Космология Когтевранского Интроверта

Утренний коридор Хогвартса был погружен в сонную, зыбкую тишину, нарушаемую лишь далеким эхом чьих-то шагов и шелестом просыпающихся портретов. Серебристый свет раннего солнца резал полумрак длинными пыльными клинками, выхватывая из тьмы вековые камни да позолоту рам. Флориан Вереск двигался в этом танце света и тени как естественная часть замка — бесшумно, плавно, растворяясь в очертаниях гобеленов и углублениях стен. Его социальная «невидимость» сегодня работала безупречно; он был тенью, мимолетным сквозняком, неуловимым движением воздуха. Он уже почти проскользнул мимо большого портрета в пышной золоченой раме, когда из него раздался голос. Не громкий, но на удивление плотный, бархатный, словно звучащий не только для уха, но и для самого нутра. — Мой мальчик, — произнес портрет Альбуса Дамблдора. Флориан замер, как заяц в свете фар, всем существом ощущая непрошенное вторжение. — Снова один на пути к познанию? Одиночество — это сильная крепость, но её стены, сколь бы высоки они ни были, не заменят тепла руки друга у твоего плеча. Доверие, любовь… именно они делают нас сильнее, а не холодные расчёты. Я знал одного блестящего мальчика... Он тоже предпочел стены — и в конце концов они свели его с ума. Он забыл, что такое доверие, и помнил лишь как причинять боль. Страшно подумать, во что превратилась его душа. Флориан медленно, почти механически, повернулся. Его серо-зеленые глаза, холодные, как мох на северной стороне камня, без всякой теплоты уставились на застывшее изображение. — Вы всего лишь краски и воспоминания, — отчеканил он, и слова прозвучали с ледяной, безжалостной четкостью. — В Вас нет и половины личности настоящего Альбуса Дамблдора. Вы даже не знаете обо всех его приключениях. Даже маглы освоили технологию нейронных сетей, благодаря которой Вы кажетесь живым. Вы — всего лишь очень продвинутая аппроксимация. Оживленный алгоритм. Из-за его спины раздался сдавленный смешок, переходящий в звонкий, беззастенчивый хохот. Флориан резко обернулся, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Позади, непринужденно прислонившись к противоположной стене, стояли две девушки из Хаффлпаффа: Анна Рейвл, высокая и прямая, с гривой черных волос до плеч, и ее подруга Зои. — Аппрокси... что? — фыркнула Зои, сморщив нос, словно откусила лимон. — Ты это придумал или где-то вычитал? — Просто типичный когтевранский спор, — парировала Анна, но ее карие, почти черные глаза изучающе скользнули по Флориану, и в них мелькнул неподдельный интерес. — Они обожают непонятные термины больше, чем слизеринцы — свои генеалогические древа. Хотя, надо признать, он чертовски прав. Этот портрет уже лет двадцать всех занудными нотациями донимает. Флориан ощутил, как в висках застучал раздраженный пульс. Он ненавидел быть объектом внимания, особенно столь бесцеремонного. — Ты и не обязана понимать значение терминов, — сказал он, и голос его прозвучал резко и свысока, хотя внутри все сжалось от досады. — Это не входит в программу Хаффлпаффа. — Врёшь, — отрезала Анна просто, без вызова, констатируя факт. Он замер, словно получил легкий тычок в грудь. — Что? — Врёшь. Ты хочешь, чтобы я поняла. Иначе бы просто ушел, не ввязываясь в спор. Ты не принципиальный отшельник, Вереск. Ты просто… невероятно избирателен. И одинок по привычке, а не по убеждению. Флориан сжал кулаки, чувствуя, как тени под его глазами кажутся еще глубже. Она говорила так, будто заглянула в его самую потаенную мысль. — Ты ничего не знаешь обо мне, — выдавил он сквозь зубы. — Знаю, что тебе претит, когда лезут с непрошеными советами. И знаю, что спор с портретом — это крик в пустоту в надежде, что хоть кто-то откликнется. — Она пожала узкими плечами, жестом, полным необъяснимого достоинства, и потянула Зои за рукав. — Кстати, может, тебе в Отряд Дамблдора записаться? Там ценят тех, кто умеет красиво злиться. — Я предпочитаю злиться молча, — буркнул Флориан, чувствуя, как попадает в ее ловушку. — Жаль. Ты бы стал их живым талисманом. Как та сова у Хагрида — смотрит букой, а все умиляются. Ладно, ладно, не кипятись. Зои, до этого молча наблюдавшая за обменом любезностями, нетерпеливо переминулась с ногой на ногу. — Он же умрёт от скуки на их первом же собрании. Анна, всё ещё не отпуская рукав подруги, легонько потянула её за собой. — Давай уже, иди, а то на завтрак опоздаем. И они ушли, повернув за угол, оставив после себя шлейф пряного, чуть горьковатого аромата — то ли диковинные духи, то ли компонент какого-то сложного зелья. Фраза «не кипятись» висела в воздухе, зудя, как комар у уха. Портрет Дамблдора смотрел на Флориана с неизменным, чуть печальным спокойствием. — Интересная девушка, — заметил он, и в его голосе прозвучала тень настоящей умудренности. — Заткнитесь, — прошипел Флориан и рванул с места, зашагав так быстро, что его мантия взметнулась за ним. Его способность быть невидимкой сегодня дала сбой, и он чувствовал себя обнаженным. Он прошел с десяток метров, прежде чем дыхание выровнялось, а жар в щеках начал спадать. Он свернул в нишу высокого арочного окна, встал так, чтобы холодное стекло касалось его виска, и закрыл глаза. Внутри все еще звенело. «Врёшь». Всего одно слово, а ощущение, будто сорвали крышку с тигля, в котором он годами вываривал свое спокойное одиночество. И этот взгляд — не насмешливый, а… констатирующий. Как будто она разглядывала сложный механизм и сразу видела, какая именно шестеренка заела. Он ненавидел это. Ненавидел, когда кто-то видел больше, чем ему было положено. Особенно какую-то хаффлпаффку, которая, казалось бы, должна думать о пирожных и сплетнях, а не ковыряться в чужих чертежах души. За стеклом медленно плыли облака, и Флориан машинально начал вычислять их скорость и высоту, просто чтобы занять мозг знакомой операцией. Цифры успокаивали. Они не смотрели вглубь. Они не будили в нем тихого стыда, который шептал о нем самом куда горше любых слов. Через несколько минут, когда внутренняя дрожь окончательно утихла, он оттолкнулся от стены и побрел дальше. Великий Зал гремел утренней суетой. Летающие тарелки, гомон голосов, ароматы жареного бекона и свежего хлеба — все это сливалось в оглушительную какофонию жизни. Флориан юркнул на свое привычное место в конце стола Когтеврана, стараясь стать как можно меньше. Вскоре привычный шум крыльев возвестил о почте, и на его колени с мягким стуком упал конверт. Знакомый маглопочтовый штемпель, грубоватый почерк отца. Флориан вздохнул. Он знал, что его ждет. «Сын, — писал капрал Вереск угловатыми, вдавленными в бумагу буквами. — Мать передает привет и интересуется, хорошо ли ты ешь. Я же хочу спросить о другом. Есть ли у вас, волшебников, мужские профессии? Армия, например? Или сфера охраны порядка? Вспомни, как ты ездил на тайский бокс...» Пальцы Флориана непроизвольно сжали край стола. Он вспомнил. Вспомнил липкий от пота пол зала, резкий запах перекиси и нашатыря, свое нескладное, внезапно вытянувшееся тело, которое никак не хотело слушаться. Как его били. Абсолютно все. Девчонки на два года младше, тренер, пытавшийся «сделать из него мужчину», даже пожилой уборщик, показавший пару приемов «из своего детства» — все они были быстрее, точнее, увереннее. Его мозг, способный просчитывать траектории планет, вечно опаздывал на долю секунды, выдавая решение уже после того, как кулак соперника встречался с его челюстью. «...ну, раз уж ты такой умный, объясни мне, на что ты будешь жить? Мир не на бумажных страницах, сынок, он снаружи, и он жёсткий.», — заканчивал отец. В приписке мать беспокоилась о его здоровье и как бы невзначай упоминала, что сын соседей, «айтишник», уже купил родителям новую стиральную машину. Разочарование сквозило в каждой строке, тяжелое, густое, как смог. Разочарование тем, что он вообще родился волшебником. Он отложил письмо, отодвинул тарелку. Вкус тоста стал отдавать пеплом. Он смотрел, не видя, как по залу носятся совы, разнося почту, как смеются однокурсники. Их голоса доносились будто из-за толстого стекла. Вот оно, его главное умение — быть невидимым. Отработано до автоматизма. Даже для собственного отца он так и не смог стать достаточно заметным, реальным, осязаемым. Не сыном, а разочарованием в образе сына. «ну, раз уж ты такой умный, объясни мне, на что ты будешь жить?». Флориан медленно сжал кулаки под столом. Он мог мысленно опровергнуть это утверждение двадцатью разными способами, привести цитаты великих артефакторов, доказать экономическую эффективность своего выбора. Но все это разбивалось о простой, грубый факт: он предпочел убежать в мир книг, потому что мир людей оказался слишком сложным, болезненным и непредсказуемым. И в этом смысле отец был по-своему прав. Ему потребовалось несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть себе контроль. Он мысленно представил, как сминает это чувство в тугой комок и зашвыривает в самый дальний угол сознания. Есть дела поважнее. Есть числа. Чистые, идеальные, неспособные на предательство или разочарование. Флориан судорожно сглотнул и сунул письмо в карман, и оно стало там тлеть, как невысказанное оправдание. Вкус тоста во рту стал горчить пеплом. Всё его знание о магических тензорах и прецессии равноденствий вдруг смялось в ненужный бумажный комок перед одним-единственным, выжженным в сознании упрёком: «ну, раз уж ты такой умный, объясни мне, на что ты будешь жить?». Он был бесконечно рад, что его путь лежал в библиотеку, а не в класс Защиты от Тёмных Искусств к Грейнджер. Та орала почем зря, словно отставной солдат, уверенный, что война еще не кончилась и вот-вот начнется снова. Его мрачные мысли прервал нарастающий шум у входа. Панджу Уизли, гриффиндорец-четверокурсник, чья рьяность была похожа на неуправляемую пожаротушительную струю, с важным видом обходил столы. Он остановился напротив Люси Фэрроу. — Люси, долг за членство в Отряде Дамблдора! — возвестил он, подбоченясь. Люси, не моргнув глазом, достала кошелек и отсчитала несколько серебряных сиклей. Но едва Панджу, самодовольно кивнув, отвернулся, она закатила глаза с такой немой, исчерпывающей выразительностью, что Флориан фыркнул в свой стакан с апельсиновым соком.  Звук был негромким, но для ушей Панджу, настроенным на малейшие признаки интереса, он прозвучал как вызов. Он замер, медленно поворачиваясь обратно, и его взгляд упал на Флориана. — Вереск! — его лицо осветилось новой надеждой. — Так ты, значит, все-таки созрел? Вступаешь? Флориан, все еще давясь соком, лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. — Как это «нет»? — Панджу аж подпрыгнул на месте, будто Флориан только что публично усомнился в законах гравитации или достоинствах сливочного пива. — Почему?! Флориан сглотнул, вытер губы салфеткой и наконец поднял на него свой холодный, отстраненный взгляд. — Потому что не испытываю ни малейшего желания, — произнес он четко, вкладывая в каждое слово ледяную тяжесть. Панджу вздохнул так глубоко и трагично, словно перед ним разворачивалась величайшая драма со времен последнего Великого Феникса. — Но это же… это игнорирование общественной жизни школы! — воскликнул он, разводя руками. — Тебе не кажется, что такая… тотальная пассивность выглядит хоть капельку подозрительно? Флориан медленно, очень медленно поднял глаза. Его серо-зеленый взгляд, обычно рассеянный и устремленный куда-то внутрь себя, стал острым и тяжелым, как отполированный гранит. Панджу невольно отступил на шаг. — Позволь уточнить, — голос Флориана звучал тихо, но ядовито-четко. — Ты хочешь сказать, что мое нежелание вступать в твой клуб автоматически заносит меня в список потенциальных темных магов? — Ну, я не это имел в виду… — Панджу заерзал, внезапно осознав зияющую пропасть своего промаха. — Я просто к тому, что активная гражданская позиция — это важно! Ответственно! — А пассивная, выходит, — продолжал Флориан с ледяной вежливостью, — является правонарушением? Или, может, мне следует заранее написать объяснительную на имя профессора Грейнджер? — Нет! Конечно нет! Я просто… — Тогда, — Флориан перебил его, окончательно опустив взгляд на свой тост, словно эта беседа исчерпала всю его годовую норму социального взаимодействия, — сделай одолжение, оставь меня в покое. Ты портишь мне завтрак. Не унявшись, Уизли ринулся на территорию Слизерина. Его призывы «реабилитироваться за грехи отцов» и «доказать свою лояльность» повисли в воздухе, встреченные ледяным, презрительным молчанием. — Моему отцу не в чем каяться, — холодно бросил высокий старшекурсник. — Он был гриффиндорцем. — Иди отсюда, шудра, не порти аппетит, — лениво, не глядя на него, произнес другой, размазывая густое малиновое варенье по тосту. Фраза прозвучала так естественно и органично, что Флориан снова не сдержал легкой улыбки. Порой слизеринцы говорили крайне здравые вещи. Панджу, багровея, отступил к столу Хаффлпаффа. Нумерология стала глотком свежего воздуха. Здесь царил порядок, чистая, неопровержимая логика чисел. Профессор Вектор, похожая на ожившую математическую теорему в своих строгих синих одеждах, чертила на доске сложные диаграммы, анонсируя магические квадраты и магические тензоры. Флориан погрузился в конспектирование, его ужасный почерк превращался в хаотичный вихрь восторженных каракуль. И тут он увидел ее. Через проход, за соседней партой, сидела Анна Рейвл. Она не смотрела на него, увлеченно выводя что-то в пергаменте, но сам факт ее присутствия здесь, в его интеллектуальной цитадели, действовал на нервы. Он попытался поймать ее взгляд, чтобы передать немой вопрос, но в этот самый момент профессор Вектор обернулась и устремила на него свой пронзительный взгляд. Флориану пришлось срочно изображать глубокий интерес к потолку. На Древних Рунах история повторилась. Анна сидела сбоку, и когда Флориан, собравшись с духом, наконец повернулся к ней, она лишь чуть приподняла бровь и едва заметно кивнула в сторону профессора Бэббингтона, который смотрел на него поверх очков с немым укором. На Трансфигурации она умудрилась занять место прямо позади него. После звонка он, наконец, перегородил ей дорогу. — Это что, тотальная слежка? — спросил он, стараясь звучать язвительно, но вышло скорее взволнованно. — Это расписание, — парировала Анна, легко ускользая от его блокирующей руки. — Я же говорила. Хочу в магическую юридическую палату, а не бегать с палочкой по темным переулкам. Для работы с законами и договорами нужна голова. Заклинания, руны, логические построения... Всё это — инструменты. — Выглядит как навязчивое преследование, — выдавил он, отступая в тень арочного проема, пытаясь сменить тактику и спрятаться за холодностью. — Или у юридической палаты теперь такие странные методы вербовки? — Врёшь, — повторила Анна, и в её глазах мелькнула усмешка. — Ты просто не привык, что кто-то может видеть тебя насквозь. И это тебе безумно интересно. Флориан и Анна проходили мимо небольшой группки учениц, собравшейся у высокого арочного окна. Полли Чапман, спиной к ним, что-то с жаром рассказывала своим приспешницам, и её звонкий, пустой голосок нёсся под сводами, как мячик для пинг-понга. — ...ну вот именно, поэтому я и говорю, что Альбус Поттер — бесполезный, — вещала она, и было слышно, как она прихлёбывает сок из волшебного бокала. — Даже портреты отворачиваются, когда он поднимается по лестнице. Абсолютно безнадёжный случай. Но это же не единственный, у кого с аудиенцией проблемы. Одна из подружек — грифиндорка с розовыми волосами, собранными в два нарочито небрежныех пучка, — повернула голову. Её взгляд, холодный и изучающий, как у хищницы, высматривающей самую хромую антилопу в стаде, на секунду задержался на Флориане. Она что-то прошептала Чапман, и её подбородок резко, почти как удар кинжалом, дёрнулся в его сторону. В этом жесте была такая отточенная, привычная презрительность, что у Флориана похолодело внутри. Казалось, она не просто указывала на объект насмешки, а ставила клеймо. Чапман, не оборачиваясь и не понижая голоса, продолжила, будто просто развивая мысль: — А, Вереск. Ну да, классика. Наш местный мастер камуфляжа. Я слышала, он ещё до Хогвартса пытался стать невидимкой — всё лето просидел в библиотеке «Флориш и Блоттс», читал про какую-то аппрок... аппроксимацию теней, кажется. Видимо, не сработало. Всё равно торчит, как больной палец, со своим вечно обиженным видом... Прямо драматичный герой из какого-то скучного романа. Она фыркнула, и её свита почти синхронно издала подобострастный смешок. Особенно старалась розоволосая. Её смех прозвучал намного громче, намного пронзительнее, чем у остальных, и был откровенно лишён всякой теплоты — чистый, концентрированный яд, который, казалось, был предназначен именно для него. Флориан поймал её взгляд, и ему показалось, что в её глазах мелькнуло не просто веселье, а нечто острое и торжествующее, будто она только что поставила галочку в невидимом отчёте под названием «Унизить Вереска». — В общем, сплошное разочарование. И там, — она взмахнула рукой, делая широкий, размашистый жест, охватывающий едва ли не полкоридора, — и тут. Просто ходячая унылость. Одни сплошные... бубнящие под нос невидимки. Ее подружки захихикали. Розоволосая грифиндорка фыркнула, запрокинув голову с таким видом, будто только что услышала самую остроумную шутку в своей жизни, и тут же бросила на Флориана быстрый, оценивающий взгляд — поймал ли он весь масштаб её презрения? Да, поймал. Ему стало физически душно. Флориан ощутил, как по щекам разливается унизительный, предательский жар. Он потупил взгляд, желая одного — провалиться сквозь каменные плиты. Вспомнил, что именно он нашел ту партию «невидимых книг о невидимках» в магазине «Флориш и Блоттс», которая была утеряна треть века назад. Чапман так и не повернулась к ним лицом, продолжив обсуждать меню ужина с таким видом, будто только что сделала глубокое философское заключение о мироустройстве. — Они тебя обсуждают, — тихо сказала Анна, шагая рядом. — И что? — буркнул он, ускоряя шаг, пытаясь убежать. — Мне все равно. Пусть тешатся. — Врёшь, — ее голос прозвучал тихо, но железно. — Тебе не все равно. Тебя задело. Задело глубоко. — А тебе-то что до этого? — его голос внезапно сорвался на фальцет, от чего стало еще досаднее. — Тебе просто забавно меня дёргать? Получила утреннюю порцию веселья, теперь решила продолжить? К его удивлению, Анна не рассмеялась. Ее лицо стало серьезным, почти строгим. — Отчасти да, забавно, — призналась она без тени смущения. — Ты краснеешь, когда злишься. И начинаешь сыпать терминами, как еловыми шишками, лишь бы отгородиться. Это... мило. По-своему. Они дошли до развилки, где их пути расходились. Флориан остановился. Что-то в ее тоне, в этой неожиданной прямотe задело какую-то потаенную струну. Гнев стал утихать, сменяясь странным, щемящим любопытством. Он почувствовал колебание — резко развернуться и уйти или сделать шаг навстречу этому непонятному диалогу. — Но не только поэтому, — добавила она, словно уловив его колебание. И, не объясняя, повернула за угол, оставив его одного с гудящей в висках тишиной. Он еще секунду стоял, глядя на пустоту в конце коридора, где только что исчез силуэт с прямыми черными волосами. «Не только поэтому». Что это значит? Что еще может ею двигать? Жалость? Любопытство? Или она, как и он, чувствует в другом какую-то странную, несовершенную асимметрию, которая притягивает? Его мозг, привыкший все анализировать, беспомощно бубнил, что не хватает данных для выводов. Он медленно пошел прочь, уже не пытаясь слиться с фоном. Его шаги отдавались в тишине пустого коридора гулким эхом. Сегодняшний день оказался эмоционально истощающим. Портрет, письмо, эта девушка... Он чувствовал себя как после долгой лабораторной работы с сильнодействующими реактивами — умственно усталым и слегка отравленным. Ему хотелось одного: добраться до спальни, налить чашку горячего чая из своего тайного запаса и уткнуться в какую-нибудь сложную, безличную книгу, где нет места ничьим разочарованным глазам и ничьим пронзительным «врёшь». Флориан медленно побрел к гостиной Когтеврана. В голове у него стоял шум, будто после долгого ныряния. Он чувствовал себя так, будто кто-то прикоснулся к сложнейшему, заброшенному механизму внутри него, и шестеренки, скрипя от ржавчины, вдруг дрогнули и сдвинулись с места. Его размышления прервало внезапное ощущение холода. Из мрака бокового коридора, пахнущего пылью и старой магией, выплыла фигура профессора Предсказаний. Баба Манга шла, не глядя по сторонам, ее глаза были закачены так, что видны были только белки, а пальцы, похожие на скрюченные корни, судорожно теребили бахрому шали. Флориан инстинктивно рванулся в сторону, пытаясь применить свой навык, стать частью тени, но она уже была перед ним. Костлявый палец ткнул ему в грудь. — Ждёт тебя дорога дальняя, — просипела она хриплым, чужим голосом, от которого по спине побежали мурашки. — И счастье в казённом доме… Потом она вздрогнула всем телом, глаза с шорохом, казалось, перекатились обратно в орбиты, и она посмотрела на него с живым, неприкрытым отвращением. — Иди отсюда, окаянный, не порти мне ауру! — проскрипела она уже своим обычным голосом и, бормоча проклятия, поплелась прочь, пошатываясь. Флориан отпрянул к стене, сердце бешено колотясь где-то в горле. «Дорога дальняя». «Казённый дом». Логика бессильно бубнила что-то о совпадениях и больном воображении старухи, но древний, животный страх уже впился в него ледяными когтями. Он рванул с места, почти побежал по коридору, но чувствовал — от этих слов, повисших в воздухе, как проклятие, не убежать. Стены Хогвартса, обычно такие надежные и массивные, вдруг показались ему зыбкими и ненадежными, словно декорации. А он забежал за них и увидел бесконечную, холодную пустоту.