Моя цель — это ты

Монотонный ливень отбивал по окнам кузницы незамысловатые ритмы. Берцы громко чавкали по слякоти. Застиранный тренч, испачканный брызгами, волочился сзади, развеваясь от переменчивых ноябрьских ветров. Эта осень могла порадовать разве что золотом керосиновых ламп, струящимся из окон, да блеском стальных лезвий. Где-то вдали громыхнул взрыв пороховой бочки и раздался драконий рëв. «Крупная тварь» — подметил Муичиро, поправив подол накидки и не сбавляя шаг. У порога он стоптал грязь, смахнул с себя воду. Ручка двери поддалась ему с капризным скрипом. Заменить её некогда, — в этот сырой невзрачный сезон выдалось много заказов. Хозяин кузницы встречать гостя не спешил. Он как обычно был занят работой и не замечал никого и ничего вокруг. Даже когда Муичиро сбросил с себя промокшую насквозь накидку у входа и подобрался ближе, руки кузнеца продолжали нещадно лупить по металлу, придавая ему форму. От горна веяло жаром, как из преисподней. Окна запотели. Муичиро решил обойтись без излишних приветствий. Пальцы деревянного протеза заскользили по плечу. Плечи эти широкие, влажные. Дрогнули. Изогнулись пушистые пучки бровей.       — Как прошёл очередной денёк на заре цивилизации, Котецу? — без особого смысла пролепетал гость. Котецу отложил молот, неопределëнно помотал головой. Злится он или повествует о своих серых буднях, — непонятно. В гневе или в активной беседе кузнец всегда хмурился. А безмолвие и пустота в ониксовых глазах рождали только больше недопонимания и вопросов.       — Я задержусь у тебя на ночь? В казармах сегодня полный раздрай. Ещё и брат на мозги капает. Токито по-хозяйски прошëлся вдоль стен, рассматривая стойки с самым разнообразным оружием. От стандартных мечей и копий до замудрëных полуавтоматических рогаток, баллистических кастетов и отравленных серпов. Их выковал настоящий мастер!       — Мне не очень хочется оставлять брата там, одного, но ты же знаешь, какие у нас отношения. Котецу лишь закатил глаза, не желая снова становиться подружкой для сплетен. Он сунул пламенеющий метал в бочку, и от воды всё зашипело. Клубы пара ударили в лицо, но кузнец не повёл и бровью. Этот жест он оставил для гостя, чтобы всей мимикой лица показать: "Я сегодня не в настроении няньчить тебя и жалеть." Длинные тонкие пальцы пока что живой руки прошлись по лезвию неприметного танто с гравировкой океанской волны.       — Здесь так много разного оружия. А знаешь, какое моё любимое? Оно опасное, но чертовски завораживающее. Котецу помотал головой снова, откладывая свежую заготовку глефы на верстак. Хватило полтора шага, чтобы пересечь затхлую комнату и встать к нему вплотную. Муичиро ростом не выделялся, но при этом сейчас он был выше почти на голову. Котецу уже как несколько лет расти перестал, лишь пошёл в ширь, укрепился в плечах и спине. Разрослись ладони, будто бы специально для тяжкой работы коваля. Их покрыли шрамы и царапины, — профессиональный узор, рассматривать который одновременно больно и увлекательно.       — Моё любимое оружие — твой взгляд, — Токито взял израненные рабочие руки в свои. Огладил пальцем свежий крупный шрам, припал к нему губами.       — До сих пор не укладывается в голове, как он может пронзать насквозь и при этом зачаровывать своей мягкостью. Их взгляды встретились, как встречается лазурная волна с ещё жидкой чëрной магмой вулкана. Вода вскипела и заволновалась. Краткий вздох слетел с тонких губ, и Муичиро улыбнулся. Таким его имеет честь видеть только брат. Неизменно суровый с остальными членами разведки, Муичиро Токито ласков лишь с самыми близкими. А теперь привилегии добился и юный кузнец. Невзрачный, сложенный не совсем удачно что телом, что лицом, молчаливый, вечно недовольный и немного жуткий. Многие на острове предпочитали обходить его стороной. Да и принимать заказы в основном поручают Канамори. Из всей кузнечной тройки он наиболее вежливый и не бьёт в морду, не сумев договориться с заказчиком. Он и Хаганезука, к слову, отлучились и вернутся лишь завтра к обеду. Какая-то срочная доставка к чёрту на куличики. Осознав, что никто не придёт на защиту в случае чего, Котецу заметно напрягся. Он слегка побаивался оставаться наедине с этим смазливым клоуном. Мало того, что из-за высокой должности ему дозволено всё, психика, как у любого разведчика держится на добром слове, так он ещё и Токито! Непонятно, что у него на уме, и в какой момент в голове может что-то щëлкнуть. Не ограничится всё тупым флиртом и поглаживанием рук, кузнец видел всё, как наяву. Они все такие. Сначала ласковые разговоры, незначительные неловкие касания, попытка натянуть невинную улыбочку, и совсем скоро натягивают уже тебя, нещадно, рыча в затылок и хватая за волосы. Доброжелательность бьëтся в щепки, рассыпаясь по позвоночнику острейшими осколками. На её место тут же приходит жар, тягучий, липкий, он вытекает из тебя наружу, пачкая простынь. Но тебе отнюдь не тепло, скорее паршиво от того, что твоим телом снова воспользовались. Так было не раз, и не десять раз, это длилось дни, месяцы, годы. Один, второй, третий, и он не лучше. Токито ведёт себя так же, подогревает свою жертву, чтобы потом использовать и утолить свой минутный голод. Как правило, «они» приходят ещё и ещё. Те же лица, коим понравилось блюдо, повторяют заказ и дегустируют тебя с разных сторон и в различных позах. Токито отличается от них лишь тем, что не уломал в кровати в первый же день. Он какой-то чересчур осторожный, оттого и более опасный. Действует совершенно непредсказуемо, чего-то выжидает, хоть и понятно, к чему всё ведёт. Видели эту историю не раз. Котецу не сразу заметил, как его гость притащил откуда-то два стула и сел за захламлëнный верстак, как за обеденный стол. Он покрутил в руках свитки с чертежами, понял, что не слишком умён, чтобы их понять, и отложил загадочные бумажки в сторону, вытерев рукавом столешницу. Опилки, гайки и рукояти будущих ножей собрались в одну кучу в противоположном от кузнеца углу стола. Токито пригласил и его присесть, подзывая пальцем. Какой же он невыносимо странный! Ведёт себя так, будто к соседу на чай заскочил. Ничего лучше не придумал, кроме как метаться с острова на континент и обратно, лишь бы вывалить наружу свой неуместный флирт и проветрить зубы? Видимо, у них там, в разведке, совсем заняться нечем. Краем глаза Котецу нашëл в куче на столе блокнот, ещё не изрисованный всяческими чертежами оружий, а рядом — неаккуратно заточенный карандаш с отломанным кончиком. Он отряхнул их от опилок и поднёс грифель к бумаге. «Цель», — прочёл Муичиро кривоватый круглый почерк.       — Моя цель? — переспросил он, зачесав прядь за ухо. Сползла улыбка с губ, и глаза стали какими-то слишком пронзительными, холодными, задумчиво глянули куда-то сквозь кузнеца, задев его нутро своей прохладой. Котецу вздрогнул, сжав в руке край бумаги.       — Моя цель — это ты. Несмотря на стоявший в комнате жар, в спину повеяло холодом. Ноги примëрзли к полу, и окоченели конечности. Ногтем кузнец нервно царапал костяшки до крови, и те поалели, словно заледенели в стужу. Токито заметил напряжение, перехватил одну ладонь и огладил большим пальцем. Ладонь Котецу дрогнула в его руке, холодная и влажная от пота. Он попытался отдернуть её, но пальцы Муичиро сжались чуть сильнее, не больно, не агрессивно, а скорее с непоколебимой уверенностью, не позволяющей отступить. Большой палец продолжал свои плавные, почти гипнотические движения по огрубевшей коже, смахивая опилки и касаясь шрамов так, словно читал по ним историю.       — Я знаю, — тихо произнёс Муичиро, и его голос, обычно звонкий или насмешливый, теперь звучал глухо и серьёзно.       — Я вижу, как ты боишься. Я не слепой, Котецу. Кузнец замер, его широкие плечи напряглись до каменной твердости. Чернильные глаза, полные ужаса и ожидания подвоха, уставились на гостя. Он ждал насмешки, грубой силы, приказа — всего того, к чему привык за эти четыре года. Но Муичиро лишь опустил взгляд на их соединённые руки.       — Они причинили тебе боль. И теперь для тебя все, кто подходит близко, выглядят как «они». — он сделал паузу, выбирая слова.       — Я не требую от тебя доверия. И уж точно не собираюсь ничего брать силой. С этими словами он медленно разжал пальцы и отпустил его руку. Воздух, наэлектризованный напряжением, на мгновение застыл. Муичиро отодвинулся на полшага, скрипнув ножками стула, чтобы дать кузнецу немного пространства. Котецу, ошеломлённый, судорожно сглотнул. Грудь болезненно сжалась. Он ждал атаки, а получил... понимание? Его мозг, заточенный под распознавание малейшей угрозы, отказывался верить. Это, должно быть, какая-то новая, изощрённая тактика соблазнения. Муичиро, не сводя с него спокойного, но больше не ледяного взгляда, мягко продолжил.       — Я сказал, что моя цель — ты. Но не как кусок мяса. Моя цель — понять тебя. И чтобы ты, может быть, когда-нибудь, перестал видеть во мне монстра. Он отвёл глаза к верстаку, взял в руки карандаш и потрогал сломанный кончик.       — Мой брат говорит, что я ужасно неуклюж в таких вещах. Что я слишком прямолинейный и пугаю людей. Видимо, он был прав. В его голосе прозвучала лёгкая, но искренняя уязвимость, которую Котецу никогда от него не слышал. Этот человек, всегда такой уверенный и насмешливый, вдруг показал трещину в своей броне. Котецу невольно проследил взглядом за его пальцами. Адреналин понемногу отступал, сменяясь изнурительной дрожью. Он сделал глубокий, прерывистый вдох. Рука, которую только что держал Муичиро, всё ещё горела от прикосновения, но уже не казалась обожжённой. Он потянулся к блокноту. Пальцы дрожали, когда он выводил новое слово. «Почему?» Почему я? Почему всё это? Что тебе от меня нужно? В этом одном слове был целый водоворот вопросов. Муичиро прочёл и улыбнулся, на этот раз печально.       — Потому что ты не смотришь на меня как на «Токито-младшего из разведки». Ты смотришь на меня так, будто я просто надоедливый идиот, который мешает работать. Это... честно. А ещё... — он замолчал, вновь глядя на шрамы на руке кузнеца,       — Потому что ты создаешь вещи, которые спасают жизни. Я управляю людьми, чтобы спасти жизни. Мы похожи, да? Степенью возложенной на нас ответственности. Котецу слушал, и постепенно железная хватка страха начала ослабевать. Этот парень был не похож на тех, других. Те никогда не говорили. Не объясняли. Они действовали. Он снова написал, на этот раз медленнее, тщательнее выводя буквы. «Страшно.»       — Понятно, — кивнул Муичиро, без тени сомнения или непонимания.       — Значит, так! На этот раз не бойся сказать «стоп», если моя навязчивость будет тебя пугать. Ты в любой момент можешь схватить меня за запястье, промычать, ударить по столу. Я сразу же прекращу. Договорились? Это было конкретное предложение. Правило. Граница. То, чего у Котецу никогда не было — права голоса, права сказать «нет». Он с недоверием посмотрел на Муичиро, ища подвох. Но видел лишь серьёзность на лице напротив. После долгой паузы Котецу медленно кивнул.       — Хорошо, — Муичиро улыбнулся, и это была не та хищная улыбка, что была раньше, а скорее облегчённая, тёплая.       — Тогда я начну сначала. Ты не против, если я останусь на ночь? Просто сегодня мне слишком не хочется оставаться одному. Он не протянул руку для прикосновения. Он просто сидел и ждал. Котецу смотрел на него. На этого странного, дерзкого, тактичного и неуклюжего человека. Ужас отступал, оставляя после себя лишь тяжёлую усталость и крупицу того самого, забытого чувства — любопытства. Он мотнул головой — не «нет», а скорее «невероятно» — и тяжело опустился на стул. Дерево заскрипело под его весом. Он взял блокнот и написал всего одно слово, прежде чем отодвинуть его к Муичиро. «Почему?» На этот раз вопрос звучал иначе. Не «почему я?», а «почему ты так поступаешь?». Муичиро прочёл и тихо рассмеялся.       — Потому что у меня у самого дыра в душе, наверное, размером с тебя. И мне кажется, что если я буду к тебе прикасаться, то смогу её чем-то заполнить. Но я понял, что это неправильный путь. Сначала нужно заслужить право прикасаться. Он говорил странные, откровенные вещи, и Котецу слушал. Слушал, как за окном затихал монотонный ливень, как потрескивали угли в горне, и как звучал этот непривычно тихий голос. Напряжение не ушло полностью. Для этого потребовались бы месяцы, годы. Но в душной, пропахшей дымом и металлом кузнице между ними возникло нечто новое. Хрупкое и едва заметное. Неприкосновенное перемирие. И понимание, что, вероятно, не все люди — монстры в этом огромном хаосе постапокалиптического мира.