Космология Когтевранского Интроверта

Кабинет профессора магловедения напоминал не лабораторию, а агонию свалки, попавшей под заклятие неукротимого роста. Каждый квадратный сантиметр был занят: скелеты радиоприёмников соседствовали с грудой неопознанных плат, коробки с деталями высились как башни, а в воздухе висело устойчивое амбре старого припоя, машинного масла и чего-то слегка подгорелого. На фоне этого хаоса два аврора в безупречных мантиях — Джиман и Логвин — казались инопланетянами, по ошибке занесёнными в чужую экосистему. Они измученно переминались с ноги на ногу, пытаясь найти точку опоры, не задев стеклянные глаза сломанной куклы или башню из катушек. В центре бури, за столом, увенчанным разобранным кинескопом, сидел хозяин. Генри Поль Онботл. Его длинные пальцы с ловкостью хищника копошились среди проводов. Он не поднял головы при их входе. — Профессор Онботл, — начал Джиман, прокашлявшись, чтобы перекрыть тихое гудение какого-то прибора. — У нас есть показания. Джеймс Сириус Поттер утверждает, что с помощью Карты Мародёров видел: вы и полтергейст Пивз находились в непосредственной близости от Флориана Вереска в коридоре на втором этаже за несколько минут до его побега. В тот же момент там была замечена профессор Грейнджер. Что вы там делали? — Консультировал, — ответил Онботл, не отрываясь от платы. Голос у него был бархатистым, слегка рассеянным. — По техническому вопросу. — Консультировали студента по поводу побега из школы? — съязвил Логвин, его терпение уже таяло. Онботл наконец поднял взгляд. В его жёлтых, неземного цвета глазах вспыхнуло неподдельное удивление, будто он услышал нелепейшую вещь на свете. — Побега? О чём вы? Речь шла о фундаментальной проблеме магловской инженерии — паразитных колебаниях в цепи обратной связи. Мистер Вереск проявил неожиданную осведомлённость в вопросах полупроводниковой техники. Редкость для волшебников. Мы обсуждали возможные пути стабилизации сигнала. Шамиль, к слову, внёс ценный вклад, воспроизведя нужный звук частотой в семь килогерц. Внесите это в протокол, с указанием частоты. Над головой Логвина материализовался Пивз, скорчив рожу и издав пронзительный, леденящий душу писк именно этой частоты. Аврор вздрогнул. — Гермиона, к сожалению, оказалась глуха к технической эстетике момента, — продолжил Онботл с лёгкой грустью. — Её интересовали скучные вещи — расписания, протоколы. Обычный управленческий кретинизм. Логвин, пытаясь взять инициативу, нахмурился. — Ваши объяснения не сходятся, профессор. Вы утверждаете, что говорили об электронике, но Джеймс Поттер видел, как Вереск слушал вас, а затем побежал именно после того, как появилась профессор Грейнджер. Это выглядит так, как будто он воспользовался моментом. Как если бы вы отвлеклись, упустив его из виду. И тут лицо Онботла озарилось. Он отложил паяльник с видом человека, наконец-то вспомнившего суть. — Ах, да! Совершенно верно! Я же и хотел вам сказать. Это было не про электронику. Это был куда более интересный эксперимент! Он вскочил и начал рыться в одной из бесчисленных стопок бумаг, вытаскивая оттуда глянцевые журналы с кричащими заголовками: «Мозг&Ко», «Психология для чайников». — Мне как раз попались новые магловские материалы по психологии. О, это непаханое поле! Такие концепции: «тревожный тип привязанности», «нарциссическое расстройство», «синдром самозванца»…. Он смотрел на авроров с неподдельным научным восторгом, тыча пальцем в яркие картинки. — Я наткнулся на Вереска в коридоре — идеальный экземпляр для наблюдения! — и магловская техника стала лишь поводом ненавязчиво завести беседу. Мне только стоило задать ему один вопрос, чтобы дать ему понять его значимость. Он с таким увлечением начал рассказывать о применении закона Ома в дифференциальной форме! Внесите в протокол. Онботл сделал театрально-огорчённое лицо. — Но бедняга! Видимо, сама постановка вопроса его травмировала. Я лишь поинтересовался, не кажется ли ему, что его социальная изоляция — это классический пример «избегающего типа». Хотел обсудить методики саморефлексии по магловским опросникам! А он… просто замер, побледнел, как будто я не психологический термин произнёс, а проклятие смертельное. Зафиксируйте реакцию испытуемого: ступор, побледнение кожных покровов. А потом, стоило мне отвлечься на Гермиону, как он рванул с места. Я даже не успел достать наглядный материал — распечатку теста. Прямо-таки побежал. Он покачал головой с видом разочарованного учёного. — Явно не готов к конструктивному диалогу о собственной ментальной гигиене. Избегающий тип, что тут скажешь. В учебнике так и написано: «реагируют на попытки анализа бегством». Прямо живая иллюстрация. Жаль, сбежал до конца эксперимента. Вывод для протокола: гипотеза о «тревожно-избегающем типе» получила частичное подтверждение, но требует дальнейшей верификации ввиду уклонения испытуемого от процедуры. В кабинете повисла оглушительная тишина. Джиман и Логвин смотрели на Онботла, будто он только что заговорил на древнем руническом. Джиман, собравшись с духом, попытался вернуться к фактам. — И… эти «материалы» у вас есть? — Конечно! — радостно воскликнул Онботл и с размахом вывалил на стол целую стопку журналов, распечаток и книг в кричащих обложках. — Берите, изучайте! Возможно, ключ к разгадке поведения мистера Вереска лежит не в ваших протоколах, а вот в этой статье: «Почему умные люди саботируют свои отношения?». Очень глубокая мысль. Можете приобщить к делу как вещественное доказательство теоретической базы эксперимента. Внесите в опись. Отчаявшись, Логвин вытащил свою последнюю карту. — У нас есть показания от ученицы Чапман. Она утверждает, что видела у вас в руках шкатулку, идентичную той, что была изъята у профессора Долгова. Наступила пауза. Онботл наконец отложил паяльник. На его лице появилось выражение живого, почти детского интереса. — Ах, шкатулка! Ну конечно, покажите-ка мне эту самую, чапмановскую реликвию. — Она в хранилище, как вещественное доказательство. — Как нерационально, — вздохнул Онботл с преувеличенным разочарованием. — А у меня вот, к счастью, тоже такая есть. Протоколируйте: демонстрация образца. Он нагнулся, засунул руку в большую коробку под столом и с торжествующим видом достал совершенно такую же шкатулку — простую, деревянную, ничем не примечательную. — Магловское массовое производство, господа авроры. Очаровательная штуковина. Он щёлкнул замочек, открыл крышку и демонстративно повернул её ко всем, тыча пальцем в этикетку на внутренней стороне. — «Made in Turkey. Конвейер номер пять». Внесите в протокол: маркировка, страна происхождения, номер конвейера. В кабинете снова стало тихо. Авроры смотрели на шкатулку, затем друг на друга. Воздух наполнился запахом бессилия. — Мы конфискуем эту шкатулку для проверки, — процедил Джиман. — Конечно, конечно, — с лёгкостью согласился Онботл и выдвинул на свет божий ту самую коробку. — Берите. Там их штук тридцать. Все с завода в Бурсе. Все с разными номерами упаковщиков. Проверяйте на здоровье. Внесите в протокол: изъятию подлежат тридцать однотипных предметов, пять из которых имеют производственный дефект. Только составьте опись и дайте расписку. И учтите, пять из них с дефектом замка, это мои учебные экспонаты для урока о производственном браке. Не перепутайте. Онботл бросил взгляд на коробку, полную идентичных «улик», и его жёлтые глаза сверкнули чистейшим, незамутнённым триумфом. Логвин задохнулся. — Нам… Надо… Это абсурд! Мы не можем изъять все шкатулки в мире! — Вот именно! — радостно хлопнул в ладоши Онботл, будто ученик, наконец-то решивший задачу. — В протокол: вывод аврора Логвина о невозможности изъятия всех шкатулок в мире. Поздравляю, коллега, вы только что сформулировали фундаментальную проблему вашего расследования! Он сделал паузу, его голос стал лекторским, спокойным и убийственно точным. — Вы не можете изъять все шкатулки, все винты, все куски пластика, произведённые на одной фабрике, лишь потому, что один такой предмет оказался рядом с интересующим вас человеком. Магловский мир построен на серийности, а не на уникальности. Вы ищете иголку, забыв, что рядом целый завод по производству иголок. Это тезис. Вносите в протокол. Он взял одну шкатулку и начал расхаживать с ней, как с наглядным пособием. — И что самое забавное… ваша иголка — та самая, из хранилища — скорее всего, вообще не имеет отношения к делу. Подумайте: умный человек, планирующий нечто незаконное, стал бы хранить улику в массовом, прослеживаемом до конкретной смены рабочего предмете? Скорее уж эта шкатулка — мистификация. Подстава. Или, что вероятнее всего, обычная безделушка, которую Долгов купил, чтобы хранить в ней скрепки. А вы строите на ней теории о манипуляциях со временем. Внесите в протокол альтернативные версии: мистификация, подстава, бытовое использование. Онботл поставил шкатулку обратно в коробку с лёгким, пренебрежительным стуком. — Так что выбирайте, господа авроры. Либо вы конфискуете у меня тридцать образцов турецкого ширпотреба и объясняете начальству, как это связано с делом Долгова… либо вы признаете, что ваша «улика» — это пшик, и перестанете тратить моё и своё время на поиски злого умысла в штампе упаковщика номер двенадцать. Это ультиматум. Зафиксируйте. Он снова сел за стол и взял паяльник, всем видом показывая, что аудиенция окончена. — Шамиль, проводи гостей! В протокол: беседа окончена по инициативе допрашиваемого. Пивз материализовался прямо между аврорами, скорчил им обезумевшую гримасу и раскатисто прошипел: — Может, ещё чучело хомяка заберёте? Оно вроде как на Тёмного Лорда смахивает… Хи-хи-хи… И это в протокол! И, фантомным порывом, растворился в воздухе, оставив после себя лишь тихий, насмешливый хохоток, застрявший в углах прокопчённого потолка. — На сегодня… всё, профессор, — сдавленно выдавил Джиман. — Спасибо за… сотрудничество. — Всегда рад помочь правосудию, — беззаботно бросил им вслед Онботл, уже погружённый в мир микросхем. — Особенно когда оно так трогательно пытается мыслить категориями, которым не обучали в Хогвартсе. Последнее — вне протокола. Личное наблюдение.