Notorious

Хрупкое равновесие Гермионы, с трудом удерживаемое на плаву, внезапно превращается из слегка пошатнувшегося в полностью разбитое вдребезги.   Как правило, она строит свои действия, руководствуясь очень строгим, но простым кодексом. Её цель — защищать свою семью любой ценой: Гарри и Джинни, семейство Уизли, собственных родителей. Поскольку ей уже не удалось сохранить жизнь и безопасность Рона, и, зная, какие угрозы всё ещё существуют, она вкладывает все усилия в то, чтобы защитить тех, кто остался.   Её высшие цели определяют каждое действие, каждое важное решение, каждый выбор она пропускает через один и тот же аналитический фильтр. Поможет ли это защитить кого-то из её списка? Если да, Гермиона сделает это. Если нет, может ли она что-то сделать вместо этого, что поможет ей защитить кого-то из своего списка? Если да, сделать вместо этого. Группа злодеев планирует воскресить Лорда Волдеморта, который наверняка захочет отомстить тем, кто бросил ему вызов? Их нужно остановить ради её семьи. Если все полностью в безопасности и угроз на горизонте нет, то тогда, конечно, она, возможно, сможет простить себе случайную интрижку.   Парень, нависший над ней, вонзается в неё в последний раз, тяжело дыша и яростно целуя, когда кончает с глухим стоном. Его вес успокаивающе тяжёл, когда он обессиленно валится на неё сверху. Её тело всё ещё сотрясается от последствий потрясающе сильного оргазма, а мозг на мгновение погружается в оцепенение, прежде чем сразу же попытаться осмыслить, как то, что она позволила Драко Малфою трахнуть её на мате в безопасном коттедже во Франции, согласуется с её ментальными рамками.   Краткий анализ показывает: никак. Длинный анализ подсказывает: совсем никак. Помогло ли это защитить её семью? Определённо нет. Было ли что-то другое, что Гермиона могла бы сделать, чтобы защитить свою семью? Несомненно.   Когда Малфой смотрит на неё сверху вниз с лёгкой улыбкой, она быстро моргает, пытаясь разглядеть на его лице хоть какие-то эмоции. Он… ликует? Забавляется? Насмехается? Равнодушен? Не впечатлён? Полон ненависти? Готовится отправить письма своим старым слизеринским приятелям, чтобы похвастаться своей победой? Хочет ли повторить? Драко… на самом деле её не ненавидит? А Гермиона… что она чувствует? Что она должна чувствовать?   Мир балансирует на грани, и она судорожно вдыхает, обдумывая последствия.   Это… имело значение? Как вообще до такого дошло? Гермиона смутно припоминает, что, проводя большую часть времени вместе, была сильно раздражена на него. Или… только была? Ей хочется винить во всём их первый поцелуй. С тех пор как Малфой впервые в пьяном виде схватил её за бёдра и поцеловал, весь Мир, казалось, перевернулся, словно каждый предмет был сдвинут на дюйм с места без видимой причины и без возможности вернуть всё на свои места. От одной мысли об этом у Гермионы болит голова и она начинает дрожать, не зная, что делать и как снова всё исправить. Что-то должно быть нарушено во Вселенной, потому что она, умная Гермиона Грейнджер и самая умная ведьма столетия, которую постоянно хвалили за её сообразительность, каким-то образом, непреднамеренно, совершенно неожиданно обнаружила, что ей нравится Драко Малфой. Это было медленным, коварным кошмаром, что-то, что должно было погубить её, и, несмотря на то, что Грейнджер была очень умна, она не могла до конца осознать основные принципы, приведшие к тому, что она оказалась на полу, вплетённая в руки Драко, Чёртового, Малфоя.   Это... начиналось медленно, не так ли?   Для человека, который, как Гермиона постоянно напоминает себе, всегда ненавидел её, Малфой решил продолжать проводить с ней ужасно много времени и флиртовать во время их пребывания в коттедже. Вероятно, он думал, что это будет продолжать раздражать её, что, безусловно, и произошло. — Что скажешь, Грейнджер, раз уж мы живём вместе и всё такое, могу ли я называть тебя Гермионой? — улыбнулся он ей однажды вечером перед тем, как отправиться спать. — Нет, — ответила она, несколько поражённая, решив, что любой шаг в сторону менее профессиональных отношений был бы весьма неразумным. Естественно, он улыбнулся ёще шире, поклонился в её сторону и драматично удалился, окончательно убедив её, что Трезвый Драко Малфой почему-то ещё более нелеп, чем Пьяный Драко Малфой. Каждый раз, когда он приглашал сам себя присоединиться к ней в постель, Гермиона придавала своему лицу безразличное выражение, мысленно обдумывая план уехать за пределы антиаппарционной зоны, аппарировать в Париж, а затем воспользоваться портключом в Лондон, ночевать у себя в квартире, а каждым утром повторять всё в обратном порядке. — Это твоя походная сумка, Грейнджер? — спросил Малфой однажды днём с презрительным смешком, и она тут же напряглась, когда он начал перебирать её вещи. — Она ужасна, между прочим. Когда Драко начал открывать её сумку, Грейнджер быстро выхватила её обратно и злобно на него уставилась. — Она не ужасна! И не трогай мои вещи, Малфой. — Ужасна. Она совершенно не подчёркивает твои прекрасные скулы. Вопреки собственной воле Гермиона чуть не покраснела и одновременно посмотрела на него ещё пристальнее, хотя отлично понимала, что именно на такую реакцию он и рассчитывал. Она тут же вернула своему лицу безразличное выражение и пробормотала что-то в ответ на то, что сумки через плечо никак не могут влиять на структуру лица. Малфой постоянно ухмылялся, глядя на её искажённое гримасой лицо, и его самодовольства было более чем достаточно, чтобы убедить Гермиону продолжать изнурительную практику окклюменции. Лицо оставалось в основном спокойным, но внутри всё кипело. Поцелуй, о котором, как она уверена, он ничего не помнит, запечатлелся в её памяти, и Гермиона не могла удержаться от желания повторить его. Идея была откровенно неудачной, и Малфой, очевидно, тогда попытался бы просунуть свой язык в рот буквально кому угодно, но всё же поцелуй оставался. Мысль о Мёртвом Роне У Неё В Голове была крайне неприятна. Злая Гермиона, однако, радостно щебетала, подбадривая её, в то время как остальная часть её существа с каждым днём становилось всё более встревоженной и выбитой из равновесия. Оглядываясь назад, она постоянно удивлялась тому, что, даже когда Малфой и узнавал больше о потенциальных опасностях, он не выказывал никакого желания изменить своё решение участвовать в операции. — Это один из примеров рунического ножа. Он хранится под строгой охраной в министерстве. Все они опасны и все разные, так что другой нож будет выглядеть не совсем так, но принцип тот же. Видишь, здесь руны имеют разные значения и назначения для каждого ножа, и у каждого разный способ активации. Как правило, их используют для ритуалов тёмной магии, хотя, разумеется, возможностей для их изучения не так уж много, поскольку их владельцы обычно довольно яростно их охраняют. Мы всё ещё не знаем наверняка, смог ли Себек-ари вообще раздобыть один из них. — То есть ты хочешь сказать, что, если я всё-таки найду один, мне не стоит использовать его, чтобы нарезать стейк? Гермиона приложила руку ко лбу и вздохнула. — Ах, не беспокойся, Грейнджер. Если найду один валяющийся где-нибудь, я сразу же отнесу его тебе, чтобы ты дала мне свои экспертные инструкции. Командуй мной, пожалуйста, уверен, я полностью в твоём распоряжении. Скажи, для какой именно тёмной магии использовали этот? Если бы она могла перенестись в прошлое и сообщить Юной Гермионе, что однажды Драко Малфой будет восхищаться её умением принимать решения, изучать древние магические ритуалы и сексуально строить ей глазки, она наверняка ударила бы себя по лицу и посоветовала немедленно переселиться в палату Яноса Тикки в Святом Мунго. Оглядываясь назад, Гермиона с огорчением отмечает, что постепенно начала проводить с Малфоем всё больше и больше времени, случайно улыбаясь его глупым шуткам, наслаждаясь беседами с ним, изучая мифологию и испытывая к нему симпатию. Она изо всех сил старалась напомнить себе, что это, вероятно, просто психологический эффект их близости, его раздражающей внешней привлекательности и её внезапно проснувшихся сексуальных желаний, и что она очень легко может применить окклюменцию и запереть эти странные маленькие чувства в дальнем уголке сознания, где они будут соседствовать с воспоминаниями о Роне. Однажды вечером Гермиона каким-то образом обнаружила, что с энтузиазмом объясняет концепцию своей миссии под прикрытием в Египте. Когда она заметила, что Малфой наблюдает за ней с некоторой ухмылкой (или, может быть, скорее с улыбкой), она остановилась и нахмурилась. — Продолжай, Грейнджер, — сказал он, по крайней мере делая вид, что ему интересно. — Хорошо, — продолжила она, наблюдая за ним с сомнением. — Все основные попытки найти Глаз были сосредоточены на Гробнице Ра, по очевидным причинам. Я же собираюсь начать свои поиски в покоях Сехмет.   К её удивлению, Драко с энтузиазмом кивнул. — Богиня Гриффиндора! Вот как я её называю. Кстати, тебе это прозвище тоже вполне подходит, ммм?   Гермиона была слишком ошеломлена, чтобы даже покраснеть.   — Почему… и с каких это пор?   Малфой ухмыльнулся и изогнул бровь так, что у неё в животе возникло странное ощущение.   — Я читаю ту книгу по древней мифологии, которую ты мне принесла. Она неплохая, если честно. Я стал так её называть, потому что она воительница-львица, которая, очевидно всегда носит красное. И характер у неё с изюминкой — снова очень похоже на тебя. Неплохо, а? — Верно, — неуверенно согласилась она, всё ещё хмурясь на него, и ей не особенно нравились странные приятные ощущения, бурлящие внутри неё. Гермиона попыталась глубоко вдохнуть и сосредоточиться на окклюменции, но, по правде говоря, идея замкнуться в себе становилась слишком утомительной. Она была уверена, что Малфой снова издевается над ней. Так и должно было быть. — Бьюсь об заклад, эти древние гробницы будут набиты старыми защитными чарами, которые тебе придётся взломать. Ты прямо живёшь жизнью Агаты Виксен, Грейнджер. Я легко могу представить, как ты побеждаешь сфинкса в битве умов, одновременно расправляясь с разъярённой армией мумий. Очень сексуально! Что ты будешь делать с Глазом, когда найдёшь его? Планируешь захватить мир? Когда она его найдёт, действительно! К своему ужасу, Грейнджер была вынуждена признать, что Малфой верит в её план больше, чем даже Девлин. — Среди учёных ведутся некоторые споры о магических свойствах Глаза. Большинство считает, что это некое оружие, хотя я склоняюсь к мысли, что оно обладает чрезвычайно сильными целебными свойствами. Уверена, я бы изучила эти эффекты, прежде чем начинать своё царство террора. — Разумеется, — серьёзно кивнул он. — Уверен, из тебя получился бы по-настоящему ужасающий Тёмный Лорд. А вот будь у меня в руках всесильный магический артефакт, я бы использовал его для того, чтобы все уродливые сумки исчезли навсегда. Буду беспощадным, обещаю. Гермиона закатила глаза и постаралась не улыбнуться, когда он ухмыльнулся ей. Она уже готовилась отпустить остроумную реплику о том, каким ужасным, избалованным Тёмным Лордом он бы стал, когда неожиданно поймала себя на том, что рассматривает его лицо. Грейнджер, конечно, замечала раньше, что Драко выглядит намного моложе, когда улыбается, и значительно менее измученным, чем в тот первый вечер, когда они заговорили в баре. Резкие черты его лица, кажется, смягчились, став более нежными. Его глаза, обычно такие уставшие, были глубокого, опустошающего серого цвета, но с золотистыми крапинками вокруг радужной оболочки, и… Малфой выдержал её взгляд с плотоядной улыбкой. — Я иду спать, — объявила Гермиона и поспешила прочь, под звонкий звук его весёлого смеха за спиной. Рон был бы в ярости из-за всех этих маленьких событий, о которых его бестелесный голос постоянно напоминал ей в голове, одновременно споря со Злой Гермионой, и, честно говоря, это быстро стало утомлять. Даже с помощью окклюменции ей было трудно заставить замолчать оба несуществующих голоса, одновременно стараясь не попасть в одну из маленьких ловушек Малфоя. Обучать его основам самообороны наверняка было тактической ошибкой, несмотря на временный катарсис, который принёс удар кулаком ему в живот. Все эти прикосновения, казалось, возбуждали её нервы, и она была уверена, что он это чувствует. Гермиона практически видела это по его снисходительной ухмылке. Когда Малфой поцеловал её, как ему казалось, в первый раз, Грейнджер уставилась на него, их ноги были переплетены, и она пыталась собрать мысли во что-то цельное, и обдумывая, что делать. Гермиона почти убедила себя, что Драко был прав: когда он доберётся до Египта, палочка у него будет при себе куда чаще. Она же сама использовала рукопашный бой лишь изредка. Тренировать его физическим упражнениям, было излишним, не так ли?   Гермиона сжала его шею сгибом локтя всего на мгновение, пока Малфой не вздрогнул и не хлопнул её по руке. — Видишь? — пояснила она, быстро отпуская его и слегка ухмыляясь, когда он злобно на неё посмотрел и потёр шею. — Вот в чём разница. Чтобы вызвать потерю сознания от удушья, потребуется гораздо больше времени, если у тебя вообще это получится сделать. С другой стороны, удушье приводит к нарушению кровообращения в головном мозге. Если всё сделать правильно, я смогла бы вывести из строя даже такого здоровяка, как твой старый кореш Гойл, за считанные секунды.   — Удушье, — рассмеялся он, массируя шею, и, как всегда, ухмыляясь. — Звучит как какая-то тёмная сексуальная магия, ммм?   Гермиона снова закатила глаза и попыталась скрыть румянец, раздражённая тем, как быстро она теряла преимущество во всех этих словесных перепалках с ним.   Это всё равно было бы ужасной идеей, несмотря на то, что его губы были такими же мягкими и уверенными, какими она их помнила. Даже более ужасной, ведь она каким-то образом умудрилась чувствовать себя с ним тревожно комфортно. — Это ничего бы не значило, — регулярно напоминала ей Злая Гермиона. — Ты же имеешь право немного повеселиться, верно? А он уж точно сможет тебе это обеспечить.   Когда его пальцы мягко скользнули по её коже, она отчаянно вздрогнула. — Я причиню тебе боль, — будто говорили его прекрасные серые глаза, усеянные золотистыми крапинками. — Но тебе всё равно.   Малфой был прав, ей действительно было всё равно. Вселенная рухнула, её ум оказался ложью, и Гермиона потянулась, чтобы удержать его, и притянула его лицо к своему. Их губы соприкоснулись в какофонии скрежета зубов, шелеста одежды, тяжелого дыхания и глубоких, хриплых стонов. Она ощутила знакомую пульсацию где-то глубоко внутри и сглотнула, когда он стянул с неё майку и приник губами к её левой груди, прикусывая, посасывая и двигая бёдрами, пока Гермиона почти не задохнулась.   Пока его пальцы дразнили её, она пыталась убедить свой мозг перестать напоминать ей, что Малфой, вероятно, практиковал этот манёвр на десятках девушек до неё, и на самом деле Гермиона могла быть одной неизвестной, и его действия были бы такими же, но затем он повернул пальцы ровно так, как нужно, и её мозг решил взять короткий перерыв: глаза задрожали и закрылись, а из горла вырвался тихий стон удовольствия. Когда он медленно вошёл в неё, она задохнулась от восхитительной полноты ощущений. Полностью погрузившись, Малфой замер, его лицо зависло прямо над её лицом, и он смотрел на неё сверху вниз с надменной, очаровательной, победоносной маленькой улыбкой.   Прядь платиновых волос свободно ниспадала ему на лицо, взгляд был напряжённым и грозным, и Гермиона поймала себя на мысли, что Малфой выглядит потрясающе красивым. Если бы он был кем-то другим, или если бы она была.другой, то, возможно, подняла бы руку, чтобы коснуться его щеки или убрать прядь волос с его глаз, и улыбнулась бы ему в ответ.   Но они — это они. Поэтому Грейнджер лишь обхватила его плечи и впилась ногтями в кожу, побуждая его к действиям, на что Малфой подчинился, двигая бёдрами с экспертной точностью, и прикасаясь к ней во всех нужных местах, пока она не начала извиваться под ним и не увидела звёзды перед глазами.   В тот самый миг, когда Грейнджер начала восхитительно содрогаться, а дыхание стало прерывистым, она почувствовала, как Малфой ухмыляется всем своим телом.   Его темп ускорился, когда она задрожала, толчки становились всё более и более беспорядочными, и он крепко поцеловал её, когда кончил, отчаянно постанывая ей в рот, а она крепко прижимала его к себе, пока его тело тяжело дрожало на ней.   Когда её сердцебиение замедлилось, и Малфой прижался лбом к её лбу, вялый мозг Грейнджер, казалось, снова заработал. Она быстро попыталась отдышаться и собраться с мыслями.  Конечно, Драко был хорош. Гермиона знала, что так и будет, особенно после того, как он проделал путь через весь Париж.  Это ничего не меняло. Малфой был хорош, и секс был с ним приятный, и она, может быть, даже почувствовала себя немного счастливой, и это… Это… Это… разве не должно было что-то означать? — Это... это не обязательно должно что-то означать. Гермиона моргнула, глядя на Малфоя, всё ещё пытаясь быстро сообразить, как она дошла до такого. Её тело всё ещё дрожало после их близости. — То есть… ну, нам ведь можно немного повеселиться, правда? — продолжил Драко, настороженно наблюдая за ней. Она продолжала пристально смотреть на него.   Живот скрутило. Мышцы дрожали, а его член буквально начал размягчаться внутри неё. Гермиона смутно осознавала, что должна была ожидать, что он захочет установить чёткие границы, но непосредственность этого почему-то ранит сильнее, чем она предполагала.   Естественно, для него всё это могло быть только про секс. Гермиона знала это с самого начала. Даже если Малфой больше не испытывал к ней ненависти, что само по себе, конечно, не было доказанным фактом, для него она была не более чем удобной кобурой, в которую можно засунуть свой член. Это было просто небольшое развлечение. Это ничего не значило. Ничего не изменилось. Гермиона кивает ему и уверяет себя, что ей всё равно. В конце концов, это был обычный секс. Она надеется, что в любой момент вернётся к своему тщательно контролируемому равновесию. Когда Малфой вышел из неё с довольным стоном, Гермиона вздрогнула, закрыла глаза и начала ждать. В тот вечер она трахается с ним ещё раз, просто чтобы убедиться, что её контроль на месте, и ждёт. Утром Гермиона трахается с ним снова, напоминая себе, что это чистая физиология, это ничего не значит, это не имеет значения, это просто немного веселья, и ждёт. Защитить Гарри и Джинни. Защитить Уизли. Защитить родителей. Она полностью игнорирует свои высшие цели и свой аналитический процесс, трахаясь с ним снова и снова, и это восхитительно и ужасно, и Гермиона безропотно признаёт, что, оглядываясь назад, возможно, было несколько амбициозно думать, что один секс решит все её проблемы. Мир сдвинулся с места ещё на дюйм, и когда она совсем растерялась и почувствовала себя подавленной — закрыла глаза и потрахалась с Малфоем ещё раз. На время это помогало, и когда его вес давил на неё сверху, и Гермиона концентрировалась только на нём, точнее только на нём и на ощущении его внутри, её разум, кажется, отключался. Но лишь на время. Когда всё заканчивалось и сознание возвращалось, мир сдвигался ещё на один дюйм, и казалось, что её мозг трещит, пытаясь понять, почему. — Святой Годрик. Ты должна быть умнее этого, — проворчал Мёртвый Рон У Неё В Голове, и она решила позволить Злой Гермионе В Её Голове вступить в эту конкретную битву, а самой остаться в стороне. Драко спал в её постели каждую ночь, и Гермиона напоминала себе, что это всего лишь секс. Он ясно дал понять, что для него это ничего не значит, но последний мужчина, с которым она проводила столько ночей подряд, был Рон, и это значило всё. Она изо всех сил старается затолкать мысли о Роне и о глубокой, как пещера, пустоте в сердце, которая осталась после его ухода, в самые дальние уголки своего сознания.   По какой-то причине этот чертовски раздражающий парень продолжает размывать границы, которые он сам же и создал. Драко крепко её целует, почти чувственно, а иногда медленно и сладостно трахает её. Иногда Гермиона позволяет ему, а иногда позволяет себе забыть, что Малфой, скорее всего, всё ещё её ненавидит и что всё это не значит ничего. Это было в точности так же, как тогда, когда по их прибытии в коттедж он решил посвятить себя искусству её раздражения через флирт. Драко тактически маневрировал, чтобы воспользоваться малейшим намёком на реакцию с её стороны. Если бы Гермиона не знала его лучше, то подумала бы, что Малфой, мерзавец, занимается с ней любовью, и она пытается заставить себя быть такой же бесчувственной, как он.   Но это становится всё труднее, и Грейнддер обнаруживает, что не может перестать шептать ему что-то в темноте. Она замечает, что когда вскакивает среди ночи от очередного ужасного кошмара, его руки лишь крепче её обнимают, и она позволяет себе почувствовать утешение, хотя бы на мгновение, несмотря на знание того, что это ложное, мимолётное чувство. Гермиона замечает, что Драко тоже мало спит, и ей интересно, чьи кошмары хуже, и, к своему удивлению, понимает, что хочет взять его за руку и сказать, что с ними обоими всё будет хорошо, в конце концов, они просто были такими молодыми, слишком молодыми, чтобы воевать, и как вообще Мир мог ожидать от них, что они просто справятся и пойдут дальше?   — Перестань так напряжённо думать, — бормочет Малфой, притягивая Гермиону спиной к своей груди и прижимаясь своим твердеющим членом к её заднице. Он целует её в шею, и она вздыхает, прижимаясь к нему и теряясь в ощущениях. Иногда это почти приятно — та маленькая жизнь, которую они ведут вдали от Мира, хотя Гермиона чувствует, как дрожит шаткий фундамент под ними. Они учатся, ругаются, практикуют заклинания и трахаются, и несмотря на то, что при свете дня Малфой отказывается признавать тот факт, что они трахаются, она почти позволяет себе расслабиться. Почти. Гермиона с неохотой признаёт, что вести ни к чему не обязывающую интрижку с кем-то, кого она… Она знает, что их время в коттедже ограничено, и когда получает звонок от Роджера, прерывающий секс, Грейнджер думает, что ей, возможно, стоит прихватить потом пару бутылок вина. В конце концов, это, несомненно, было бы подходящим завершением её разрыва с Малфоем — напиться и переспать ещё раз или два, а потом пожать плечами и идти дальше. Может быть, она даже расскажет ему правду о первой ночи их воссоединения, хотя бы для того, чтобы увидеть его реакцию. И всё же маленькая грешная часть её разума представляет себе продолжение их связи в Египте. Тайком трахаться в гостиничных номерах, заброшенных переулках или руинах древних городов, испытывая обострённое чувство опасности, зная, что если их поймают, это может означать конец… — Малфой отправится в Каир в среду с помощью портключа. Оттуда в четверг он должен будет пройти в Музей Мифологической Магии и встретиться с Асторией Гринграсс. Каждый четверг она приходит пить чай в лаунж вместе со своей сестрой. Ты отправишься через две недели, мы не хотим вызывать подозрений. Когда прибудешь, отметься у Амира и занимайся своими шармбатонскими делами. Не выходи на связь, пока мы не решим, что это необходимо, скорее всего только после того, как Малфой получит первичное представление об поместье Гринграссов. Я буду координировать логистику с МКД.   Гермиона моргает, переваривая слова Роджера.   — Астория Гринграсс, — повторяет она осторожно, смутно припоминая девушку из Хогвартса.   Насколько она помнит, гораздо добрее и, конечно, искреннее, чем её старшая сестра.   Желудок неприятно сжимается. — Именно. Они встречались какое-то время, разве ты не знала? Похоже, она до сих пор питает к нему чувства.   Роджер скорчил гримасу, свидетельствующую о том, что он в корне не понимает того, что какая-то девушка может искренне интересоваться кем-то вроде Драко Малфоя. Что-то у неё в животе начинает сворачиваться, и на мгновение перед глазами возникает образ его лица и в её голове проносятся воспоминания о том, как несколько часов назад Драко смотрел на неё снизу вверх и улыбался, вытворяя невыразимо восхитительные вещи своим языком, в то время как пар от душа клубился вокруг них, а сильные руки крепко сжимали её бедра. Гермиона вцепилась пальцами в его мокрые волосы, притянула к себе, крепко поцеловала, ощущая на его языке свой вкус, и когда он прижался к ней, что-то глубоко внутри сжалось, и… Она сильно нахмурилась. — Нет, не думаю, что знала. Я предполагала, что мы будем действовать через Забини. Они ведь дружили в Хогвартсе. Роджер пожимает плечами: — Забини — тряпка. На него не поставишь все ставки. Кроме того, если мы правы, и они действительно используют поместье Гринграссов в качестве базы для своих операций, то что может быть лучше для получения доступа, чем через настоящую Гринграсс? Гермиона сохраняет невозмутимое выражение лица, борясь с желчью, которая вот-вот поднимется из желудка к горлу. — …Понимаю. Роджер несколько секунд внимательно на неё смотрит. — Есть проблема? — Да! — хочется крикнуть ей, чувствуя, как её тщательно выстроенная жизнь в коттедже начинает разваливаться, оставляя после себя лишь жалкие, оборванные нити контроля. — Конечно нет. Мне просто интересно, на каких условиях они с Асторией разорвали свои отношения, — уверенно отвечает она. — Возможно, Малфой не горит желанием возобновлять отношения. Роджер фыркает: — Не будь смешной, мы все знаем, какой он. Ты рассказала ему о том, что семья Гринграсс была вовлечена в это дело. Держу пари, Малфой только и мечтал вернуться к Астории, она, знаешь ли, довольно хорошенькая. — Да, я упоминала о них, однако... — она стискивает зубы. Насколько она помнит, Малфой никак не отреагировал, когда она упомянула семью Гринграсс. — Кроме того, это твоя работа — убедить его, что он должен согласиться. У нас будет Забини в качестве запасного варианта, но он далёк от идеала. — Моя работа!.. — Гермиона прищуривается, сердце бешено колотится от самой мысли о том, чтобы уговаривать Малфoя броситься прямо в объятия бывшей возлюбленной. Она делает глубокий вдох и сверлит Роджера взглядом.   — Мне кажется, это неправильно, Роджер. Это довольно непристойно, не так ли? Мне… мне это действительно не нравится.   Он лишь пожимает плечами:   — Это план, Гермиона. Какой есть. Нравится тебе или нет.   — Послушай… Я объясню ему идею. Но решение стоит оставить за ним, так ведь?   — Если Малфой не согласится, он не получит помилования, — небрежно отвечает Роджер, откидываясь на спинку кресла.   Она пытается унять дрожь в руках.   — Понятно. Я сообщу тебе, что он скажет.   — Знаешь, Гермиона… — нерешительно начинает он, а затем одаряет её лёгкой кокетливой улыбкой. — Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты поддалась на его знаменитые плейбойские штучки. Ты ведь не стала одной из его побед, скажи? Знаешь ли, это бы задело мои чувства после того, как ты столько раз отвергала меня.   Она инстинктивно хочет возразить против слова «победа», хотя, должно быть, оно сказано достаточно точно. Всё это ничего не значило, и Гермиона напоминает себе, что на её месте могла бы быть любая.   Она одаривает Роджера холодной полуулыбкой в ответ; ей совсем не до его специфического неподобающего флирта.   — По крайней мере, улыбка твоей жены утешит тебя и облегчит боль, когда ты вернёшься домой. Я пойду поговорю с Малфоем и буду на связи.   Его улыбка на мгновение гаснет, он явно не был готов к более резкому отказу, чем обычно, но кивает. Гермиона разворачивается на каблуках, чтобы уйти, внезапно ощутив отчаянную спешку вернуться в загородный коттедж.   Подъезжая к дому, она делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и старается не прокручивать в голове различные сценарии его реакции, которые придумала на обратном пути. Гермиона старается не представлять, как у него вытягивается лицо… или, что ещё хуже, как он улыбается… от перспективы воссоединения со своей бывшей девушкой. Она впервые за всё время искренне пожелала, что не разрешила Малфою держать в коттедже бутылку огневиски.   Она дышит медленно. Концентрируется на окклюменции, на спокойствии. Она контролирует себя.   Всё хорошо.   Это правильно.   Когда Гермиона входит, Малфой смотрит на неё с глупой, довольной улыбкой, но она тут же гаснет, едва он её видит. — Ну? Что он сказал? — спрашивает Драко ровным голосом.   Она… действительно не хочет ему говорить. — Думаю, мы можем обсудить это после ужина. — Как насчёт того, чтобы ты рассказала мне сейчас? — спрашивает Драко, подходя к ней с ухмылкой на лице. — Пожалуйста, только не говори мне, что это та часть нашей истории, где ты признаёшься, что на самом деле замужем и у тебя есть пара мелких отпрысков, и наш ужасный роман должен внезапно закончиться. Любовная интрижка! Ей хочется фыркнуть ему в лицо, но она старается сохранить на своём лице как можно более бесстрастное выражение, обрабатывая собственную реакцию из-под плотного слоя магии. Любовная интрижка — такое чувство, что Малфой как бы пытается убедить её в том, что никогда и ни за что не смог бы влюбиться в такую, как она. Между ними всегда был только секс. В конце концов, это не обязательно должно было что-то значить.   Гермиона начинает рассказывать подробности, внимательно наблюдая за его реакцией. Когда она упоминает его предполагаемую бывшую девушку Асторию Гринграсс, Драко моргает, и Гермиона замечает, как в его глазах начинают крутиться шестерёнки. Это не совсем возмущение, но и не энтузиазм. Пока что.   Грейнджер отказывается моргать, направляя все силы на то, чтобы успокоиться, даже когда чувствует, что её ментальные щиты рушатся, пока она излагает план. Малфой отпускает небольшую колкость о том, что в отношениях он был куда меньше заинтересован, чем Астория, и ей хочется фыркнуть. Конечно, Гермионе больше не нужны напоминания о том, насколько незаинтересованным он может быть в отношениях. Она объясняет логику плана, и каждый раз, когда Малфой фыркает или насмехается, ей кажется, что её сердце начинает разрываться, и Драко делает шаг ближе, словно хочет её задушить.   Гермиона вполне способна признать, что Роджер был прав — эта работа идеально подходит для Малфоя, исходя из того, что министерство знает о его характере, и она, конечно же, не забыла, как он флиртовал во всех парижских пабах. Грейнджер представляет, как Драко будет флиртовать с Асторией так же напористо, как флиртовал с ней: улыбаясь, приглашая в свою постель и с таким же успехом скакая по комнате без рубашки.   Она заставляет себя медленно вдохнуть, подавляя очередной приступ тошноты.   — Ты хочешь, чтобы я это сделал? Бегать вокруг, исполняя роль маленькой шлюхи для твоего министерства?   — Нет! Просто скажи «нет», — мысленно умоляет его Гермиона. — Скажи, что ты не будешь этого делать. Я найду другой способ их как-нибудь остановить, клянусь. Это чудовищно, это слишком опасно, и я хочу, чтобы ты был в безопасности. Я защищу тебя, полоумный идиот, пожалуйста, не делай этого… Он уже так близко, что их тяжёлое дыхание смешивается в воздухе. — Не важно, чего хочу я, — она смотрит ему в глаза и устало выдыхает. Говорить вслух этот факт больно. — Так что же тогда всё это было? Что все эти наши потрахушки значили, а? Своего рода тест? Хотела убедиться, что мои навыки соблазнения всё ещё в порядке? Гермиона пристально смотрела на него, не понимая, чего он хочет. Её разум бился в унисон с сердцем. Грейнджер была уверена, что Малфой издевается над ней, или, что более вероятно, хочет убедиться, что она чётко помнит основные правила, которые он установил после их первого секса. Если Драко хочет, чтобы она призналась, что хочет его, — то просто бросит ей это в лицо, когда уйдёт к Астории… — Они… ничего не значили. Кажется, голос у Гермионы не слишком дрогнул, пока она пыталась убедить себя в правдивости своих слов. В его словах. — Мы просто немного развлекались.   Это ничего не значило. Никогда не значило. Она всегда это знала. Он с самого начала ясно дал понять свою позицию.   Его глаза пронзительно сверкнули. В какой-то момент, словно желая заманить её в ловушку, Малфой бросается вперёд и с неожиданной силой впивается губами в её губы. У неё перехватывает дыхание, и она едва успевает ответить, как он уже отстраняется и одаривает её уничтожающей ухмылкой, и её рука дёргается у бедра, желая влепить ему пощечину, но Гермиона напоминает, что  могла бы быть, кем угодно. Она могла быть любой, и Малфой бы с тем же удовольствием её трахал, и для него это ничего бы не значило, и Гермиона сама — дура, что едва не поверила в обратное. Он предупреждал её с самого начала, но ей почти удалось обмануть себя, заставив поверить, что Драко не испытывает к ней ненависти, и теперь её ошибка поднимает свою уродливую голову и терзает её изнутри. Гермиона чувствует, как биение её сердца отдаётся эхом во всём теле, и ненавидит то, что он заставляет её чувствовать себя так, словно всё стремительно выходит из-под контроля. Её мозг будто готов треснуть под тяжестью всего происходящего, а её изнурённая попытка окклюменции явно обречена на провал.   Драко тяжело дышит, касаясь чувствительного места на её шее, и прижимается к ней бедрами. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, да? Хочешь. Я вижу. В последний раз? — высокомерно шепчет он, рыча ей на ухо. В этот момент Грейнджер ненавидит Малфоя за то, что он произнёс эти слова вслух, почти так же сильно, как ненавидит себя за то, что знает о том, что это правда. Она тяжело упирается руками ему в грудь, как будто хочет оттолкнуть его, но дрожит, прижимаясь к нему, и прерывисто выдыхает, когда его руки скользят по её коже. Несмотря на весь его флирт, и на все эти потрахушки, и на все перешёптывания по ночам, Гермиона должна была знать, что в глубине души Драко всегда будет ненавидеть её. Но каким-то образом, несмотря на всю её предполагаемую сообразительность, по какой-то причине она на самом деле вовсе не ненавидит его, она хочет его, у неё к нему совершенно непонятные чувства, она… Она стонет, когда он жёстко берет её сзади, прижимая к стене, и пытается сосредоточиться на ощущении Малфоя внутри себя, будто пытаясь запомнить его навсегда, потому что это, несомненно, в последний раз. Он задаёт беспощадный темп, его пальцы впиваются в её бёдра достаточно сильно, чтобы оставить синяки, и Гермиона лишь желает, чтобы было больнее, чтобы напомнить себе о собственных ошибках. Ей хочется оглянуться на него, но она прижимает лоб к стене, зажмурив глаза, пока он грубо входит в неё снова и снова, потому что Гермиона отчаянно не хочет смотреть на него и видеть ненависть, которая, как она уверена, горит в его глазах. Малфой трахает её так, будто ненавидит, и это заставляет её кровь бурлить и петь. Гермиона жалеет, что он так хорошо изучил её тело, потому что знает все нужные места, к которым можно прикасаться, щипать, целовать и кусать. Она хочет, чтобы ей было больно, и ненавидит, что Малфой заставил её кончить снова, и когда мир вокруг разлетается на осколки, Грейнджер чувствует себя чуть ли не чудовищем, задыхаясь и почти рыдая, содрогаясь под ним. В следующее мгновении он кончает, издавая сдавленный крик, и на секунду Гермиона позволяет себе представить мир, в котором Драко мог бы держать её за руку. Мир, где он отказался бы ехать в Египет и просто остался с ней. Но их мир был другим. Он выходит из неё, и она выдыхает от внезапного ощущения пустоты, её руки дрожат, и ей совершенно не хочется смотреть на него и видеть его глаза. Глаза человека, который получил от неё ровно то, что хотел, и с лёгкостью пойдёт дальше уже через несколько дней. Гермиона слышит его удаляющиеся шаги, и медленно сползает вниз по стене, дюйм за дюймом, опускаясь на колени и прерывисто дыша. Она пытается убедить себя, что всё хорошо. В последний раз они выебут друг друга из своей жизни. Всё кончено. Всё кончено, и Гермиона сможет снова вернуться к нормальной жизни. Она сможет снова найти равновесие. Гермиона слышит, как щёлкает дверь его спальни, и на мгновение зажмуривает глаза. Когда она их открывает, всё кажется неправильным. Цвета слишком яркие, и каждый предмет вокруг окружён мерцающим ореолом. У неё болят глаза, сердце бешено колотится, её подташнивает, и... Каждый предмет в мире сдвигается ещё на дюйм, потом ещё, затем они переворачиваются сами по себе, а потом разлетаются на миллионы осколков у неё на глазах. Она снова моргает и трясет головой, пытаясь избавиться от любых нелепых эмоций и спрятать их за слоями окклюменции. Гермиона делает отчаянный, судорожный вдох. Ей нужно уйти. Всё хорошо. С ней всё будет в порядке. Это ничего не значило. Её желудок бурлит и, кажется, выворачивается наизнанку, руки дрожат, её мутит. Ей нужно уйти. Она увидит его в Египте, и у них всё будет нормально. В любом случае, это ничего не значило. У неё есть более важные дела, на которых нужно сосредоточиться. Гермиона дрожащими руками натягивает свои неприятно влажные трусики, тороплио хватает сумку трясущимися руками и практически выбегает за дверь. Она говорит себе, что всё хорошо, чувствуя, как щиплет глаза. Всё хорошо.