И на деле все строилось на иллюзии

Несет алкоголем. Это горький запах чего-то пенного, скорее всего пива и Клешу… Не хочется думать сколько пришлось выпить для такого состояния. Хотя, как он давно понял, после первой части пьянки в дело шло что покрепче. Но думать не хочется и он послушно вливает в себя предложенную банку пенного. Даже малейшего опьянения она конечно же не даст, но объясняться почему ему хочется быть трезвым тоже нет никакого желания. Притворяться особо сильно все равно нет нужды. Все равно в здравом уме никто бы не пошел на такое, это уже показатель. Наверное эти встречи считать можно было как радостью, так и оскорблением... Клеш не знает. И знать, если честно, не хочет. Он только молча прикрывает глаза, когда грубые пальцы касаются виска. Позволяет трогать, позволяет пытаться вспомнить и позволяет себе не смотреть на реакцию. Не видеть как болезненно хмурятся чужие брови, как дрожат губы и взгляд становится тусклым, потерянным. Смотреть на это каждый раз режет наживую. Препарирует, выставляя напоказ все его грешки и возможно Клеш это заслужил. Возможно этот взгляд можно считать его кармой. Его искуплением, если так можно сказать. По словам Диамкея боль ведь прощает грехи? Если так, то каждая встреча не отдаляет и не приближает Клеша к лучшей загробной жизни. Впрочем, кого он обманывает. Грешит он куда больше. По своим ощущениям — когда придвигается вплотную и обхватывает чужое лицо. Видит как прикрываются глаза на этот жест и пользуется ситуацией. Наклоняется, медля, но все же касаясь расслабленных губ. Чуть влажных, на которых все еще горчит пиво и собственная наглость. И есть слой чего-то более густого, сладкого. Ликер они что ли откопали? Клеш распробовать пытается. Это наглость и наглость неприемлемая. Но он все равно целует, давит на напряженные губы и вбирает в себя горькую сладость с них. Грех это или просто признак его морального уебства — один черт. Все равно одно и то же, светлым ангелом Клеш не был уже давно. Да и в целом хорошим человеком его назвать... Хорошие люди так не поступают. Удар чувствуется заслуженным и все же не менее болезненным. Пускай не в полную силу, но дыхание спирает и Клеш хрипит, в ударившую руку цепляясь. Мелькает мысль может ли хотя бы в чужих глазах это придать ему искупления, но тут же пропадает, оседая мелкими слезинками на ресницами. Черт, больно же… Больно не только ударом, но и напоминанием. Ждут то не его, не его пытаются вспомнить и он лишь так… Замена, быстрый заряд радости, не более. И все же вспоминать это так ярко бывает болезненно. — Прости… Заигрался… Слишком пьяный взгляд смотрит на него все с той же болезненностью и смысла повторять явно нет. Клеш не извиняется снова, только взгляд отводит. Глупая была затея, глупая, но жалеть о ней не выходит. Глупость. Глупый и он, но отступить попросту… Не выйдет. Глупый, глупый он. Потому что стоит Обсидиану потянуть за кофту, опуская ту с плеча и Клеш отстраняется, самостоятельно снимая. Рвано, резко, путаясь в пуговицах и стараясь через плечо назад не смотреть. И без того взгляд чувствует, спину ему осматривающий. Раздевались они самостоятельно, потому что… потому что друзья подобным не занимаются. По хорошему друзья и не ебутся под толщей камня, спешно раздеваясь на одинокой кровати, на которой они лежа помещались только либо обнявшись, либо друг на друге. Это его кровать, если уж на то пошло… Его белая толстовка оседает на пол, свалившись с руки и Клеш задерживается, ненадолго на нее смотря. Он сам эту форму когда-то выбирал всем Ямакаси, каждому свое. Под руку только Блс и говорил. Не так уж и сложно собрать четыре комплекта, включая свой. Как-то неожиданно одежда вышла в белых цветах. Они ведь предприниматели, нужно быть чистыми перед законом. У Обсидиана одежда валится черная, его вещи краем рукава затрагивающая. Обси в целом из черных цветов состоит будто бы, но если раздеть, то практически белоснежный ведь. Ходит закрытым, откуда взяться загару. У него кожа барышень иных веков и шрамы тех же времен. Клеш осторожно по одному из них проводит, все же оборачиваясь, не выдерживая так сидеть. Скидывает алую футболку и она поверх всей одежды логичным финалом кажется. Алый никогда хорошего не несет, кто бы им любовь не расписывал. Алый — цвет пылающего сердца, что в любви к другому. Алый — цвет звезды, на груди гордо приколотой. Знак принадлежности к другой организации. Алый — отблеск безумия на фиолетовом. Красным блеском затмевающий родной цвет, мелькаюший в горячих речах и уверенных выводах. «Я хочу либо убедить вас в верности Дара, либо чтобы вы убедили меня в обратном». Фраза, заседающая за уши. Фраза о безумии, которое они не разделяли. Алый — кровь на чужом лице, рассеченная бровь и меч, в отблеске факелов сияющий столь мрачно. Алый с его красным плащом мешается, с золотыми пятнами вакцины на нем и мир теряет все цвета, кроме крови. Алый — цвет горящих углей в генераторе, будто бы специально для людей побольше построенном. Зная Диамкея — может и так, может и не специально. Алый перед глазами метается, через лед видимый. Розовый — тоже оттенок алого и лед его деформирует, добавляя несуществующей крови. Клеш в последний момент успевает обернуться, уже зная что не спасет его ни скейт, ни, в общем-то, ничего. Обсидиан, к Душеньке повернувшийся, да так и застывший — уж точно нет. Что сейчас пророчит им алый? Еще одну бойню? Еще одну веру против другой, еще одни гонки на выживание, черной слизи против золотого яда? Обсидиан на себя тянет и Клеш моргает, падая на чужую грудь. Теряет из виду футболку и забывает про глупости. Целует только открытую шею и сжимает до синяков потянувшееся остановить его запястье. Так вообще не принято. Так оно… С излишней лаской будто бы. Но удержаться Клеш не может, поддаваясь видать на новое безумие, иначе не назовешь. С чем боролся, на то и напоролся, не так ли карма гласит? Он боролся с дурманящей разум болезнью, ею же и оказался очарован. Ведь кто в здравом уме согласится отдаваться так глупо? Обсидиан на него все также смотрит пристально. Пристально и как на незнакомца, пока стягивает забытую шапку и на пол ту отправляет, зарываясь в волосы, оттягивая те слабо. Наверное когда-то он все же вспомнит нужные черты лица и перестанет смотреть на Клеша… Так. Наверное он в целом тогда перестанет смотреть как-либо, кроме как краем глаза и по работе. Потому что между ними нет любви или толком договоренностей. Есть дружба. И взаимоуважение. Что-то вроде того. Клеш все равно не способен оторваться. Не способен оторваться и с каждой секундой все больше поддается наглости. Как иначе назвать то, как губы тянутся поцеловать нахмуренные брови, проходясь по им же оставленному шраму, который едва зрения не лишил когда-то? Клеш от прошедшего по шее языка вздрагивает и чуть ли не плавится. Руки определенно вздрагивают, угрожая уронить его тело на Обси. Выходит ограничиться нервным смешком и все же самому поспешно отстраниться. Сесть наконец в ногах, практически вальяжно по чужому колену поглаживая. Дорвался. Столько времени смотрел и наконец получил шанс коснуться, да Клеш бы каждый фрагмент кожи заклеймил, если бы мог. И если бы все это не было нелепым цирком, призванным только им обоим настроение слегка поднять. Вот только сердце все равно стучит в экстазе и если бы Клеш мог — он привалился бы под бок и лежал так, закинув на Обси все конечности, что не поместились бы на кровати. Да даже просто в одежде. — Я на него похож? Вопрос застигает слишком врасплох. Клеш сжимает крепче баночку из-под крема для лица. Такую проще пронести куда-либо, отмазавшись тем, что Диамкей приучил заботиться о себе. И такую проще сжимать нервными пальцами, прокручивая крышку туда-обратно, бдуто бы не решаясь таки увидеть что именно в нее залито. Похож ли Обси на того, кто умер у Клеша на глазах? Да как две капли воды… Клеш качает головой и это чистейшая ложь. Только наклоняется, сгибая колени, чтобы уместиться хоть как-то близко. Тянет из-за спины подушку, подкладывая ту под бедра Обси и наконец открывает баночку. Обсидиан на деле такой неудобный. Это сегодня он упился так, что только моргать и касаться может. Обычно он будто бы шутки припасает на подобное и это худшее, что можно сделать. Наверное считает что Клешу некомфортно, все же они друзья, а друзья дружат. Друзья не врут друг другу о смертях любимых… Обсидиан на самом деле такой неудобный. Потому что не стесняется в глаза смотреть ни под каким градусом. Не стесняется и только ушами краснеет, но не отворачивается. Всегда пристально следит и растягивать его тоже приходится сидя спереди. Это… Смущающе. Иногда Клеш жалеет что идет на поводу своей жадности, желая все чужое тело облапать. Жалеет что не может лицом в подушку уткнуться и скрыть горящую кожу. Сейчас он только наклонить голову может, хоть немного скрываясь от внимательного взгляда. Наверное в чем-то их стремления все же похожи. Клеш тоже забыться пытается, пока обмакивает пальцы смазкой и украдкой смотрит на открытые плечи. На расслабленные мышцы, дергающиеся от внезапного напряжения судорог. Обсидиан в целом… Чувствительный первое время. Клеш пользуется этим первым временем, гладя открытый живот. В этом есть доля ирония, ведь будто бы недавно он охотился со стрелами, смазанными вакциной, а теперь внезапно получает полную свободу к раньше закрытому телу. Мышцы под пальцами напрягаются и Клеш чувствует тяжелое дыхание. Как Обсидиан хрипит слабо, пытаясь восстановить воздух. Все еще привыкает и Клеш временно пальцы вынимает, обхватывая ими раскрытое бедро. Знает что останутся стягивающие кожу следы и не может не довольствоваться хотя бы этим. Хотя бы тем, что можно смыть после. Ему бы хотелось знать, пожалуй, как он сейчас в глазах у Обси выглядит. Имеет ли он сейчас вообще лицо или пьяный взгляд не воспринимает в нем даже друга? Спросить было бы интересно, но выходяще за неясные хрупкие рамки этих отношений. Спросить еще бы… Почему именно Клеш? Хочется надеяться на подсознательное доверие, на что-то глубокое, что Обси подтолкнуло. Реальность правда скорее всего проста. Клеш там был и на глаза первым попался. Не Молвина же о таком просить, верно? Но все равно, почему Клеш? На Душеньку, в которого Обсидиан все еще без памяти влюблен, он совсем не похож. Ни лицом, ни ростом, ни повадками. Только трахаться умеет также, и то, больше импровизируя. Едва ли единожды случайно замеченное приставание может характеризовать всю их прошедшую интимную жизнь. Едва ли он может хотя бы рассчитывать так же повторить, но прелесть наверное в том, что также и не надо. Обси и так закрывает наконец свои чертовы глаза, жмурясь и это дает возможность передохнуть. Вновь втягиваясь в процесс, медленно трахая его и все еще свободной рукой гладя бока, пока хватает сил. Совсем скоро приходится прихватить чужое бедро, направляя осторожно с нужным углом. Ускорить чуть темп и наконец поднять глаза, рассматривая чужое лицо с закушенными губами. Слишком сильно? Нет, как обычно. Достаточно, чтобы пьяное тело растеклось лужицей. Интересно только, будь Обси в трезвом уме… Что бы поменялось? Хотелось бы проверить, но это совсем сказкой кажется. Клеш крепче уже обеими руками за чужие бедра берется и притягивает к себе. Думает только задней мыслью что здесь с их сексом снова будто бы баня. Жарко. Жарко, потому что лето и вентиляция все еще в разработке. По согнутой ноге стекает капля пота и Обсидиан снова смотрит ему в глаза, будто бы специально еще повышая градус температуры. Что будет, если вдруг он вспомнит? Что будет, если поймет что все эти встречи построены на лжи? Ведь Душенька не мертв, а Обсидиан не умирал, их встречи созданы из иллюзии необходимости близости. Было ли эгоистично заставлять Обси верить что его парень действительно все еще мертв? Было ли эгоистично позволять ему ощущать эту боль и пытаться ее облегчить? Пожалуй, более чем эгоистично. Клеш толкается внутрь и мысли окончательно пропадает. У него из мыслей чужая рука на бедре, слабо давящая снизу, чтобы придать нужный угол толчкам. Ей приходится подчиниться, фырча тихонько. — Ложился бы на живот и было бы легче, но тебе рассматривать меня надо же… Клеш бурчит совсем тихо, практически уверенный что до пьяной головы это не дойдет. Упирается руками в кровать по бокам и под новую позу подстраивается. Не очень удобно, но сойдет. Все смешивается в известном механизме. Действия, с которыми и робот бы справился, но робота Клеш бы к такому не допустил. Пусть тот может и справился бы лучше. Робот не уткнулся бы лбом в грудь Обсидиану, тяжело дыша. Робот не таял бы от поглаживающей волосы руки и не толкался бы так отчаянно. Робот бы так сильно недостижимое не любил. Это бы вредило его процессорам, ранило бы алгоритм морали, ведь любить того, кто уже в отношениях явно не стоит. Не стоит и влюбляться в то, как уверенно он творит беззаконие. В целом в Обсидиана влюбляться не стоит. Хорошо это получилось только у Душеньки, и то, не надолго. Ведь в конце они решили расстаться и все… Привело вот к этому. Клеш крепче стискивает зубы на сомкнувшиеся у него за спиной руки. Ему мало, на самом деле. Не потому что не хватает чтобы кончить, нет. Ему оргазм всеми силами приходится оттягивать. Ему прикосновений мало. До какой-то жадной наглости мало, что это и не превзойти. Хочется так каждый день. Не раз в пару недель, только потому что после пьянок с Молвином Обсидиану слишком тоскливо становится. Хочется так каждое утро, каждую ночь, настолько сильно давит голод и глупое желание. Насколько это эгоистично? О, по религиозным заповедям ему наверняка дорога в ближайший разлом бедрока. По ощущениям же Клеш где-то чуть выше непокоримой высоты, на облаках, пока поспешно выходит и в бедра толкается, потираясь. Где взять чертовы презервативы так, чтобы не вызвать подозрения? Кончать приходится в руку, сцепив свой член с Обси и надрачивая до сладкой неги, окончательно самоконтроль сбивающей. Как еще объяснить заглушенный стон, так и оставшийся на чужих ребрах? Как еще объяснить окончательно пьяный взгляд, будто бы он на тех пьянках в первых рядах употреблял? Как еще объяснить что Клеш снова вперед потянулся и в чужие губы врезался своими? Жадностью. Исключительно его жадностью. Как и то, что он никуда не уходит, оставаясь поверх груди лежать. Мокрая кожа их друг к другу лепит и Клеш закрывает глаза, оседая без сил. Не дергается даже от неуверенно коснувшихся спины пальцев. Те подрагивают, тоже после оргазма отходя, и в целом все еще неуверенные стоит ли его вообще касаться. Но Обсидиан гладит с этой его осторожностью и Клеш размышляет насколько будет нагло спросить про второй раунд? Конечно же он не спрашивает. Все еще лежа лицом в чужой груди он шепчет прямо в кожу, стараясь непослушным горлом правильно произнести нужные слова. Нужные, правильные. Указанные моралью и собственными ощущениями. — Нам нужно это прекратить… Сегодня — последний раз. Клешу хочется верить что чужое напряжение, которое он сейчас всем телом ощущает это сожаление. Конечно же это не так. Обсидиан просто удивлен прерыванием его кратким моментом спокойствия, пока оргазм вытесняет из головы воспоминания о былом и дает ложное ощущение что все хорошо. Клеш выдыхает и все равно не двигается. Все еще животом ощущает мягкую плоть, между телами зажатую. Такую же, как у него. И конечности отказываются его поднимать. Еще… Еще немного. Раз уж это последний раз. Стоит сказать Обсидиану что это лишь его память так играет. Нужно сказать что Душенька жив и... Нет. Не поворачивается язык признаться. Нет. И больше-то некому. Клеш практически уверен что из всех тридцати человек на острове только он знает больше, чем теорию, что Обси с Душенькой расстались и более не разговаривают. Клеш практически уверен, что только ему известно, что Обси не помнит с кем встречался. Клеш полностью уверен, что только ему известно, что под этими холмами раз в пару недель они собираются на то, что делать точно не стоило бы. Клеш полностью уверен, что больше никто не слышал его истории про "У меня тоже умер любимый человек" в ответ на такую же от Обси. Наверное потому что ничего этого не было. Потому что Душенька не умирал и это лишь непонятная амнезия Обсидиана, упорно не позволяющая вспомнить кого именно он любил. Потому что сам Обсидиан тоже не умирал и в целом называть его любимым человеком это несусветная наглость. Потому то, собственно, никто об этих встречах и не знает. Как и того, что строятся они на лжи и иллюзии. Это нужно прекратить... ____________________________ Комментарий после части: Поясняю за отношения ОбсиРейков на МШ3. Да, они есть, да, я надеваю шапочку из фольги и пытаюсь продать вам свой пейринг. - Обсидиан это один из одаренных. То есть, я понимаю что в компании из тридцати человек три энтузиаста это мало. Но это была группа людей, которая решила навести суету и навела. Они пошли расстреливать людей, пытаясь заразить их Даром. И Обси остается на спавне даже когда изобретают пробную версию вакцины, он следит за ситуацией и готовится сигнализировать Душеньке. У Обси очень яркая позиция, которая показывает его азартность. "Я хочу либо доказать вам ценность Дара, либо чтобы вы мне показали что Дар ошибка." Это - недословная цитата. Обси вовлекается в эту игру и играет до самого конца. - Клеш - один из главных противников Дара и активист за вакцину. И это как раз таки военная сила врачей, которая сперва каждого расстреляет вакциной, потом обратно вирусом, только бы найти кого притащить на эксперименты. Даже Альцест в какой-то момент признает что возможно его союзники не лучше одаренных, имея в виду как раз таки Клеша. - Обсидиан - главный инженер и строитель АЭС. Который и ее воспринимает азартной игрой, где с одинаковым рвением примет и поражение, и победу. АЭС изначально имела механизм, который бы взорвал ее. Было около восьми клеток с курицами и если бы каждая из них одновременно нажала на плиты, то открылась бы клетка оцелота. Если бы тот пробежал краткий спринт до еще одной плиты, то все взлетело бы в воздух. - Клеш - тот, кто случайно, но все же стал виновником взрыва, при этом приняв правила игры. Решивший обернуть ситуацию в свою пользу и вылечить именно Обсидиана. У них парное невмешательство в свои дела своих организаций, в нескольких нарезках я натыкалась на "Я не хотел лечить всех одаренных, у меня был личный конфликт с Обси" и "Я специально не делал ничего в сторону Якудз, а только в сторону Клеша. Я же не хочу чтобы между организациями была война, понимаете?" В итоге, как бы Диамкей не говорил что все Якудзы были против Дара, конкретно против на суде выступал только Клеш и подтвердил это каждый Якудза. - Обсидиан из всех подрывателей больше всего отомстил именно Клешу. То есть Пугода отпустили с миром, Пилигриму взорвали немного гору, а Клешу снесли ферму жителей в небе. Причем дважды. Потому что знаете что сделал Обси, когда Клеш подстебнул его тем, что после первого взрыва ферма продолжила работать? Пошел и взорвал второй раз, чтобы наверняка. - Клеш, после лечения Обсидиана, прекращает активные попытки всех вылечить. Вы конечно можете указать на другие здравые факторы, например на то, что к тому моменту вылечили уже весь сервер и остался только Душенька, но почему было тогда не оставить их вдвоем? Да и в целом, на мне шапочка из фольги, я вас не слышу. Мне ведь нужно продать вам пейринг. И вот что выходит по окончанию третьего сезона. Ну а почему их можно шипперить на четвертом мне и пояснять не надо. Совместная организация, смешные моменты как тот, который с магнитом опять же Пилигрима и опять же Клеша (оба магнита стояли на территории Обси. Магнит Пили он взорвал, за магнит Клеша с самим Клешем договорился на то, что за стак алмазных блоков закроет на это глаза). А теперь я снимаю шапочку из фольги. Ну что, как вам работа? А, кстати, вот тута я админ, заходите если хотите: https://t.me/crimsonmineshield