Космология Когтевранского Интроверта

Кабинет заместителя директора, тяжёлый стол и Анна Рейвл, сидящая за столом. Чуть поодаль, у стены, на неудобном деревянном стуле, похожий на усталого медведя, сидел её отец. Он был в своём лучшем костюме, но сидел ссутулившись, словно пытаясь занимать как можно меньше места. Его взгляд метался по кабинету, ни на чём не задерживаясь, и только изредка останавливался на дочери с выражением, как бы чего не вышло. Анна не выглядела напуганной — скорее, собранной, как ученик перед сложным экзаменом, где каждое слово имеет вес. Руки лежали на коленях, спина была неестественно прямой. В её взгляде не было ни капли паники, была холодная, аналитическая ярость и абсолютная концентрация. Из-за своего стола за ними наблюдала Гермиона Грейнджер, не вмешиваясь, но с выражением на лице, в котором усталая профессиональная обязанность смешивалась с личной, тягостной заинтересованностью. — Мисс Рейвл, — начал Джиман, раскладывая перед собой чистый лист пергамента. — Вы понимаете, зачем мы здесь? Показания свидетелей помогают воссоздать картину событий вокруг Флориана Вереска. Ваши отношения с ним были… заметными. Анна кивнула, один раз, чётко. — Я готова сотрудничать и понимаю важность точных показаний. — Отлично. Начнём с общих вопросов, — сказал Логвин, его перо было наготове. — Как бы вы охарактеризовали Вереска до событий последнего месяца? Анна на секунду задумалась, подбирая слова. — Замкнутый. Высокоинтеллектуальный. Мастер социальной камуфлировки. Стратег, предпочитающий пассивное наблюдение прямым действиям. Его основная мотивация, на мой взгляд, — избегание конфронтации и оценок. Но это мои субъективные впечатления, основанные на наблюдениях. Им не место в официальном протоколе. Джиман чуть заметно улыбнулся. Не каждый день шестнадцатилетняя свидетельница сама редактирует свои показания. — Мы это учтём. Теперь ближе к делу. Свидетель Альбус Поттер утверждает, что видел, как вы ссорились с Вереском в библиотеке незадолго до его исчезновения. Что послужило причиной? — Это не имеет прямого отношения к исчезновению или делам профессора Долгова, — парировала Анна, но её голос дрогнул, выдавая напряжение. — Позвольте нам решать, что имеет отношение, — мягко, но непреклонно настаивал Логвин. Анна сделала короткий вдох, будто переключая внутренний тумблер с «личного» на «отчётный». — Я подошла поздороваться. Он потребовал, чтобы я отстала. Я сделала неудачную реплику относительно предмета, который он изучал. Шутка «эта штука светится, чтобы ты в темноте не заблудился». Затем он выдвинул обвинение, что я «коллекционирую чужие слабости». Я… упрекнула его в добровольной социальной невидимости. Произошёл обоюдный обмен претензиями. Это был эмоциональный обмен, а не фактологический. — Действительно, — сухо согласился Логвин, — это не имеет прямого отношения. Перейдём к другому. Свидетель Чапман утверждает, что Вы были замечены с Дэмиеном Блэком. И после этого поведение Вереска, по её свидетельствам, резко изменилось. Он стал ещё более замкнутым. Вы считаете, это связано? Анна замерла. В её глазах промелькнула вспышка чего-то острого — боли, стыда, гнева. Но голос, когда она заговорила, был ледяным и безупречно логичным. — После этого — не значит по причине этого, уважаемое следствие. Для изменения поведения мистера Вереска в тот период могло быть множество причин: давление в связи с его тайной деятельностью, которую вы расследуете сейчас, стресс от учёбы, возможно, депрессия. Я не могу заглянуть в голову Вереску, чтобы понять, что послужило причиной изменению его поведения. Приписывать изменения исключительно неподтверждённым личным мотивам — непрофессионально и недоказательно. Это спекуляция. Ей не место в протоколе. В кабинете повисла тишина. Джиман отложил перо и внимательно посмотрел на Анну. — Вы очень тщательно отделяете факты от всего остального, мисс Рейвл. — Юриспруденция строится на фактах, сэр. На доказательствах, а не на домыслах и эмоциях. Я намерена в этой системе работать. Её ответ был выстрелом. Чистым, точным, демонстрирующим не только ум, но и новую, жёсткую позицию, которую она заняла по отношению к самой себе и миру. — Перейдём к другой теме, — аврор Логвин перелистнул страницу в своём блокноте. — После публичного выступления Вереска о «нормальном распределении» в школе возник своеобразный клуб его последователей. «Артефакты». Вы следили за этим явлением? — Мне пришлось видеть это явление, как и всем в школе. Это было социальное следствие его интеллектуальной провокации. Не более того, — ответила Анна, её голос был ровным, аналитическим. — Свидетель Полли Чапман предоставила показания, — продолжил Логвин, глядя на Анну поверх очков, — что вы публично, в состоянии сильного эмоционального возбуждения, набросились на членов этого клуба. Что вы на них… «наорали», как она выразилась. Это правда? В воздухе на секунду повисло напряжение. Анна не моргнула, но её пальцы чуть сильнее сцепились на коленях. — Свидетель Чапман имеет склонность к гиперболизации и драматизации, — начала она, тщательно выверяя формулировки. — Моя реакция была вызвана их поведением, которое я сочла профанацией. — Профанацией чего, мисс Рейвл? — мягко встрял Джиман. Анна на секунду заколебалась. Проговорить следующее — значило впустить в стерильное поле фактов нечто личное, опасное. — Они превратили сложную психологическую и социальную идею в дешёвый аксессуар. В позёрство. Они публично разыгрывали чужие… уязвимости, делая из них тренд. Она сделала паузу, чувствуя, как старый, ядовитый гнев пытается прорваться сквозь плотину. — Но это моя эмоциональная оценка их действий. Не факт, а интерпретация. Ей не место в протоколе. — А что является фактом? — настаивал Логвин. — Фактом является то, что вы обратились к ним с резкой речью. Что вы сказали? Анна закрыла глаза, на миг снова увидев их самодовольные лица. — Я сказала, что они демонстрируют… душевную нищету. Что используют боль, которую не способны понять, в качестве маскарадного костюма. Что их «уникальность» — бутафория, купленная за счёт чужой раны. Она открыла глаза, и в них горел холодный, чистый огонь. — Это прямая цитата, сэр. Вы можете внести её в протокол как зафиксированное высказывание. — И это было связано конкретно с Флорианом Вереском? — уточнил Джиман. — Вы защищали его? Вопрос повис, острый как игла. Защищала ли она его? Или её просто бесил этот модный тренд на «уникальность» среди тех, кто еще вчера отвергал «не таких», таких, как Флориан, как она сама? — Это было связано с принципом, — отрезала Анна, и её голос снова стал непроницаемым. — С принципом уважения к частной боли и неприятием её вульгаризации. Поведение Вереска и его гипотетические чувства не были предметом моего высказывания. Предметом было поведение «артефактов». Всё остальное — домыслы свидетеля Чапман и… мои собственные, сбивающие с толку мотивы. Им не место в протоколе. Она произнесла последнюю фразу с такой ледяной, самоуничижительной ясностью, что авроры на мгновение замолчали. Они видели перед собой не взволнованную школьницу, а человека, проводящего болезненную, но точную операцию по отделению фактов от всего, что может эти факты исказить. Логвин медленно положил перо. Вносить в протокол «сбивающие с толку мотивы» было явно не в правилах ведомства. — Давайте уточним кое-что по личности Вереска, — Логвин пролистнул несколько страниц в своём блокноте, сверяясь с какими-то пометками. — Вереск, насколько я вижу, из маггловской семьи. Отец — капрал, мать — учитель начальных классов. Это верно? За спиной Анны послышался едва уловимый звук — скрипнул стул. Мистер Рейвл, до этого сидевший неподвижно, как изваяние, при этих словах чуть подался вперёд. В его глазах, только что тусклых и бегающих, мелькнул быстрый, цепкий огонёк. Надежда. Жадная, почти неприличная надежда человека, который всю жизнь пытался отмыться от клейма «пособника Тёмного Лорда» и вдруг увидел возможность — его дочь общается с маглорождённым. Это же чистая репутация если не для всей семьи, то хотя бы для неё. Анна, не оборачиваясь, чувствовала этот взгляд кожей. Она знала этот взгляд. Она видела его каждый раз, когда отец заводил разговор о том, что «сильным не нужна стая». — Да, — подтвердила она ровно. — Мистер Вереск из маггловской семьи. Это общеизвестный факт, он никогда этого не скрывал. Логвин кивнул, делая пометку. — И вы, мисс Рейвл, — он сделал акцент на фамилии, — поддерживали достаточно тесное общение с магглорождённым студентом. Это характеризует вас с положительной стороны, — в его голосе не было осуждения, только констатация факта, но от этого становилось только хуже. Мистер Рейвл за спиной шумно выдохнул. Этот выдох был громче любого слова. В нём слышалось облегчение, смешанное с чем-то похожим на гордость. — Прошу прощения, сэр, — голос Анны прозвучал неожиданно звонко, перебивая Логвина. Она говорила чётко, глядя прямо в глаза аврору. — я общалась с ним в том числе и потому, что ни разу не слышала от него намёков на… прошлое. Возможно, он не говорил на эту тему именно потому, что был из маггловской семьи, и просто не знал всех этих историй. А возможно, ему было всё равно. В любом случае, — выражение лица Анны снова стало собранным и официальным, — это не имеет отношения к делу. В кабинете повисла тишина. Логвин замер с пером на весу. Джиман медленно перевел взгляд с Анны на мистера Рейвла, который вдруг снова стал тусклым и незаметным на своём стуле, будто надеясь, что стена его поглотит. — Вы правы, мисс Рейвл, — тихо сказал Джиман, и в его голосе прозвучало нечто новое — уважение? Сожаление? — Совершенно не относится. Наконец, Логвин откинулся на спинку стула. Он больше не делал пометок. — И последний вопрос, мисс Рейвл. На ваш взгляд, зная характер Вереска, куда он мог направиться? Чего он мог искать? Анна долго молчала, впервые за весь допрос позволив себе паузу для размышления, а не для цензуры. — Я думаю, он искал место, где его логика будет единственным необходимым законом. Где его «инаковость» будет не недостатком, а валютой. Возможно, он искал… другое измерение. Не пространственное. Социальное. Или интеллектуальное. Где ему никогда больше не придётся быть невидимым. Это, разумеется, лишь мои фантазии. Как вы видите, они предельно общие: за всё хорошее, против всего плохого. — Понятно, — произнёс Логвин. — Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Джиман медленно сложил лист пергамента, на котором было написано лишь несколько сухих, ничего не значащих фраз. Затем, не глядя на Анну, он скомкал его в плотный шар и точным движением отправил в корзину для мусора в углу кабинета. Звук был негромким, но в тишине прозвучал как приговор. — Что вы делаете? — спросила Анна, и в её голосе впервые прозвучала трещина — не страх, а профессиональное возмущение. — Эта бумажка абсолютно бесполезна, — сказал Джиман, обращаясь к Логвину, будто Анны уже не было в комнате. Логвин кивнул. — Мы вызовем вас, если вы снова понадобитесь, мисс Рейвл. Джиман уже доставал следующий лист для протокола. Он бросил на Анну короткий, оценивающий взгляд. — Она не понадобится, — сказал он тихо, но отчётливо. Анна поднялась. Её движения были точными и экономными — ни одного лишнего жеста. Мистер Рейвл уже стоял у двери, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Он не смотрел на дочь — его взгляд был прикован к аврорам, и в этом взгляде читалось одно: мы же всё правильно сказали? Нас не за что привлечь? Мы можем идти? — Спасибо за сотрудничество, мисс Рейвл, — сухо произнёс Логвин, даже не поднимая головы от своих бумаг. Она кивнула — один раз, чётко — и направилась к выходу. У самой двери Анна остановилась. На долю секунды. Ровно настолько, чтобы бросить последний взгляд через плечо. Не на авроров. Не на стол. На корзину. Там, среди прочих бумажных отбросов, белел смятый шар — всё, что осталось от её попытки говорить правду языком фактов. — Анни, идём, — торопливо шепнул отец, дёргая её за рукав. — Не задерживай людей. Они вышли в коридор, и тяжёлая дверь кабинета захлопнулась за их спиной с глухим, необратимым звуком. В коридоре уже ожидала своей очереди девочка с розовыми волосами. Рядом с ней застыли двое взрослых — женщина с короткой стрижкой и усталыми глазами, и худощавый мужчина в роговых очках, сжимающий в руках портфель с министерской символикой. — Пойдём, — снова дёрнул Анну отец, и на этот раз его голос прозвучал почти жалобно. Анна отвернулась и пошла по коридору не оглядываясь.