Наследство в Париже

Камень платформы был холодным и влажным от ночной росы, сливаясь с серой пеленой тумана, цеплявшегося за крышу депо. Воздух пах дымом, углем, конским навозом и тревогой. Паровоз, чёрный и угрюмый, шипел и пыхтел на платформе, выпуская клубы пара, которые тут же впитывались туманом. Солдаты-буры в потёртой форме, колониальные чиновники в пробковых шлемах, несколько африканских носильщиков с тюками – все двигались медленно, словно сквозь густую воду. Гул голосов, лязг багажа, резкий свисток кондуктора – звуки казались приглушёнными, далёкими. Жан Градье отвык за такое долгое время ходить в приличных, новеньких вещах. Фанфан же никогда и не привыкал носить новые вещи, поэтому был безумно счастлив быть чистым и опрятным. К тому же грудь его постоянно высоко поднималась, когда он видел рядом с собой капитана. Наконец-то от него, от Фанфана, не несло навозом и дымом костра, волосы больше не сальные, а одежда не порванная. Почему-то ему казалось, что Сорви-Голова не будет только поэтому отводить от него глаз. А оказалось на деле совсем по-другому... Жан Градье шёл в тёмном, добротном, но простом костюме – брюки, жилет, сюртук. Под сюртуком – простая рубаха без галстука. На голове – не новая фетровая шляпа с широкими полями, низко надвинутая на лоб. На ногах – длинные, новенькие ботинки. И оказалось так, что Фанфан полностью приковал к нему взгляд, то и дело намереваясь врезаться в кого-то в толпе. А Жан Градье смотрел прямо. Как бы он ни старался, но всеми своими движениями он выдавал в себе твёрдого, повидавшего многое солдата. Его единственным багажом был прочный кожаный саквояж, которым он мог с лёгкостью размахнуться, словно это была пушинка. А сейчас Фанфан стыдился своего прикида, нервно теребя ручку саквояжа. Он же был одет тщательнее капитана, но, так сказать, «не по погоде». Светлые летние брюки в полоску, клетчатый жилет поверх чуть помятой, но белой рубахи, лёгкое пальто-реглан песочного цвета, накинутое на плечи. Сначала он шёл уверенно, в соответствии со своим стилем. А теперь переминался с ноги на ногу, бегая широко раскрытыми, светло-карими глазами по платформе. А рукой он то и дело проводил по своим волосам, сбивая и без того беспорядочные тёмно-русые пряди со лба. В вагоне у окна стоял один маленький столик. Сиденья были отбиты тёмно-бордовой тканью, местами протёртой до блеска. Занавески на окнах – тяжёлые, пыльные. В вагоне ещё сидели двое: пожилая дама в строгом платье и чепце. Она грустно смотрела в окно. Рядом с ней, плотно сжав губы, устроился толстый господин в тропическом шлеме и белом костюме. Он громко сморкался в клетчатый платок и недовольно косился на мальчишек. Капитан сел первым, поставив свой саквояж между ног. Фанфан, встав на цыпочки, сунул свой саквояж на багажную полку над головой. Из-за этого движения он слегка задел шлем толстяка. Парень пробормотал извинения, а толстяк непонятно фыркнул. Они сидели так некоторое время. В молчании. Солнце уже село. В вагоне зажгли тусклые газовые фонари, отбрасывающие прыгающие тени. Стало прохладнее. Соседи спали. На удивление, толстяк мирно сопел, а мадам громко похрапывала. Фанфан же спал вместе с капитаном в то время, как их соседи бодрствовали. Набравшись сил после пережитых событий, они сидели, не смыкая больше глаз. Голода никто из них не ощущал. А спать не хотелось. Капитан пытался закрывать глаза, надеясь, что сможет снова заснуть. Но он уже достаточно отдохнул в больнице, и теперь ему хотелось заняться тем же, что и любому мальчишке – поболтать или поиграть. Но Сорви-Голова был не простым мальчишкой. Он умело скрывал это желание, пока Фанфан всё это время смотрел на него жадными глазами. Больше всего на свете ему хотелось что-нибудь услышать от Жана Градье. И наконец тягостное напряжение было прервано. Старая леди, крякнув, стала судорожно сжимать руки на груди, пальцами впиваясь в ткань платья. Её лицо исказила гримаса немой агонии. Толстяк к тому времени проснулся и, сморщившись от недовольства, поднял взгляд на даму. Но, увидев её состояние, он ахнул и в таком же шоке, прикладывая руки уже к своей груди, смотрел на неё. — О господи! Что с вами, милая мадам? У вас никогда не случалось таких приступов! — бессмысленно бормотал он. — Надо позвать кондуктора! — Затем, переведя взгляд на мальчишек, он приказал им: — Вы, молодые ребята. Вы быстро сбегаете к кондуктору. Правда, сбегаете? Капитан, стараясь сохранить спокойствие, уже поднялся с места и в свою очередь приказал толстяку: — Сейчас вы сбегаете за кондуктором и врачом, если он есть в поезде. Быстро! Толстяк сначала недовольно покачал головой, а потом подскочил как ужаленный и действительно бросился вон из вагона. Слишком уж голос Жана Градье был низким, словно удар хлыста, не допускающий возражений. Фанфан и не знал, когда успел обращать внимание на такие неважные детали? Хорошо, что ему не приходится думать одной головой... А то совсем уж худо бы пришлось... — Фанфан! Открой окно настежь. И пока мальчик принялся выполнять «приказ», сам капитан снял с неё тугую одежду – расстегнул воротник и пояс. Наклонившись над дамой, он расстегнул верхние пуговицы у её горла. Ему стоило протянуть руку, как Фанфан, догадавшись, протянул ему свёрнутое пальто. Этот комок француз положил женщине под голову. Но даме не стало от этого лучше. Её дыхание оставалось прерывистым, хрипящим. — Фанфан! — вновь раздался приказ капитана. — Осмотри её сумочку, может, там есть лекарства. Но тут не последовало немедленных действий. Фанфан остановился, хотя прекрасно заметил сумочку старой леди. — Я не уверен... Она не давала разрешения... — Выполняй! — рявкнул капитан, поразившись, что Фанфан, такой услужливый, ни с того ни с сего замешкался. Но Фанфана избавили от этой работы запыхавшийся толстяк и слишком тоненький на его фоне кондуктор. Впереди процессии шёл маленький человек, в котором сразу угадывался доктор. Капитан, подскочив к мужчине, быстро объявил ему о произошедшем, после чего покорно отошёл. Они одновременно с Фанфаном взяли по шляпе и вышли из вагона. Они постояли так в тягостном молчании несколько минут, пока из-за двери не высунулась голова лекаря. — Вы можете заходить, господа. Затем, вытерев руки о платочек, он вынес приговор медленно, оттягивая каждое слово: — Ну что же. Сердечный приступ. А дальше везти нельзя. Риск повторного приступа высок. Нужна выгрузка и врач. Немедленно узнаю, когда будет ближайшая остановка. И вам всё будет сообщено, господа. — Он кивнул в сторону мальчиков. Ближайшая остановка оказалась через двадцать минут. Там, как сообщили, наверняка есть телеграф. А врача можно вызвать из городка в десяти милях. Поезд задержится минимум на час. При последней фразе лицо капитана скривилось в недовольной гримасе. Когда все покинули купе (а в том числе и толстяк, ни на секунду не отстававший от старой леди), Фанфан решил выведать причину недовольства. — Как! — с сожалением воскликнул капитан. — Неужели ты не понимаешь, дорогой Фанфан? Ах, как я ненавижу поезда! В них слишком долго тянется время. Ведь его можно было бы потратить на что-нибудь другое. На что-то более полезное... Неужели ты так не считаешь? — Нет, считаю. — не задумываясь, поспешил согласиться тот, активно кивая головой. — Но сегодня, по-твоему, у нас было бесполезное времяпрепровождение? — Наибесполезнейшее! — Но мы спасли человеческую жизнь. — Фи. — отмахнулся капитан. — Какой там спасли? Мы ничего такого не сделали. Подумаешь. Не зазнавайся, Фанфан. И меня вместе с собой зазнавать не надо. Вот так. И Фанфан, плотно сжав губы, продолжил молчание. Раз капитану это нравилось, то пожалуйста. Носильщики осторожно вынесли даму из вагона под причитания старика. Кондуктор, объяснив ситуацию дежурному, требовал немедленно вызвать врача по телеграфу и найти место для дамы. Старая женщина вторила его словам своими стонами. Фанфан, решив, что должен быть обязательным свидетелем, стоял в дверях вагона, кутаясь в пальто и наблюдая за тем, как тёмные фигуры носилок растворились во тьме. — Бедная мадам... Она хорошая женщина, я сразу же увидел.... И совсем, совсем одинокая... Капитан, стоявший чуть сзади, фыркнул. — И почему это одинокая? Ты только посмотри, Фанфан – как забавно этот толстячок отбивается рядом! Да как прыгает! Фанфан недовольно покосился на капитана. Из того, хоть он и был уважаемым, богатым и грамотным джентльменом, то и дело вырывались мальчишеские словечки и выходки. Он научился им у сотни таких же, как Фанфан. — Но... — продолжил капитан. — Мы должны пожелать ей удачи. Уверен, что она благодарна. А теперь хватит стоять здесь, Фанфан. Пошли обратно. А затем резкий свисток кондуктора и громкий ответный гудок паровоза. Лязг сцепки. Поезд с дёрганым началом тронулся, но стук колёс постепенно набирал ритм. Жан, наконец-то спокойно вздохнув, размяк у окна, скрестив руки на груди. — Что же, мы остались одни? Одни в вагоне? — удивился Фанфан. — Получается, что так. — пожал плечами Жан Градье, не находя в этом ничего такого. И тут Фанфана пронзило. В одном вагоне! Вдвоём! Ни толстяка, ни леди. Ни кондуктора, ни маленького человечка. Ни молокососов. Ни офицеров. Вдвоём! А Фанфан, безнадёжно по уши влюблённый последние пару месяцев в капитана, ещё несколько минут не мог свыкнуться с этой мыслью. Это осознание произошло неожиданно. Ещё тогда, когда они впервые втроём переоделись в платье. Капитан, он сам, Фанфан, и живой Поль. Поль смотрелся очень неказисто. А вот капитан сразу же приковал к себе взгляд Фанфана. Француз думал, что ему просто интересно, просто забавно. А затем этот образ то и дело вставал в голове – вот нежные, юношеские черты лица капитана, но при этом сильные руки, спрятанные под тонкой тканью пышных женских рукавов. Красиво отделанный воротничок, плотно прилегающий к слегка загоревшей под африканским солнцем шее. Фанфан тогда отмахнулся. Подумаешь – встаёт в голове женский образ друга! И про это можно было бы забыть. А потом вставал совершенно другой – грязный, потный, в поношенной форме. И как-то Жан Градье разговаривал с ним, рассказывая о данном приказе. И в этот момент в голове Фанфана пронеслось: «А как бы было здорово, если бы он меня поцеловал!» И ему, захваченному эйфорией, показалось, что капитан действительно положил свои грубые руки ему на плечи и потянулся для поцелуя. Хотя нет, настоящий бы никогда не стал тянуться за такой наградой! И почему-то это ещё больше заводило Фанфана. — Ну, а чем займёмся? — неожиданно вырвалось у Фанфана. Он даже и не задумывался. — Может – в шахматы? Но капитан в ответ на это весело фыркнул. — Какие тебе шахматы, Фанфан? Я ничего подобного не брал. — Тогда... Тогда давай просто разговаривать. — И Фанфан расположился напротив Жана Градье, сев на место старой мадам. — Вот скажи... Ну... Может, тебя что-то интересное ожидает в этой Франции? — Не пойму, чего ты от меня услышать хочешь, Фанфан. — неуверенно покачал головой француз. — Ну... Ну, смотри, у меня по крайней мере родных особо не осталось, и делать-то мне там особо нечего. А тебе что? Ну, ты серьёзно на меня внимание не обращай. Это я так спрашиваю. — И ни с кем я там видеться не буду, Фанфан! — простодушно улыбнулся капитан. — Погрязну в бумагах, а потом как-нибудь оклемаюсь. Разведаю... Разведаем, что за наследство, получше. А к тому времени уже и восемь месяцев пройдёт. — Да я не совсем про это... — Тогда о чём? — с лёгким раздражением спросил Жан. — Ты сразу прямо говори, а то я ничего не пойму. Нет, Фанфан, если ты мне доверять не будешь, то так дело не пойдёт. — Его вечно серьёзный голос сделался ещё сосредоточеннее. — Ты чего тогда встал как вкопанный, когда я приказал тебе сумку открыть? Про разрешения лепетать стал... Какое же разрешение, Фанфан, когда человеку плохо! Мой милый друг, я тебя совсем не узнаю... Услышав эти слова, Фанфан поспешно поднялся с места и виновато опустил голову. — О, ты прав, ты прав, хозяин! Я просто хотел спросить... У вас там есть дама? Капитан вопросительно поднял бровь и покачал головой. — Э, это дело моё личное. И ты в мои дела не лезь. — Ну, конечно. — ответил Фанфан, невинно похлопав глазами. — А я и не лезу, хозяин. Я просто так спрашиваю. От безделья. Жан Градье что-то недовольно фыркнул и достал газету «Le Petit Journal» с огромной, драматической иллюстрацией на первой полосе. Его взгляд упал на эту картину, как вдруг он вздрогнул, оторвал от неё глаза и спросил: — Чего молчишь? Почему даме помогать не бросился, а? Я бы никогда и не подумал, что для тебя правила приличия были бы важнее. А если бы я умирал, и нужно было в мою сумку залезть походную? Тоже бы не полез? Улыбка спала с лица Фанфана, и он, убрав руки за спину, потупил взгляд. — Ну... — Не мямли! — приказал капитан. — Да всё просто. Я просто говорить стесняюсь. Не очень это как-то получается. — Он перевёл дыхание и, подняв на Жана Градье взгляд, продолжил уверенно: — А вы меня не ругайте. Это я ради вас же стараюсь. Чтобы не опозорить там, в городе. Вы же не бросите меня где-то посреди улицы и не скажете: ты самостоятельный, гуляй где хочешь? Не скажете. Потому что у меня и одной сантима в кармане нет. Таскать меня повсюду будете. А мне что? Позорить вас? Вот я и подумал... Я подумал, что удивлю вас чем-нибудь. Что правильно за столом сидеть умею, и с дамами обращаться. И вы мне благодарны будете. Так же, как и я вам. Капитан застыл при этих словах. Его губы то и дело дёргались, желая сказать какое-либо слово, но ничего так и не приходило в голову. — Ну вот. — вновь улыбнулся Фанфан. — Вы меня заставили хвастаться. А я совсем этого не хотел. И вы совсем другим оказались, капитан. Не таким, каким я думал. Да, значит, что я слишком плохо о вас думал... Я просто... Просто... Эти приличия... А вы из интеллигентного общества.... — Прекрати. — сказал Жан Градье достаточно грубо, но тут же его рот расплылся в улыбке. Он не сдержался, и даже взгляд стал мягче. Положив газету на столик, капитан протянул Фанфану руку. — Дай мне руку, товарищ. Ты меня уважаешь. Я тебя уважаю. Фанфан тут же подбежал и крепко пожал протянутую ладонь. В пару секунд он рассмотрел лицо Жана Градье. Глаза стального цвета. Ощутил его руку – не аристократа или писателя. Его ладони были покрыты ожесточёнными, жёлтыми мозолями. Это напомнило ему о том, какие высокие чувства он питал к своему капитану. И после этого он упал на колени, не выпуская драгоценной руки и начав покрывать её многочисленными поцелуями. — Ты мой товарищ! Не слуга!... — вырвалось у Жана Градье, и он уже хотел выпустить руку, но непонятно от чего остановился. — О, а я вам так благодарен! — Он сжал эту руку, прижал к своей груди и взглянул в лицо капитану. — Да если бы не вы... То чего бы я стоил? А тут я и вам товарищ, и... — Фанфан. Не стоит такого обожания. Обожания, преклонения, нежностей – как тебе угодно. Встань.... Ну, пожалуйста, ну мой милый друг, ну поднимись с колен! Ещё щёки залились румянцем. Фанфан громко выдохнул. Он вот уж точно не ожидал того, что когда-нибудь в жизни сможет увидеть то, как краснеет сам Жан Градье. — Это... — продолжал Жан Градье, тем не менее так и не оттолкнув своего друга. — Возмутительно! — Вам не нравится? Правда не нравится, хозяин? — Нет, друг мой. Встань. — Его голос сделался более ласковым. — Я не могу стыдиться тебя. Иначе бы я сам себя уважать перестал, понимаешь? И в этот только момент, напряжённый, необычный, капитан ощутил помимо головокружения то, как его взгляд падает на красные губы Фанфана. Только он дёрнул ногой в этот момент, как его друг мигом поднялся на ноги, оценив этот жест как то, будто его собирались пнуть. — Мы с тобой наравне бились, наравне там, на земле умирали. Наравне и в госпитале лежали. — продолжал Жан Градье. — Поэтому прекращай нести чушь. Чтобы ничего подобного больше не слыхал, ясно? — Так точно, хозяин! — И Фанфан вытянулся, как солдат. — И сейчас ты не на службе... Правда, не на службе, Фанфан. И Жан Градье, взяв вновь в руки газету, попытался рассмотреть драматическую иллюстрацию. Но она не произвела на него должного впечатления, такого, как если бы он был городским мальчишкой. Он попытался прочитать первые строчки, но получилось только несколько раз пробежаться глазами по названию газеты. Но так и не задержав на этом своего внимания, Жан Градье постоянно отводил взгляд на Фанфана, и этот взгляд делался ласковым. *** Как только они сошли с поезда, то им тут же бросились в уши крики носильщиков, а также гул сотен голосов. А также девичий смех, на который многие сошедшие давно не обращали внимания. По крайней мере Фанфан надеялся, что не обращают до сих пор. Зато Жан Градье был уверен, что его друга в первую очередь привлекает запах свежей выпечки. Капитан остановился, разглядывая толпу и как бы собираясь с мыслями. Ему всё это очень не нравилось. И не нравилось никогда. Эти запахи. Эта одежда. Этот смех, в конце концов! А вот Фанфан с удовольствием вытянул шею, с любопытством всё разглядывая. Он бы сделался увереннее, но, заглянув в лицо господину и не увидев в нём оживления, приумолк. — Вокзал Сен-Лазар... — прочитал Фанфан большую надпись и в нетерпении подтолкнул Капитана. — А куда дальше? К вам? Домой?! Но на это Жан Градье громко рассмеялся. — Домой? Нет-нет, мой милый друг. Найдём гостиницу. Ты, может, знаешь эту местность? — Нет... Но мы сейчас мигом всё выведаем, вы не сомневайтесь! Капитан не сомневался. Он отошёл как можно дальше от толпы, чтобы его не сбили чьи-то более сильные, более мужественные плечи. А Фанфан быстро находил неспешащих джентльменов, притворно улыбался, ласково называя их «милостивыми государями», и узнавал о ближайшей гостинице. — Ну, выведал? — спросил Жан Градье у вернувшегося друга. — Выведал, — кивнул тот. — Но боюсь, что ближайший вариант не понравится вам. Есть маленькая гостиница на Монмартре, но... — Но? — ...Боюсь, что она не слишком хороша для... Она неброская и... — Отлично, Фанфан. Можешь закончить свои догадки по дороге. Честно говоря, Фанфан стыдился самого себя. Он ожидал, что, путешествуя с богатым джентльменом, может надеяться на что-то большее, кроме нового костюма. Всё, конечно, оплачивал Жан Градье – и костюм, и скромную еду, которую потребовал у хозяина, и самую дешёвую комнату на двоих. Да, Фанфан не учёл, что этим «богатым джентльменом» являлся его друг – Жан Градье. Единственное окно выходило не на оживлённый бульвар (на который с удовольствием поглядывал бы Фанфан), а во внутренний двор-колодец, куда редко заглядывало солнце. Там можно было разглядеть не больше, чем изредка проходившего человека с ведром и бродячую кошку. Фанфан, потерпев у окна и не зацепив взглядом ничего интересного, направился к своей кровати. Ложе представляло собой узкую железную кровать с пружинящим сетчатым основанием, покрытым жёстким тюфяком, грубой простынёй и чистым шерстяным одеялом. Всё хоть сколько-нибудь интересное представляли две безвкусные литографии в дешёвых рамках: сентиментальная сценка, вид на Венецию и рекламный плакат. Несмотря на то что Капитан в этот момент занимался изучением каких-то бумаг, Фанфан возмущённо заговорил, думая, что товарищ увлечён газетой: — Я, может, в картинах и не толкую, но вот в таких толк не найду. Точнее, не нахожу. Ну и зачем? Какая тут красота. — Он всплеснул руками, показывая на картину. — Тускло. Ничего живого. Ну, красиво, так красиво. Зато я, когда ходил... ещё до того, как мы уехали за море, на войну... Такие на витринах картины видал! Там волны прям туда-сюда раскачиваются с кораблём, или поле вон какое. Вот это красота, а это... — Ты бы не болтал, Фанфан, — вдруг сказал Жан Градье, беря карандаш и начиная что-то записывать на листке. — Вы заняты, хозяин? Капитан уже хотел сказать «да». Но на этом бы разговор закончился. А вместо этого Жан, отложив карандаш, повернулся к своему юному спутнику. — Нет, Фанфан. Не занят. — И, бросив взгляд на важные документы, которые стоило заполнить к завтрашнему утру, продолжил: — Так что ты там говорил про картины? — А, ну так вот... Мне такое не нравится, в общем... — А скульптуры тебе нравятся, Фанфан? Тут француз замялся, никогда об этом не задумываясь. — Ну как... Просто стоят... — И красоты ты в этом не видишь, что ли? Фанфан, желая занять свои руки хоть чем-то, принялся снимать пиджак, расстёгивать воротник рубашки и рассеянно поглядывать на картину. — Нет... Ну, почему... Наверное, и вижу... А ты видишь, Жан? Градье пожал плечами. — А я тоже... Наверное... И оба мальчика, не понимая до конца почему, прыснули. Капитан, впервые позабыв о важных делах, поднялся с места и устроился на жёсткой кровати рядом с Фанфаном, неожиданно потрепав его сначала по волосам, а потом по плечу. — Хороший ведь ты парень, Фанфан! Просто болтливый очень. Иногда скажешь что... — Что? Например, вопрос, на который вы мне так и не дали ответа? Жан Градье поморгал, как будто припоминая. А затем пожал плечами. — Не пойму, что ты мне толкуешь. — А я про даму... Молодую... Вот вы тут сидите-сидите со мной, и я вас на встречу, может, не отпускаю. — Фанфан закусил губу. Да всё равно ему на эту встречу было! Но ведь это был единственный способ узнать... Выведать... Но вечно спокойный Капитан неожиданно нахмурился, хотя так и не двинулся с места. — Опять это, Фанфан! Да как же ты с этим вопросом увязался. Ни с кем я не связан. Ни с кем, понял? Теперь что? Спокойнее тебе от этого? Фанфан, в этот момент задержавший дыхание, наконец выдохнул. — Ага. Прям намного. Жан Градье вновь удивлённо похлопал глазами. — Ну и что тебе? — вдруг решил выведать он. — Зачем тебе? — Да так... Просто... Мне просто... Завидно бы было. Больно. Вот я и мучился бы. Фанфан сжал рубаху на груди, а Жан Градье продолжал поражённо хлопать глазами. — Мой друг... Да я тебя последнюю неделю совсем не узнаю! Кто же тебя так извёл? — Вы, хозяин! Вы! Фанфан специально сказал это слишком громко, чтобы Жан остался пребывать в смятении и удивлении. Наверное, подростка самого захлестнули эмоции, и он совсем позабыл, на честь какого господина решил посягнуть. И Фанфан, уличный мальчишка, положил свои ладони на щёки богатого джентльмена, не особо умело целуя его в губы. Через пару секунд губы того самого богатого джентльмена стали податливыми. Хотя поцелуй не представлял из себя ничего нежного, но был невинен и прост, как... Как... Фанфан вздрогнул, оторвался первым и упал бы на спину, если бы не подставил вовремя локти. Он долго бегал взглядом по Капитану, который сам из себя представлял не самый лучший вид. — Я... — попытался хоть что-то выдать из себя Фанфан, чтобы не оставлять эту тишину. — Люблю вас. Вот. — Он кивнул, смотря на Капитана, который не только не улыбнулся, но так и не моргнул. — Я был крайне... неловок. И... вообще, всё сделал не так. Не надо так было. Вы сильно злитесь? Можете высечь меня. Но Жан Градье в ответ на это только моргнул. Тогда Фанфан ударил себя по губам. — О Боже мой, что же я говорю? Даю разрешение господину? Великая глупость, правда? И наконец из рта Жана Градье вырвался смешок. — Да ты обычно глупость и несёшь. А делаешь не глупость. Это ты правильно сделал, Фанфан. Я не злюсь. Я, может, сам бы хотел. Просто никогда... И он поднялся с кровати, указывая на стол. — Я занимался документами. Позволишь продолжить? — Позволяю! — вырвалось у Фанфана, но он, уже смеясь, хотя почти и не меняя положения, ударил вновь себя по губам. — О Боже, какая глупость! Какую глупость я несу! А Капитан тем временем занялся вновь бумагами, сидя спиной к Фанфану. И уличный мальчишка не мог видеть, как взгляд Жана Градье застыл, уставившись в одну точку, а губы расплылись в улыбке.