, то я утоплю тебя в озере, ты понял меня? — обращается он сердито к альфе, что лишь спокойно кивнул в ответ на угрозу. Минхо редко позволяет себе прямые обвинения. Просто сейчас он слишком взвинчен. — Хорошо, — он открывает дверь со скрипом, что режет по ушам, и заходит внутрь.       Сынмин заходит следом за ним. Останавливается, как вкопанный. Замирает.       И только сейчас Минхо понимает, какую ошибку, возможно, совершает прямо сейчас. Склад не совсем то «райское местечко», о котором мечтает каждая омега. Он скорее заброшен, медлителен, стар. Ветхий, потухший, но пытающийся сохранить тот огонек, который должен греть в зимние вечера и успокаивать в жаркие летние дни. Полуразваливающееся здание. Запах сырых досок, старой пыли. Невнятные гвозди, торчащие в некоторых местах на стене. Пропуски между брусьями, пропускающие свет, что будто бы нарочно подсвечивал все те неприятные тонкости, которые лучше было бы скрыть. Спрятать. Замазать.       И само гнездо не совершенно. Определенно не такое, какое было раньше у Джисона, Хёнджина, да даже самого Минхо в комнате. Здесь больше хаотичности и беспорядка, асимметрично разложенные вещи, полуразваливающиеся бортики без должной опоры. Глупый мистер Двэкки, который смотрел на них своими глазами-пуговками из-за угла. Всё это выглядело слишком глупым. Нелепым. Возможно, именно это и ввело в ступор Сынмина.       Возможно, именно это и будет его роковой ошибкой?       Глупый узел напряжения. Он стягивает органы воедино, пока остается только одно — пристально следить за каждой деталей на чужом лице. Искать любой проблеск недовольства, скуки, может, отвращения? Парень ведь любит порядок, чистоту, дисциплину. Может, ему покажется, что это гнездо слишком хаотичное, неуютное, а доски под ногами, скрипящие жалобно от каждого шага, не придавали шарма старому складу.       Тишина. Такая навязчивая, как мушка, витающая в помещении. До этого ее не было. Сынмин красив в проблесках света, что просачивался из щелей между брусьями, от приоткрытой двери. Она скрипит на ветру. Неприятно. Но Минхо не морщится, только лишь смотрит пристально-пристально, но не находит ничего того, что так боялся, пока вел за чужую руку рядом, дрожа внутри. Изнывая от нетерпения и тревожности одновременно.       Ким поворачивается к нему медленно, точно завороженный открывшимся видом. Его карие глаза блестят, и он смотрит на омегу так, будто бы тот спас чуть ли не всю деревню от хвори, не иначе. В этих омутах так много спрятано, что слова застревают поперек горла. Не вымолвить. Не спросить. Альфа только делает шаг навстречу, вынуждая замереть на месте, цепляться за каждое движение ноги, за каждый вздох, пока грудная клетка поднималась и отпускалась в такт.       Руки у него теплые. Он приобнимает Минхо неожиданно, чуть крепче, чем обычно, но молчит всё так же, позволяя уткнуться носом в запаховые железы и невольно расслабиться. Ли знает, что в случае чего Ким удержит. Не бросит. И как он мог только возообразить себе то, что его щеночек, самый воспитанный, самый послушный и самый ласковый, хоть и скрытно, хоть как-то навредит ему? Аромат пышного теста чуется в воздухе. Он мягкий, не давящий, но располагающий к близости, той самой, при которой вы смотрите друг на друга часами, без слов, так, будто читаете мысли друг друга.       О чём он думает? Минхо не знает ответа на этот вопрос, но чувствует себя капельку увереннее, отстраняясь от Сынмина, аккуратно перехватывая ладонь. Сцепляет пальцы. Скрепляет молчаливо какую-то свою тайну, пока большой палец выводит круги на нежной коже, пуская мурашки. Приятно. Он впервые ощущает эту дрожь в груди, то навязчивое желание замурчать под прикосновениями, стать послушным. Покладистым для своего альфы.       — Пойдём, — он прокашливается неловко, все еще ощущая лижущий огонек на запястье, пока его перехватывают чуть сильнее, будто бы боясь потерять. Минхо закатывает глаза, но делает это странно. Не с такой легкостью, не с такой язвительностью. Смотрит нежно ведь. И парень определенно это замечает, пока послушным пёсиком плетется за ним.       Они укладываются едва ли. Гнездо объемное, широкое, как раз на двоих. Но то ли Минхо не может найти себе места, то ли Сынмин чересчур комфортный. Настолько, что приходится задуматься о том, как лучше его расположить. Куда бы он хотел положить свою голову? Может, поза ложечки? Минхо хмурит брови под размышлениями, рассматривает альфу пристально, пока тот, словив какой-то странный намёк, снимает клетчатую рубашку и укладывает на старую тумбочку, оставаясь в футболке. И зачем? Понять его действия тяжело. Но это ведь Сынмин, он никогда не был открытой книгой. Ни для кого. Оттого и любимый своим содержанием.       — Дай сюда, — омега тянется за рубашкой, прежде чем надевает ее на себя, утопая моментально. Отголоски чужого тепла приятно обнимают за плечи и спину. Согревает аромат круассанов. Так, как должно быть. — Теперь ложись сюда, — он хлопает рядом с Двэкки, вынуждая того чуть-чуть помяться под весом чужой головы. — Хорошо.       Он выдыхает, довольный. Сынмин смотрит прямо, таким преданным и блестящим взглядом, отчего хочется стать желе и безвольным пластилином в его объятиях. Свою порцию ласки обрести удалось. Омега довольна. Урчит приятным тембром где-то в глубине души, заливая здоровым румянцем щеки. Те горят, будто бы от стыда и смущения, но на самом деле от тех переполняющих чувств, что выливались из стакана с эмоциями. Этого было так много и недостаточно мало.       На улице тихо. День. Деревья слабо шелестят где-то вдалеке, пока в воздухе пахнет пылью, сыростью, их смешанными феромонами и старыми деревьями, из которых построен склад. Возможно, будет звучать слишком пафосно, но здесь мир ощущается в действительно по-другому. Более дружелюбный. Более тихий. Более интимный, открытый только для них двоих. Он скрывал от бед, позволял прикрыть глаза от сладкой истомы и вновь уткнуться носом в выемку между ключицами. Теплые и нежные руки правильно ложатся на талию. Перебирают темные волосы, зарываются в них и массируют кожу.       Минхо хочет так много спросить. Узнать, нравится ли Сынмину их маленькое убежище, доволен ли он тем, что омега впустил его внутрь, не водил за нос. Ощущает ли он то же самое, что отбивало в груди размеренным ритмом. Сердце пульсировало, оно было переполнено дурацкой теплотой и влюбленностью. Именно она. Ли давно не чувствовал себя таким нуждающимся, таким пугливым и спокойным одновременно.       Только Сынмин мог сшить все эти три чувства в нём. Только он мог вызвать бурю и утихомирить ее за пару лишних движений.       Может, это всё было о нём? Об этом глупом альфе, что с самой первой встречи ходил за ним вторым хвостиком, вился вокруг и каждый раз, незаметно, пытался стать чуточку ближе, чем казалось на самом деле.       — Так, — выдыхает ему чуть выше головы альфа, продолжая усыплять бдительность перед сокрушающим вопросом. — Я первый, кто здесь побывал, да?       — С чего ты взял? — ворчит омега, утыкаясь куда-то выше, в стык шеи и плеча, найдя сладко пахнущее местечко. — Не слишком ли много берешь на себя?       — Тут нет других запахов, — аккуратно поясняет свое мнение Сынмин, чуть сильнее прижимая к себе.       — Бред. Тут буквально лежит одежда ребят, — фыркает Ли, отстраняясь. Смотрит прямо в очаровательные зеркала души, сглатывая тяжелый ком от того, каким серьезным и ласковым казался ему парень в этот момент. Он так вырос. — Или у тебя напрочь отбило нюх, а, альфа?       — Вечно ты так, — вздыхает Сынмин, но клацает зубами перед глазами, обязательно бы укусив за нос, не будь у старшего развитые рефлексы. — Я не чувствую их присутствия, ладно? А еще ты мило краснеешь кончиками ушей, так что, думаю, я всё-таки прав.       — Самодовольный.       — Вредный.       — Грубиян.       Минхо хмурится притворно, придумывая что-то ещё, но похлеще. Он наслаждается тем, как быстро они возвращались обратно, к их комфортным репликам, к их комфортным отношениям. Слов нет. Сынмин обрубает всё на корню своим видом. На лице того виднеется серьезность, отчего приходится открыть и закрыть рот моментально.       — Я теперь понимаю, почему именно ты, — улыбается уголками губ младший, вызывая ступор и недоумение. Именно он что? О чём он говорит? — Помнишь нашу первую встречу?       — Ты был прилипчивым щенком и вечно ходил за мной всюду, — фыркает Ли, ловя в ответ озорной блеск глаз. — А что, решил вспомнить свою «молодость»? У меня еще всё в порядке с памятью.       — Я помню, как ты впервые показал мне дом, — продолжает альфа, ничуть не смутившись. Сам ведь знает, что был достаточно открытым в проявлении своей привязанности. — У тебя было гнездо на голове, испачканная в соусе футболка и разные носки на ногах.       — Отстань, тогда я был после течки Хёнджина, так что здесь всё более чем понятно, — ворчит старший, закатывая глаза. — К чему ты решил вообще это вспомнить? Пристыдить меня?       — Нет, — качает головой Сынмин, и выглядит это нелепо, учитывая, что они вдвоем лежат на боку. Все еще лицами друг к другу. Спина невольно холодеет от соприкосновения со стеной, но рубашка спасает. — Просто почему-то сейчас ты выглядишь примерно так же, как год назад, — улыбается слабо, но тепло.       — У меня нет гнезда на голове, заляпанной футболки, а носки… кто вообще придумал носить одинаковые нос-       — Ты выглядишь так же уютно и комфортно, как и год назад. Как и вчера, и все те дни, что прошли рядом с тобой, — аккуратно начинает Ким. Иногда Минхо был временами невыносим, но за год они хорошо притерлись, так что знали привычки друг друга. — И мне приятно знать, что я первый, кто увидел твоё гнездо здесь. Уютное место. Оно тебе подходит.       — Ой, замолчи, — бурчит недовольно омега, едва различимо, ведь заглушает себя. Ему приходится ткнуться лицом в плечо, чтобы скрыть эту дурацкую улыбку.       Боже, Ким Сынмин точно сводит его с ума каждый день! Нельзя быть одновременно милым щеночком, а после превращаться вот в это ходячее недоразумение, заставляющее что-то за ребрами трепетать. Прихорашиваться от похвалы. Краснеть и отводить взгляд. Пора бы признать, Сынмин всегда был чуточку храбрее старшего.       Хочется сказать так много. Поделиться всеми мыслями, что окружали его несколько недель, высказать вслух всё то, что когда-то таилось в глубине души. Признаться, как глубоко и по уши он в этого альфу. Как сильно временами мечтает о метке на своей шее. Особенно, когда течка набирает обороты внезапно и вне цикла. Как скучает по нему, как хранит в тайне все те вещи, что когда-то дарил ему младший на празднике, в маленькой шкатулке, подальше от остальных, как нечто дорогое. Бесценное.       И почему-то не может. Порывается каждый раз, но моментально обрывает себя, вдыхая сладковатый запах теста и солнца. Альфа аккуратно держит его, позволяет задуматься. Прийти в себя. И может, именно поэтому он ничего не говорит.       Ведь Ким Сынмин всё это знает. Знает и делает точно так же, иногда не справляясь со всем тем, что хранится в сердце.       Они лежат так неизвестно сколько времени. Солнце все еще ярко светит, лучи пробиваются через щели, падают иногда на их тела, прикрытые затертым пледом со звездами. Мистера Двэкки положили ближе, чтобы Минхо мог ощущать его незримое присутствие, шикая на альфу, когда тот всё-таки не сдерживает ругательств, пока они меняют позиции. Просто ему захотелось чуть больше объятий. И не видеть это по-дурацки счастливое лицо.       — Не ворчи, как старый дед, мы не одни, — закатывает глаза, но моментально успокаивается, стоит чужим рукам аккуратно обхватить торс, сцепив руки в замок. Он буквально ощущает дыхание на своей шее, но никак не комментирует это.       — В смысле, не одни?       — Ну как же: я, ты и мистер Двэкки.       — Минхо, ты… — парень делает глубокий вздох, будто бы смирившись с сумасшедшей перчинкой в омеге. — Ты серьезно приплел сюда игрушку?       — Конечно, — кивает с видом эксперта Ли, позабыв, что его старательную мимику некому оценить. — Он у меня вообще эксперт по общению с людьми.       — Как только тебе удалось его выманить от Джисона и Хёнджина?       — Они сами мне его отдали.       — Честно? — скептически звучит альфа, на что Ли пихает его локтем немного в бок, вынуждая умерить свои подозревающие вопросы. — Ладно-ладно, верю.       Тишина. Она теперь не была навязчивой и вязкой, как густой сироп, через который тяжело дышать. Теперь это было что-то, граничащее с уютом. Возможностью осмыслить всё то, что накопилось на душе, прийти к каком-то общему согласию с бесконечным хаосом в голове. Времени проходит достаточно. Ли даже успевает задремать ненадолго, когда его будят вновь, слегка сжимая торс, будто бы в попытках пригвоздить к земле. В данном случае — к покрывалу темного цвета.       — Что такое? — его голос охрипший ото сна, недовольный от пробуждения, но он не жалуется, прислушиваясь. На улице всё такая же тишина, их феромоны всё такие же спокойные и стабильные.       — Не пора ли нам возвращаться? Мне кажется, ребята будут беспокоиться.       — Вечно ты так, — закатывает глаза омега, выбираясь из кокона теплых рук. — Просто мог бы сказать, что у тебя поясница затекла.       Они поднимаются. Смотрят друг на друга: волосы взъерошены, одежда вся помятая, пропитанная их запахами. Зеленый чай и выпечка давно въелись под кожу, в каждую ниточку их вещей. Пыль липнет к лицу, вынуждая чихнуть. Сынмин потягивается и кривится.       — Я будто мешки с цементом разгружал.       Минхо, морщась, отряхивает штаны от невидимой грязи. Простыня простыней, но он пару раз ударился ногами об стены склада, так что сейчас на его спортивных штанах виднелись следы от пыли, грязи. Бортики напрочь разрушены. Но, почему-то, он не расстраивается из-за этого. Взгляд на Сынмина, что спокойно приводил себя в порядок, почему-то успокаивал и стопорил все непрошенные мысли.       — Ага, и всё это время подо мной хрюкал альфа-подушка, — усмехается омега, приглаживая непослушные пряди. Это мало чем помогало, но однотипные движения приводили голову в порядок.       Сынмин фыркает, хлопает его по спину.       — Не ной, тебе понравилось.       — Моей спине нет, — закатывает глаза омега, но улыбку счастливую не подавляет.       Внутренний зуд, который он ощущал эти дни, наконец-то стих, уступив странному умиротворению. Оно будто бы растекалось по венам, достигало каждой точки тела и расслабляло окончательно. Они оба смеются, но у смехе этом сквозит нечто домашнее. Не простое «мы такие дураки». А «мы делаем глупости вместе, и это нормально».       Дом их встречает теплыми объятиями смешанных феромонов, криками Джисона, который всеми правдами и неправдами пытался доказать что-то Хёнджину. Минхо выдыхает, впервые ощутив себя в своей маленькой вселенной. Их стая — это не просто сборище людей под одной крышей. Это настоящая семья, которая всегда поддерживает.       Поэтому, когда старший просит младших омег помочь ему построить гнездо в своей комнате, те совсем отвлекаются от своих шутливых препираний. Приносят много одеял. Теплой одежды. Толстовки альф и бет. Аккуратно поправляют подушки, покрывало, чтобы не было ни одной складки. Знают ведь, как Ли щепетилен в этом вопросе. И это всё молчаливо, уютно, так, будто бы между ними никогда не было разногласий.       Минхо любит, когда они собираются вот так — втроём, и занимаются чем-то. Вместе они превращаются в хаотичный клубок, который может выкинуть что угодно и когда угодно. Не то чтобы ребята были против. Особенно когда в последний раз они ходили в соседнюю деревню учиться парфюмерии. К счастью, запах полыни выветрился. Да, через два-три дня, оставшись ярким напоминанием о том, что растения всё-таки не стоит смешивать хаотично. Но отстиралась ведь!       Сынмин не говорит ни слова, лишь иногда ходит по коридору. Засовывает свой любопытный длинный нос, вынуждая омег огрызаться и фыркать на него по очереди. Это их территория. Благо, Ким был достаточно послушным щенком, чтобы не доставлять слишком много проблем. И спасибо Чанбину, который подоспел вовремя и начал гоняться за младшим в попытках опробовать новый удушающий приём (как ты не назовешь эти объятия, на ум всегда приходит одно и то же).       Вроде бы всё. Джисон понятливо кивает. Аккуратно приобнимает напоследок Минхо, прежде чем его оттаскивает Хёнджин, будучи выше и чуть сдержаннее. Он не предлагает улечься втроём в гнезде. Что-то внутри скребется и хочет одного, а именно — альфу, что сидит где-то за стенкой, испуская успокаивающий аромат выпечки.       Трепет. Это облако смешанных чувств поселилось в груди несколько недель назад, и постепенно согревало, как и руки, аккуратно прижимающие чуть ближе к себе. Сынмин не двигается лишний раз. Заботится. Иногда касается кончиком носа белоснежной, никем не тронутой шеи, очевидно, размышляя о каких-то своих делах. Ресницы длинные и подрагивают. Видеть их — настоящее удовольствие, причём так близко. Ладони теплые и аккуратно прижимаются к лопаткам, не позволяя убежать далеко-далеко, как бы не пытался дразнящий хён.       Минхо прикрывает глаза. Позволяет обнюхивать себя еще долго-долго, даже когда окончательно сдаётся дремоте, полностью усыпленный ровным дыханием, чужим теплом и касаниями, исцеляющими где-то в глубине души. Позволяющие чувствовать и выражать это по-своему.       Минхо никогда не говорил о том, как сильно любит Сынмина.       Сынмин никогда не спрашивал. Он просто любил, так же молчаливо, как и Минхо.