Вне досягаемости.

***

Машина неслась по проселочной дороге, вздымая за собой хвост пыли, которая медленно оседала на придорожные колосья. За пять лет жизни в шумном, влажном мегаполисе Чимин почти забыл, как пахнет разогретая солнцем земля и скошенная трава. Он опустил стекло, и в салон ворвался горячий воздух, густой и сладкий, как мед. Лето всегда было для него символом свободы. Сейчас же оно лишь щекотало нервы тревогой. Чимин сжал пальцы на руле. Поездка в глушь, в дом у озера, казалось, именно то, что доктор прописал. Вернее, то, что прописал его друг Тэхён, настойчиво приглашавший «проветрить голову». Голова и вправду нуждалась в проветривании. После пяти лет упорной работы, выставок, бесконечных совещаний и звонков в его галерее в Шанхае внутри образовалась пустота, звонкая и густая, как в ракушке. Чимин много лет рисовал чужие мечты, а свои куда-то подевались. А сейчас Чимин вернулся, пусть и ненадолго, всего на год. Чимин не был дома пять лет. Уехал сломанным и злым, заливая обиду дешевым вином в баре аэропорта. Чимин тогда ждал. Смотрел на вход, сжимая в ладони билет. Ждал, что любимый ворвется, остановит, скажет… Что он скажет? Чимин сам не знал. Но тот не приехал. И самолет унес Чимина прочь — от скандалов, от требований, от любви, которая начала напоминать золотую клетку. Чимин отвлекся в воспоминания и почти пропустил поворот, навигатор взбунтовался, потеряв сигнал. «Блин, идеальное начало», — усмехнулся омега про себя. Решив, что дом будет где-то рядом, Чимин продолжил ехать, и это было правильным решением. Вскоре между стволов сосен блеснула вода, а затем показался и сам дом. Тот самый «летний домик». Тэхён описывал его именно так: большой и светлый дом, с просторной верандой, увитой диким виноградом. Возле леса и огромное озеро, пусть и в глуши, но идеальное место, для отдыха. Идиллия с обложки глянцевого журнала. Слишком уж идиллия. Чимин тяжело вздохнул, слишком тихая для него, он был уверен, тишина здесь будет не умиротворяющей, а звенящей. Заехав во двор и заглушив двигатель, Чимин сделал глубокий вдох и вышел из машины. Первым на крыльце появился Тэхён с той же лучезарной улыбкой, что и три года назад, когда они познакомились в Шанхае. — Чимин-а! — Омега слетел со ступенек и заключил Чимина в объятия. — Наконец-то! Я уже думал, ты опять в последний момент отменишь, как ту свою первую выставку. — Я всегда стараюсь держать слово. С опозданием, но держу. — Чимин фальшиво рассмеялся, вспоминая свою неуверенность тогда, и похлопал друга по спине. За ним из тени дома вышел другой мужчина. Высокий, спортивного сложения альфа с серьезным, но приветливым лицом. — А это Чонгук, мой муж, — с гордостью произнес Тэхён, обнимая альфу за талию. — Наконец-то вы познакомитесь и увидитесь, не только по фотографиям. — Приятно познакомиться. Тэхён много о вас рассказывал. — Чонгук кивнул и протянул руку, его рукопожатие было твердым и кратким. От Чимина не укрылось, что Чонгук скользнул по нему оценивающим, но не враждебным взглядом. Просто… внимательным. Чимин почувствовал себя немного голым под этим взглядом. — Дом прекрасный, — поспешил сказать Чимин, чтобы разрядить обстановку. — Да, нам повезло, купили за копейки, — улыбнулся Чонгук. — Кстати, мой брат должен скоро подъехать. Сюрприз, так сказать. Надеюсь, вы не против компании? Чимин машинально улыбнулся и покачал головой. «Какая разница?» — подумал он, пытаясь заглушить ворох мыслей и чувств, которые рвались наружу. Ему казалось, что всё это уже не имеет значения. Тэхён обещал, что он сможет передохнуть, просто спокойно провести несколько дней, без лишних слов и суеты. Всё, что ему было нужно, это тихий уголок, где можно спрятаться от мира и побыть наедине с собой и порисовать. Тэхён провел его в комнату на втором этаже с большим окном, выходящим с одной стороны на спокойное озеро, а с другой — на веранду. Лёгкий ветерок играл прозрачными занавесками, мягко колыша их, словно нежная мелодия природы. Комната была просторной и светлой, с высокой кроватью под воздушным балдахином, где можно было уснуть и забыть обо всём. Воздух был тёплым, пахнущим слегка терпким ароматом старого дерева и свежего сена — запахами, которые обволакивали и успокаивали, унося мысли далеко-далеко, туда, где не было ни боли, ни тревог. Чимин глубоко вдохнул, позволяя спокойствию наполнить себя. — Ты прости, я знаю, что обещал тебе, что ты будешь один, — Тэхён виновато смотрел на друга. — Чонгук пригласил его в последнюю минуту, точнее, он согласился, и я… — Тэхён, — перебил его Чимин. — Это ваш дом, и вы вправе приглашать кого захотите. Всё хорошо. — Брат Чонгука вернулся после реабилитации, последняя операция была наконец-то успешной, — Тэхён улыбнулся, видя, что Чимин не сердится. — Он тихий и спокойный, одинокий и даже замкнутый. Он даже не будет тебе мешать. Да и дом большой, вы даже не будете пересекаться. — Всё будет хорошо, не волнуйся, — заверил Чимин, стараясь улыбнуться как можно искреннее. Ему был неинтересен брат Чонгука, хотелось просто выспаться. — Ты меня извини, но сейчас я мечтаю принять душ и поспать пару часов. — О, прости, я забыл, что ты приехал прямо из аэропорта. Отдохни, ждем тебя на ужин. Чонгук готовит — просто пальчики оближешь! — проговорил Тэхён, уже почти закрывая за собой дверь. Стоило Тэхёну закрыть дверь, как улыбка слетела с губ Чимина. Он устал. Так сильно устал. Последние несколько лет Чимин не позволял себе расслабиться: работа, картины и несколько часов дома — вот и всё, что он мог себе позволить. Своим упорством, Чимин получил повышение в Шанхае, а теперь предложили подготовить несколько выставок в Сеуле. И Чимин согласился. Было приятно вернуться домой не просто учителем рисования, пусть и в элитной школе, а известным художником и владельцем галереи. Чимин швырнул сумку на пол и подошёл к окну, внимательно всматриваясь в горизонт. Тяжело вздохнув и отбросив мысли о душе, он прилёг на кровать, не раздеваясь. Усталость накатила мгновенно, тяжелая и густая, как смола. Он провалился в сон моментально.

***

Проснулся Чимин от того, что замёрз. Солнце уже закатилось за вершины сосен, окрашивая комнату в золотистые, вечерние тона. Он почувствовал себя немного увереннее. Приняв наспех душ и переодевшись, спустился вниз. В гостиной, а Чимин надеялся, что это она, услышал голоса и запах чего-то вкусного. И сразу вспомнил, что сегодня только завтракал, если кофе можно считать завтраком. Ужин прошёл легко и непринуждённо. Тэхён болтал без умолку, Чонгук поддакивал, изредка бросая на него мягкий, влюблённый взгляд. Чимин расслабился, позволил себе выпить вина. И подумал, что всё, возможно, будет не так плохо. И тут за окном послышался рокот мотора, и хлопнула дверца машины, что остановилась возле дома. — А, вот и наш последний гость! — весело вскрикнул Тэхён, откладывая салфетку. И тут мир для Чимина перевернулся. Все вокруг поплыло, как в замедленной съемке старого фильма. Гулкие шаги на веранде, неспешные и твердые. Скрип открывающейся двери. Чимин медленно обернулся. В проёме стоял он. Время остановилось. Звуки — смех Тэхёна, тиканье часов — ушли в вакуум. Весь мир сузился до одной точки. До знакомой фигуры, широких плеч, до лица, которое за пять лет стало лишь резче и холоднее. Юнги… Его бывший. Когда-то его альфа. Прежде чем мозг успел выстроить защиту, тело отреагировало за него. Знакомый до боли аромат — озона, ударил в ноздри, заставив кровь бежать быстрее. Внутри всё сжалось и тут же мучительно распахнулось навстречу. Ноги стали ватными, в низу живота ёкнуло, а старая метка на шее отозвалась тупой, горячей пульсацией. Всё рухнуло в одно мгновение. Пять лет. Тысячи километров. Новая жизнь, выстроенная по кирпичику. В ушах стояла оглушительная тишина, разрываемая лишь бешеным стуком сердца в висках: «Не может быть. Не он. Не сейчас». Возвращаясь, Чимин знал, что они могут встретится, но не буквально же в первый день. Чимин не готов, совершенно не готов, к этому. Чувствовал, как будто земля уходит из-под ног, и единственное, что удержало его на месте — ледяная волна отрицания. Этого не может быть, нет… Их взгляды встретились. В серых, как мокрый асфальт, глазах Юнги не было ни удивления, ни радости. Лишь ледяная сталь и отчуждённость, будто они не были знакомы. Юнги молча вошёл в комнату, и Чимин заметил едва уловимую, но странную неправильность в его походке, лёгкую хромоту, которой раньше не было. — Вовремя, как всегда, — хмыкнул Чонгук. — Чимин, знакомься, это мой брат, Юнги. Юнги медленно перевёл взгляд с брата на Чимина, и его губы тронули в подобие улыбки. — Чонгук, спасибо за приглашение. Тэхён, ты как всегда прекрасен. — Голос Юнги был низким и ровным. Затем он снова посмотрел на Чимина. — Приятно познакомиться, Тэхен очень много говорил о вас. Чимину показалось, что он почувствовал, как ложь повисла в воздухе, густая и удушающая. По спине побежали мурашки. Внутри всё кричало и рвалось наружу. Но годы жизни в публичной сфере сделали свое дело. Его лицо осталось вежливой, отстранённой маской. — Взаимно. — Чимин чуть склонил голову, и его собственный голос прозвучал чужим и спокойным. Они смотрели друг на друга через комнату, через годы молчания и боли — два абсолютно чужих человека, связанные тысячью невидимых нитей, каждая из которых причиняла боль. Идиллия умерла, и Чимин чувствовал, как ловушка захлопнулась. Следующие несколько часов растянулись в бесконечный, изощрённый спектакль. Чимин сидел за столом, изредка пригубливая вино и чувствуя себя зажатым в тисках между весёлой болтовнёй Тэхёна и гнетущим молчанием Юнги. Он отводил взгляд в окно, на темнеющую гладь озера, но всё его существо было сфокусировано на мужчине напротив. Чимин ловил краем глаза каждое его движение: как рука с длинными пальцами обхватывает стакан с виски, как альфа отодвигает тарелку, едва притронувшись к еде. Чимин искал признаки… чего? Раскаяния? Смущения? Злости? Но Юнги был холоден и непроницаем, как гранитная глыба. Он изредка поддерживал разговор с братом, отвечал на прямые вопросы Тэхёна односложно, но большую часть времени просто молчал, его взгляд был устремлён куда-то в пространство, будто он был здесь лишь физически. «Приятно познакомиться». Эта фраза отдавалась в висках Чимина назойливым, ядовитым эхом, выжигая изнутри. Горло сжал комом, а пальцы непроизвольно впились в колени под столом, чтобы не выдать дрожь. Два года жизни. Свидания, растянувшиеся до утра разговоры, первый поцелуй, украденный под дождем, близость, после которой на шее еще неделю держались его следы, метка, которую он тогда носил с гордостью, смех, слёзы, жаркие споры и ещё более жаркие примирения — вся их общая история, вся боль и радость — всё это было сведено к ледяному, вежливому «приятно познакомится». Словно Юнги стёр его из своей жизни ластиком. И самое ужасное было в том, что эта ложь звучала так естественно, будто они и правда встретились впервые. — Знаешь, Чимин, Юнги тоже недавно вернулся из длительной командировки, — сказал ничего не подозревающий Тэхён, пытаясь расшевелить компанию и подливая другу вина. — Теперь вы оба наши вернувшиеся герои. — Извините, — прошептал Чимин, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Его тошнило от этой игры, от притворства, которое висело в воздухе густым, удушающим туманом. Он сделал вид, что поперхнулся, и откашлялся в салфетку. — В горле першит. Юнги медленно перевёл на него взгляд. Впервые за вечер он смотрел на него не скользящим, а пристальным, изучающим взглядом. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то тёмное, непрочитанное, но он тут же опустил ресницы, спрятав это. Спрятав их. — Тебе нужно отдохнуть, — участливо сказал Тэхён. — Дорога выматывает, зная тебя ты несколько дней не спал нормально, перед переездом, потом перелет, а ты проспал всего пару часов. «Это не дорога», — промелькнуло в голове у Чимина. «Этот ужин — пытка». — Вы знаете, я, пожалуй, пойду. Переутомился с дороги, — Чимин поднялся, слегка пошатываясь от вина и нервного напряжения. Его стул противно заскрипел по полу. Звук был таким же пронзительным и раздражающим, как и всё происходящее. — Мне нужно побыть одному. Чимин старался ни на кого не смотреть, а больше всего — на Юнги. Одного взгляда было бы достаточно, чтобы та хлипкая плотина, что сдерживала внутри него всё, рухнула. — Конечно, конечно! — сразу же согласился Тэхён. — Я обещаю не будить тебя, отоспись как следует. Чимин кивком поблагодарил и, не глядя на Юнги, побрёл к лестнице. Омега чувствовал его взгляд на себе, на своей спине, будто физическое прикосновение. И ждал, что тот окликнет его, скажет хоть что-нибудь. Любое слово, кроме этого леденящего «приятно познакомиться». Любое слово, которое докажет, что он не призрак, а они — не чужие. Но Юнги, не сказал — ничего… Войдя в свою комнату, Чимин захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Комната, казавшаяся днём такой уютной, теперь выглядела чужой. Открытое окно впускало внутрь не свежесть, а холод. Воздух был липким и сладким от запаха цветущих где-то цветов. Чимин подошёл к окну, чтобы закрыть его, и его взгляд упал вниз, на террасу. Там, в темноте, опершись на перила, стоял Юнги. Он держал в руке недопитый стакан, его профиль был резок и печален в лунном свете. И тогда Чимин увидел это вновь — лёгкую, почти неуловимую асимметрию в его позе. Он явно опирался на одну ногу сильнее, чем на другую. Что это было? Травма? Или это всегда было, а он просто забыл за годы разлуки? Нет, он помнил каждую линию его тела. Этого не было, Чимин бы этого не забыл. Зря он не захотел послушать, что случилось с братом Чонгука. Внезапно Юнги поднял голову и посмотрел прямо на него. Чимин отпрянул от окна, как ошпаренный, сердце бешено застучало. Он задернул занавеску, окутав комнату ещё большим мраком. Переодевшись, забрался в постель. Простыни были прохладными, но через пару минут стали влажными и липкими от пота. Он ворочался, не в силах уснуть. Каждый звук дома отзывался в нём громким эхом: скрип половиц, шорох воды в трубах, приглушённые шаги в коридоре, заставлявшие прислушиваться, затаив дыхание. Чимину чудилось, что он чувствует аромат Юнги. Тот самый, знакомый до боли, с примесью дождя и озона, который когда-то сводил его с ума, а теперь заставлял сжиматься всё внутри. Это было невозможно, это была всего лишь игра разума, память, что как призрак преследует его. Чимин снова закрыл глаза, пытаясь заснуть, и перед ним всплыло другое лето. Их последнее лето… Они сидели в крошечной квартирке Чимина, заваленной эскизами и красками. Юнги обнимал его сзади, прижавшись губами к его шее, к метке, что поставил пару месяцев назад, во время течки. — Брось всё это, переезжай ко мне. У меня большой дом, ты сможешь рисовать что захочешь, и когда захочешь. Я хочу завести семью, и боюсь тебе придется бросить работу, а со временем может и рисование. Чимин тогда засмеялся, приняв это за шутку. Но потом увидел лицо Юнги, тот был абсолютно серьёзен. — Ты с ума сошёл? У меня через месяц выставка! Я не хочу быть просто учителем рисования в школе, я мечтаю вырваться из рамок «хобби» и доказать, что я — настоящий художник. Я два года шёл к этому шансу, и меня наконец заметили! Я не могу всё бросить! И… «завести семью»? Ты сейчас говоришь так, словно предлагаешь завести собаку. — Я говорю о ребёнке, Чимин. О нашем ребёнке. — Голос Юнги стал твёрдым, с тоном, не терпящим возражений. — Твои «картинки» могут подождать. Я предлагаю тебе семью и стабильность. А не пачкать мелкими руками детей и верить, что эти копейки когда-нибудь превратятся в признание. Работать за копейки в школе, верить и ждать, что твою мазню кто то купит. «Картинки» и «Мазня». Эти слова прозвучали для омеги как пощёчина. Он так мечтал изменить себя, наконец-то начать писать не как дилетант для души, а как профессионал, чьё искусство имеет ценность. — Это не «картинки»! Это моя жизнь, мой шанс всё изменить! Я не хочу сидеть в твоей золотой клетке и ждать, пока ты соизволишь приехать! Если выставка пройдет хорошо, мне предложат работу мечты, а ты… — Я тоже могу тебе платить, если дело в деньгах… Тогда спор перерос в ссору, ссора — в расставание. Чимин резко открыл глаза. В комнате было темно и душно. Где-то вдали заухал филин. Он снова подошёл к окну и осторожно раздвинул занавески. Терраса внизу была пуста. Но где-то совсем близко, буквально за стеной, послышался мягкий скрип половицы. Чимин был уверен, что это Юнги. Он замер, затаив дыхание, прислушиваясь к шагам. Они были неровными. Шаги замерли прямо напротив его двери. Сердце Чимина замерло. Прошла вечность. Он ждал. Ждал стука. Ждал, что ручка повернётся. Но ничего не произошло. Через несколько мучительных секунд шаги зазвучали снова, удаляясь по коридору. Всё стихло. Чимин медленно выдохнул. Он чувствовал себя загнанным зверем в красивой клетке. Лето, свобода, отдых… всё это было иллюзией. Единственной реальностью здесь был он. Человек, стоящий вне досягаемости. Всего в нескольких сантиметрах за дверью. Вне досягаемости.

***

Утро не принесло Чимину облегчения. Солнечный свет, заливающий комнату, казался насмешкой. Чимин провёл бессонную ночь, ворочаясь под звуки этого проклятого дома: скрип половиц, вой ветра и навязчивую, преследующую тишину. Чимин спустился вниз первым, надеясь украдкой выпить кофе и исчезнуть куда-нибудь на берег озера до того, как проснутся остальные. Но его планы рухнули, едва он успел спустится. На кухне, у кофемашины, спиной к нему стоял Юнги. Он был уже одет в чёрные джинсы и просторную серую футболку, подчёркивающую ширину его плеч. Одной рукой он опирался о столешницу, словно перенося на неё часть веса. Та самая едва заметная хромота теперь, при свете дня, казалась Чимину кричаще очевидной. Чимин замер на пороге, желая раствориться в воздухе. Но было уже поздно. Юнги обернулся на его шаги. Его взгляд был уставшим, с тёмными кругами под глазами, будто он тоже не сомкнул глаз всю ночь. Миг неловкого молчания повис в воздухе, густой, как запах свежемолотого кофе. — Кофе? — наконец произнёс Юнги. Его голос был низким, с утренней хрипотой. — Сам справлюсь, — буркнул Чимин и прошёл мимо него к чашкам, стараясь не касаться его даже краем одежды. Чимин чувствовал взгляд Юнги на себе. На своей спине, на руках, на шее. Это было невыносимо. — Спишь плохо? — внезапно спросил Юнги. Вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как констатация факта. Холодное наблюдение. — Сложно уснуть, когда знаешь, что в доме призраки прошлого, — фыркнул Чимин, наливая себе кофе. Он повернулся к нему, ожидая ответного удара. Но Юнги лишь медленно отхлебнул из своей кружки, его глаза были прикованы к окну, за которым просыпался лес. — Призраки никуда не деваются, Чимин, — тихо сказал он. — Они просто ждут удобного случая, чтобы напомнить о себе. — Это было первое его прямое обращение. Без масок, без фальшивых «приятно познакомиться». — Некоторые призраки могли бы проявить уважение и остаться в прошлом, — голос Чимина дрогнул на последнем слове. — Я здесь не для того, чтобы преследовать тебя. Если это то, о чём ты думаешь. — Юнги наконец посмотрел на него. В его глазах плескалась усталая усмешка. — А я о тебе вообще не думаю, и не вспоминал, — солгал Чимин. Омега взял свою кружку и резко развернулся, чтобы уйти. Но его локоть задел край полки с посудой. Фарфоровая сахарница с тихим звоном упала на пол. Они оба инстинктивно рванулись подхватить её. Их руки столкнулись в воздухе над осколками. Прикосновение было мгновенным, но его хватило. Горячая искра пробежала по руке Чимина, знакомый электрический разряд, от которого перехватило дыхание. Он рванул руку назад, будто обжегшись. Юнги тоже замер. Его пальцы на секунду сжались в пустоте, там, где только что была рука Чимина. Он медленно поднял глаза. Его взгляд был уже не холодным, а тяжёлым, тёмным, полным чего-то невысказанного и опасного. — Извини, — пробормотал Чимин, чувствуя, как горит его лицо. Он чувствовал себя идиотом. — Ничего страшного, — голос Юнги снова стал ровным, будто ничего и не было. Он наклонился и начал спокойно собирать осколки. — Просто посуда. Я уберу. — О, я не один жаворонок! — В дверях появился Тэхён, сияющий и выспавшийся. — Что тут у вас? А, разбили? Ничего, говорят, на счастье! Его болтовня разрядила напряжение. Чимин воспользовался моментом, чтобы сбежать на веранду, прижимая онемевшую руку, все еще пылающую от прикосновения пальцы к груди. Сердце бешено колотилось, выбивая сумасшедший ритм где-то в горле. Всего одно прикосновение. Одно дурацкое, случайное прикосновение — и все стены, что он так старательно выстраивал годами, треснули с оглушительным грохотом, обнажая сырую, незажившую боль. Чимин стоял, глядя на озеро, и пытался силой затолкать обратно воспоминания, которые рвались наружу. Воспоминания о других утрах. О других прикосновениях. О том, как эти сильные пальцы, могли с такой бережностью касаться его лица. О том, как эти руки могли быть невероятно нежными. Сзади послышались шаги. Тяжёлые, неравномерные. Юнги вышел на веранду и, не говоря ни слова, прошёл мимо, будто Чимин был частью пейзажа, невидимой и незначительной. Он спустился по ступеням и направился по тропинке к озеру, даже не взглянув в его сторону. Чимин смотрел ему вслед, на его удаляющуюся спину, на эту едва заметную, но такую красноречивую хромоту. Что-то стальное и колючее в груди вдруг ослабило хватку. И впервые за долгие годы его переполнило не чувство гнева или обиды. А жгучее, невыносимое любопытство. Что случилось с тобой? Что оставило этот шрам не только на твоем теле, но и в твоих глазах? Что с тобой случилось Юнги? — пронеслось у него в голове. Что это за шрам, который ты теперь носишь? И почему, видя его, я чувствую себя виноватым? Но вопросы повисли в тихом утреннем воздухе, оставшись вне досягаемости. Как и он сам.

***

День тянулся мучительно медленно. Чимин пытался спрятаться на берегу озера с блокнотом для эскизов, но рука не слушалась, будто чужая. Линии не слушались. Карандаш выводил на бумаге не деревья, а предательски знакомый профиль с резкими линиями скул и упрямым подбородком. Чимин с яростью зачёркивал очередной нечаянный портрет, рвал лист с сухим треском и начинал снова. Бесполезно. Мятая бумага ложилась к его ногам немым укором. Воздух с утра был свежим, но к полудню стал густым и спёртым. Небо, ещё недавно ясное, затянула молочно-белая пелена. Воздух зарядился странной, зловещей энергетикой. У Чимина слегка гудела голова, кожа покрылась липкой испариной. Казалось, сама природа замерла в ожидании бури. — Чимин можно мы возьмём твою машину и съездим в город! За продуктами и… сюрпризом к ужину! Вы тут отдыхайте, наслаждайтесь тишиной! — сказал Тэхён, полный энтузиазма, не обращая внимания на погоду. Чимин вздрогнул и закрыл блокнот, но, поняв смысл слов друга, почувствовал себя как в здании суда, где ему только что огласили приговор. — Я с вами, — быстро сказал Чимин, поднимаясь с шезлонга. — Не стоит! — Тэхён махнул рукой в сторону машины, где его уже ждал муж. — Дорога пыльная, в городе жара и толкучка. Ты же приехал отдыхать, а не трястись по дороге. Тем более, — он подмигнул, — пообщаешься с Юнги. Он у нас, оказывается, тоже любит и ценит искусство! Тэхён ушёл, оставляя Чимина стоять на дорожке с ощущением, что только что закрыли клетку. Он медленно обернулся к дому. На веранде, в плетёном кресле-качалке, сидел Юнги. Он не читал, не смотрел в телефон. Он просто смотрел на озеро, его лицо было невозмутимым, но в самой его позе читалось глухое, сдерживаемое напряжение. Как у пружины, которую сжали до предела. Чимин решил, что лучшая тактика — полное игнорирование. Вернулся на свой шезлонг, решительно открыл блокнот на чистой странице и уставился на него с видом человека, готового к упорному труду. Омега не заметил, как уснул: изображать увлечённое рисование оказалось непросто, да и свежий воздух сделал своё. Потянулся, и отгоняя дремоту, почувствовал на себе взгляд и совершенно не хотел оборачиваться, но любопытство взяло верх. Вопреки ожиданием, Юнги не смотрел на него. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, его пальцы барабанили по подлокотнику. — Скоро начнётся, — тихо сказал Юнги, больше себе, чем Чимину. Как по сигналу, первая тяжёлая капля упала на песок, оставив тёмное пятно. За ней вторая. Третья. И вдруг небо разверзлось. Ливень обрушился на землю с такой силой, что через секунду озеро исчезло за стеной воды. Чимин вскочил и бросился к дому, но промок до нитки за несколько шагов. Он влетел на веранду, отряхиваясь, его волосы липли ко лбу. Юнги не двинулся с места. Он наблюдал за разбушевавшейся стихией с каким-то странным, почти отрешённым спокойствием. — Я же говорил, — произнёс альфа, и в его голосе послышались знакомые Чимину нотки — та самая уверенность, которая когда-то сводила его с ума и бесила одновременно. — Поздравляю с проницательностью, — язвительно бросил Чимин, вытирая лицо руками. — Тэхён и Чонгук, наверное, сейчас на полпути домой, им не поздоровится. — Они не приедут, — Юнги кивнул в сторону смартфона, лежавшего на столе. — Чонгук только что написал. Дорогу в соседнем районе уже скорее всего размыло, и они решили остаться в городе, переждут там. Новость ударила Чимина сильнее, чем ледяные струи дождя. В висках застучало, а в груди похолодело. Они застряли здесь. Наедине. В этом доме, который внезапно стал размером со спичечный коробок, где от каждого скрипа половиц сжималось сердце. — Прекрасно, — прошипел Чимин, и его собственный голос прозвучал ему чужим и сдавленным. — Просто замечательно. Он хотел пройти мимо Юнги в дом, резко двинувшись с места, но вдруг свет внутри мигнул и погас. Затем снова зажегся, моргнул ещё раз и окончательно потух. Электричество отключилось. В полумраке веранды, под оглушительный грохот ливня, они остались одни. Тень Юнги на стене казалась огромной и неясной. Свет был серым и призрачным; запах мокрой земли и озона заполнил собой всё пространство, став вдвое гуще и ощутимее в полной темноте. — Где-то должны быть свечи, — Юнги тяжело вздохнул, поднялся и сказал это таким деловым тоном, словно отключение электричества было единственной их проблемой. Прошёл в гостиную, и Чимин, не видя другого выхода, последовал за альфой. В полутьме он видел только его силуэт. Юнги открыл несколько шкафов, и наконец его поиски увенчались успехом. Он достал большую восковую свечу и коробку спичек. Чиркнул спичкой. На мгновение его лицо осветилось резким, трепещущим оранжевым светом. В его глазах отразилось пламя — горячее, живое и опасное. Юнги поднёс огонь к фитилю, и мягкий, тёплый свет заполнил комнату, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Поставил свечу на низкий журнальный столик между двумя диванами. Они оказались по разные стороны этого столика, как противники на дуэли. Единственным звуком был бешеный стук дождя по крыше и стёклам. И этот звук, и мерцающий свет свечи, и непроницаемое лицо человека напротив — всё это сдавило Чимину горло. Стены сдвигались. Воздуха не хватало. Ему нужно было сказать что-то, что-то колкое, что-то, что восстановит дистанцию. — Нравится роль гостеприимного хозяина? — выпалил зло Чимин, совершенно не понимая себя. — Устраиваешь себе такие сюрпризы часто? — Я не притворяюсь хозяином. И не устраивал сюрпризов. — Юнги медленно поднял на Чимина глаза. Пламя свечи отражалось в них крошечными золотыми точками. — О да, конечно, — Чимин язвительно рассмеялся. — Ты просто случайно оказался в доме своего брата в тот же день, что и я. Стоило мне вернутся в Корею и ты снова рядом. Какое удивительное совпадение. — Чимин, — попытался ответить Юнги. — Тэхён уехал с мужем в город, и оставили нас вдвоём, — Чимин не дал ему договорить. — Он в этом участвует? — Это не совпадение, — тихо сказал Юнги. — Тэхён ничего не знает, только Чонгук. — Так я и знал! Чего ты хочешь? — спокойствие Юнги вывело Чимина из себя окончательно, его голос сорвался на крик, заглушая на мгновение шум дождя. — Чего ты ждешь? Что я брошусь тебе на шею после всех этих лет? После того, как ты… — он запнулся, не в силах выговорить старые обиды. Юнги не моргнул. Он смотрел на него прямо, и в его взгляде вдруг не осталось ни льда, ни отстранённости. Там была только усталая, вселенская печаль. — После того как я что, Чимин? — его голос прозвучал глухо. — Закончи фразу. После того как я что? Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Даже дождь словно притих на мгновение, прислушиваясь. И в этой тишине Чимин выдохнул то, что копилось в нём годами, то, что он носил в себе как занозу. — После того как ты не приехал тогда. Я ждал тебя. Ждал до последней минуты. А ты… Юнги медленно, очень медленно покачал головой. И впервые за всё время Чимин увидел не альфу, не неприступную скалу, а… боль. Чистую, незащищённую боль на его лице. — Я ехал, — прошептал Юнги так тихо, что слова едва можно было разобрать. — Я мчался, нарушая все правила, чтобы успеть. Чтобы сказать тебе, что был не прав. Что твои картины — это не «картинки». Что это твоя душа. И что я готов ждать. Столько, сколько понадобится. После того, как ты ушел, у меня было достаточно времени, чтобы понять это, — Он сделал паузу, глотнув воздух, будто ему не хватало дыхания. — Но я не доехал. Юнги посмотрел на свою ногу, потом поднял глаза на Чимина. И в них было столько муки, что у Чимина перехватило дыхание. — Встречный грузовик. Я очнулся через три дня. Полгода в больнице. Ещё два — чтобы заново научиться этому, — он мотнул головой в сторону своей ноги. — Я был вне досягаемости, Чимин. Вне досягаемости телефона, сознания, всего. Юнги произнёс это просто, без пафоса, констатируя факт. И от этой простоты по коже Чимина побежали мурашки. Вся его ярость, все его защитные стены треснули с тихим хрустом и посыпались вниз, обнажая старую, все эти годы тихо кровоточащую рану. Чимин не мог дышать. Воздух будто загустел и не поступал в легкие. Он не мог отвести взгляд. Он просто стоял и смотрел на этого человека, сломанного их общей историей, которую он все эти годы нёс в себе один, даже не подозревая о настоящей цене этого груза. А за окном лил дождь, смывая пыль с листьев и стирая границы прошлого. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, как свинец. Чимин молчал. Его разум, обычно такой быстрый и острый, отказывался обрабатывать информацию. Он цеплялся за обломки рухнувшей реальности, но они ускользали, как песок сквозь пальцы. Все эти годы он выстраивал свою правду: его бросили, его не остановили, его мечты посчитали никчёмными. Эта правда была его броней, его оправданием для побега и для той стены, что он возвёл вокруг своего сердца. А теперь эта броня треснула и осыпалась, обнажая жуткую, неудобную истину. Он представлял себе Юнги в тот день равнодушным, холодным, пожавшим плечами и решившим, что он того не стоит. Он не представлял его разбитым, окровавленным, беспомощным в металлическом хаосе, между жизнью и смертью. Между их прошлым и будущим, которого не случилось. — Почему… — голос Чимина сорвался на шёпот. Он сглотнул ком в горле, горький, как пепел. — Почему ты не нашёл меня потом? Не написал? Не позвонил? Прошло уже пять лет, Юнги! Пять лет! В его голосе звучала не злость, а отчаянная, детская обида. Обида на несправедливость всего этого. Юнги смотрел на пламя свечи, избегая его взгляда. Его пальцы сжались в кулаки. — Сначала я не мог. Потом… не решался. Что я мог сказать? «Извини, что чуть не умер и не смог тебя остановить»? Ты сделал выбор. Ты уехал строить свою жизнь. Кто я такой, чтобы врываться в неё с моими увечьями и чувством вины? — Чувством вины? — Чимин неверяще покачал головой. — Это у тебя чувство вины? Ты лежал в больнице, а я… я… — Чимин не договорил. Он не мог выговорить самое страшное. Самое своё. — Ты был там, где должен был быть, — глухо закончил за него Юнги. — Ты был свободен, как того и хотел. Да и Тэхен все время говорил о тебе, мне даже не пришлось, тебя искать. Это слово — «свободен» — прозвучало как приговор. Да, он был свободен. Свободен от обязательств, от споров, от требований. Но он никогда не был свободен от воспоминаний. От вопросов. От боли. Чимин посмотрел на Юнги. По-настоящему посмотрел. Впервые за эти дни. Он видел усталость в уголках его глаз, новую резкую складку между бровей, лёгкую асимметрию плеч. Он видел шрам — не физический, а тот, что прошёл через всего него, сломав что-то внутри и заставив заново учиться не только ходить, но и жить. И вдруг Чимин понял. Он понял, почему Юнги такой холодный, такой отстранённый. Это была не гордость. Это была защита. Защита того, что осталось от человека, которого разбили. Невыносимая тяжесть этой мысли заставила Чимина сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Он пересек черту, которую сам же провёл на ковре между ними. Юнги напрягся, следя за его движением взглядом, но не отступил. Чимин медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку. Он не дотронулся до него. Он просто остановил ладонь в нескольких сантиметрах от его груди, там, где под тонкой тканью футболки билось сердце. — Это… это было страшно? — прошептал Чимин. Глупый, детский вопрос. Но другой не приходил на ум. Глаза Юнги потемнели. Он смотрел на дрожащие пальцы Чимина, почти касающиеся его. — Не помню, — так же тихо ответил Юнги. — Первое, что я помню — это запах больницы. И мысль, что я опоздал. Что ты уехал. Это было страшнее. — Его голос дрогнул, став беззащитным. — Страшнее боли, страшнее всего… была мысль, что я тебя потерял. Воздух в комнате был густым и сладким, наполненным гулом дождя за окном и трепетом пламени единственной свечи. Дыхание Юнги смешалось с дыханием Чимина в узком пространстве между ними. Чимин чувствовал тот самый, забытый за пять лет запах — кожи, дождя и чего-то неуловимого, что был сутью Юнги. Аромат его Альфы. Чимин не помнил, кто сделал первый шаг. Его дрожащая ладонь сама потянулась вперёд, коснулась груди Юнги и ощутила бешеный стук сердца, который отозвался эхом в его собственной груди. Рука сама потянулась дальше, обвивая шею, впиваясь в волосы, с силой притягивая альфу ближе. В этот момент всё тело Чимина содрогнулось от нахлынувшего напряжения. Их губы встретились не в нежности, а в отчаянии. Это был поцелуй-битва, поцелуй-обвинение, в котором выплеснулась вся ярость и боль пяти лет разлуки. Чимин плакал, и солёные слёзы текли по их сцепленным губам. Он чувствовал, как сильные руки Юнги сдавили его талию, прижимая так сильно, что было больно, — словно Юнги пытался вдавить его внутрь себя, стереть саму память о разлуке. Губы жгли кожу Чимина, оставляя на плечах, ключицах, груди влажные следы поцелуев и тёмные метки засосов. Это была не просто страсть, это было безумное, первобытное помечание территории, попытка заявить свои права заново на то, что было потеряно. Их тела дрожали от напряжения, они срывали одежду, не переставая целоваться. Шаг за шагом, Юнги направлял Чимина к дивану, пока колени не упёрлись в мягкий край, и они не рухнули на него. Движения были яростными, дыхание — хриплым и сбитым. И наступил главный миг. С тихим, сдавленным стоном Юнги вошёл в него. Первый толчок вызвал резкую дрожь, пронзившую всё тело Чимина, мышцы напряглись до предела, пальцы впились в спину Альфы. Это была всесокрушающая полнота и обжигающее облегчение, будто на рану, кровоточащую все эти годы, наконец наложили пластырь. Юнги замер, давая Чимину привыкнуть. Он тяжело, прерывисто дышал ему в шею, и каждое горячее дыхание обжигало кожу. Одной рукой Альфа с такой силой сцепил свои пальцы с пальцами Чимина, будто хотел срастить их воедино, а другой крепко поддерживал ногу омеги. Он двигался неспеша, но это не была погоня за наслаждением. Главным было пугающее, всепоглощающее единство. Губы Юнги, дрожа, коснулись шеи Чимина. Это был не укус, а поцелуй-воспоминание, нежное прикосновение к самому уязвимому месту. Но память тела оказалась сильнее разума. Язык скользнул по старому, почти невидимому шраму — едва заметному углублению на коже, оставшемуся от укуса, которым Юнги когда-то, в порыве страсти и обладания, отметил его как своего. Чимин резко вздрогнул, и тихий, предательский стон вырвался из его губ. Этого звука, этой реакции было достаточно. И тогда нежность сменилась новой волной безумия. Зубы Юнги сжали старую метку не чтобы оставить новую, а чтобы оживить ту, единственную, настоящую. Это был укус не на потеху, а отчаяние, яростное и властное утверждение: «Ты всё ещё мой. Это навсегда». Чимин вскрикнул, но не отстранился, а, наоборот, вжался в него, его собственные ногти впились в кожу Юнги, отвечая той же немой яростью и согласием. Этот укус стал катализатором, окончательно разбив все стены. С этого момента их движениями управляло чистое желание. Тело Чимина покрывалось свежими отметинами — на плече, на бедре, у самого соска — будто Юнги, обезумев от близости, пытался запечатлеть себя на нём везде, где мог дотянуться губами. С каждым движением по спине и плечам Чимина пробегала лёгкая, предательская дрожь. Они двигались в унисон, медленно и глубоко, как два маятника, слившихся в один ритм. Каждое движение было немой клятвой, попыткой убедиться, что другой здесь, жив, настоящий. Быть рядом, чувствовать тепло кожи, слышать прерывистое дыхание друг у друга — в этом и заключалось высшее наслаждение, исцеляющая боль. Когда напряжение достигло пика, Юнги с низким, сдавленным стоном вошёл в него в последний раз — неистово, глубоко, до самого конца. И Чимин, не в силах сдержать тихого, разбитого крика, выгнулся вместе с ним навстречу финальной волне, падая в ослепительную, бездонную пропасть блаженства и забвения. В этот миг дрожь пробежала по всему его телу, чтобы постепенно утихнуть, сменившись тяжелой истомой. Они падали в эту пропасть вместе, как и положено тем, кого разлучили на пять долгих лет. А когда волна отступила, осталась только оглушительная тишина, в которой лёгкая дрожь ещё отзывалась в кончиках пальцев, а на коже Чимина пульсировали свежие отметины — немые свидетельства только что пережитого безумия. Лежали, не двигаясь, прислушиваясь к стуку сердец, постепенно замедляющих свой бег. Свеча догорала, отбрасывая на потолок последние, трепещущие тени. И только тогда, в этой гробовой тишине, до Чимина стало медленно доходить, что он натворил. Что эта отчаянная попытка вернуть прошлое, стереть боль, была огромной, чудовищной ошибкой. Медленно отстранился, поднялся и стал искать свою одежду дрожащими руками. Он не смотрел на Юнги. — Чимин… — тихо произнёс Юнги. В его голосе не было торжества. Была только та же пустота, что накрывала и Чимина. — Не надо, — резко оборвал его Чимин, натягивая футболку. Его голос звучал хрипло и чуждо. — Не говори ничего. Это… это ничего не значит. Это просто… инстинкт. Скачки адреналина. Больше ничего. Он солгал. И он знал, что Юнги знает. Чимин, не оборачиваясь, почти побежал к лестнице, оставляя Юнги одного в полутьме с догорающей свечой и призраком их общей, непоправимой ошибки. Чимин бежал по тёмному коридору, и ему казалось, что он снова тот самый испуганный мальчик из аэропорта, который бежит от боли, от правды, от самого себя. Только на этот раз убежать было некуда…

***

Первые лучи утра, бледные и острые, вонзились в комнату через щель в шторах. Они разрезали темноту и упёрлись в лицо Чимину, заставив его зажмуриться. Голова гудела тяжёлым, свинцовым гулом, а во рту было сухо и горько, словно он наелся пепла. Чимин не спал. Он пролежал всю ночь, уставившись в потолок, заново переживая каждую секунду того, что произошло внизу. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждую слезу… Стыд сжигал его изнутри, жгучий и едкий. Он провёл пальцами по шее и нащупал небольшую припухлость, затекший след зубов, скрытый под воротником футболки. Это физическое свидетельство его слабости, его падения, казалось, жгло кожу. Он совершил чудовищную ошибку. Перечеркнул пять лет исцеления, отдавшись призраку из прошлого, который пришёл с новой болью и старой ложью. «Это ничего не значит. Это просто инстинкт». Ложь звучала в ушах оглушительно громко. Это значило всё. Это значило, что стены, которые омега строил, были картонными. Что боль никуда не делась. Что его тело помнит то, что разум пытался забыть. Чимин услышал осторожные шаги в коридоре. Лёгкий, неровный скрип. Они замерли у его двери. Сердце Чимина заколотилось, сжимаясь в ледяной комок. Он затаил дыхание, ожидая стука, ожидая голоса. Но спустя минуту шаги отдалились. Юнги ушёл. Это стало последней каплей. Чимин не мог оставаться здесь ещё секунду. Он не мог видеть Юнги, не мог больше слышать этот скрип. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным воспоминаниями о его собственном безумии. Вскочив с кровати, Чимин начал бешено, с дрожащими руками, скидывать вещи в сумку. Не складывал, а запихивал, комкая дорогие шёлковые рубашки, словно это были тряпки. Ему нужно было бежать. Немедленно. В дверях Чимин прислушался. В доме было тихо. Возможно, Юнги снова на кухне. Или на веранде. У него был шанс уйти, что бы его не заметили. Чимин на цыпочках спустился по лестнице, замирая на каждой ступеньке. Его сумка неловко била его по ноге. В гостиной пахло дымом и воском — догоревшей свечой. Он увидел её, оплывший огарок, одинокий и жалкий посреди заляпанного воском столика. Чимин отвернулся, чувствуя прилив тошноты. Он почти добрался до двери, его пальцы уже обхватили холодную металлическую ручку, как вдруг за его спиной раздался тихий, спокойный голос. — Ты собрался уходить, даже не попрощавшись? Чимин замер и медленно обернулся. Юнги стоял в дверном проёме, ведущем в столовую. Он был уже одет, его волосы были влажными, будто он только что умылся. В руках он держал две чашки дымящегося кофе. Он смотрел на Чимина не с упрёком, а с усталой, бесконечной печалью. — Дороги, наверное, ещё размыты, — добавил Юнги, и в его голосе не было и тени злорадства. Была лишь констатация факта. — Я пойду пешком, я вызвал такси… — соврал Чимин, его голос звучал хрипло и отчуждённо. — Мне нужно уехать. Сейчас же. — Почему? — спросил Юнги. Просто и прямо. Этот вопрос, заданный таким тоном, обжёг Чимина сильнее, чем крик. — Ты серьёзно? — Чимин горько рассмеялся. — После вчерашнего? Ты думаешь, что раз мы переспали, это всё исправит? Что мы теперь будем завтракать и делать вид, что ничего не было? — Я не делаю вид, — тихо сказал Юнги. Он сделал шаг вперёд, поставил чашки на ближайший стол. Его движение было всё таким же немного неуклюжим. — Вчера было. И это было… важно. — Важно? — Чимин фыркнул, отступая к двери. Его спина упёрлась в дерево. Бежать было некуда. — Это была ошибка, Юнги! Отчаянная, глупая ошибка! — Чимин выкрикнул последние слова, словно плюнул ими в лицо. Юнги замер. На его лице что-то дрогнуло. Спокойствие начало давать трещины. — Ошибка? — Юнги произнёс это слово медленно, с невероятным усилием. — Ты действительно думаешь, что всё, что между нами было… и что было вчера… было ошибкой? — А что ещё? — голос Чимина дрожал. — Ты увидел меня, вспомнил, как я чуть не сломал тебе жизнь своим уходом, и твой альфа-инстинкт сработал. Вернуть, пометить, исправить оплошность. Я не хочу быть твоим трофеем, Юнги! Я не хочу быть тем, кого ты вернул только потому, что хочешь показать, где его место! Чимин видел, как с каждым его словом Юнги бледнеет. Как его руки сжимаются в кулаки. Как в его глазах загорается тот самый, знакомый огонь — не печали, а ярости. — Место? — голос Юнги прозвучал низко и опасно. Он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ты правда настолько слеп? Или просто настолько труслив, что готов придумать любую чушь, лишь бы не признать, что между нами что-то ещё есть? — Ничего нет! — взвизгнул Чимин. — Есть только боль и ошибки! — Это не так! — вдруг рявкнул Юнги. Его терпение лопнуло. Он был всего в шаге от Чимина, его глаза пылали. — Ни тогда, ни сейчас! Вчера… — Юнги на мгновение запнулся, и в его голосе снова прорвалась боль, — вчера это была попытка… дотронуться. Достучаться. Убедиться, что ты настоящий. Что это не сон. Что я наконец могу к тебе прикоснуться, а не смотреть, как ты снова уходишь! Юнги почти кричал, его дыхание сбилось. Он стоял так близко, что Чимин чувствовал исходящее от него тепло и дрожь, которую тот пытался скрыть. — Ты говоришь о чувствах? — Чимин заставил себя заглянуть в эти горящие глаза, сам чувствуя, как сходит с ума. — О каких чувствах? О тех, что заперли бы меня в четырёх стенах? О тех, что заставили бы меня отказаться от всего, что я хотел? Ты не изменился, Юнги! Ты всё так же хочешь всего или ничего! Ты снова меня пометил, думаешь, это что то изменит? Юнги отшатнулся, будто от пощёчины. Гнев на его лице сменился чем-то другим — горьким пониманием. — Ты не дал мне ни одного шанса тебя переубедить, — прошептал Юнги. — Ты снова уходишь, не оглядываясь. — Он повернулся и отошёл к окну, спиной к Чимину. Его плечи были напряжены. — Уезжай, если хочешь. Я не буду тебя останавливать. Как оказалось, я никогда не останавливал и просто хотел тобой обладать. Тишина повисла в комнате, тяжёлая и беспросветная. Логика билась о чувства, боль — о боль, а правды не было ни на одной стороне. Была только пропасть, которую они оба помогали выкопать все эти годы. Чимин сжал ручку двери так, что пальцы побелели. Страх оказался сильнее. Он не видел пути назад, через всю эту боль и невысказанность. Нет, он не может себе позволить, просто так вернуться к Юнги… — Просто… отпусти меня, и забудь… — выдохнул Чимин, не глядя на Юнги. — Пожалуйста. Чимин не стал ждать ответа, резко дёрнул дверь на себя и выскользнул из дома на свежий, влажный от недавнего дождя воздух. Он не оглядывался, боясь, что стоит ему увидеть альфу, как тут же передумает. Шёл по размытой дороге, не чувствуя под ногами земли, пока не добрался до главной трассы и не поймал попутную машину до города. Он уехал. Снова…

***

Первые дни в Сеуле прошли в оцепенении. Тело выполняло привычные действия: душ, кофе, попытка работать. Но сознание оставалось там, в залитой дождём гостиной, уставившись в спину человека у окна. Ощущение совершённой ошибки было таким же острым и физическим, как свежий ожог. Чимин игнорировал звонки и сообщения Тэхёна. Что он мог сказать? Объяснять было равносильно тому, чтобы снова пережить тот разговор, ту сцену. Нет, нужно было просто забыть. Запереться в своей современной квартире-аквариуме с видом на чужой город и делать вид, что ничего не произошло. Но стеклянные стены этой новой, комфортабельной клетки лишь подчеркивали чувство одиночества. Мысли против воли возвращались к дому у озера, к глазам, полным боли и упрека. Спустя неделю Чимин решился наконец выйти. Ему нужно было забрать сына от родителей. Тот гостил у них, пока Чимин был «в отъезде». Пиом всю дорогу говорил без умолку: как ему нравится Корея, что он успел завести новых друзей среди соседей дедушек, очень надеется, что в старшей группе сада ему понравится и никто не будет его упрекать за плохой корейский. Чимин только улыбался сыну и думал, что они справятся. Эта маленькая рука, доверчиво лежавшая в его ладони, была его якорем, единственным оправданием всех прошлых и будущих битв. Стоило им с сыном выйти из такси, как возле дома он увидел Юнги. Высокого, прямого, даже несмотря на лёгкую, едва заметную опору на трость. Юнги. Он был без зонта, в промокшей насквозь тёмной куртке, и вода стекала с его волос по лицу. Чимин не знал, кто ему дал адрес. Ведь даже Тэхёну он пока не давал адрес. Чимин замер, держа за руку маленького мальчика с белыми вьющимися волосами. Мальчик, спасаясь от дождя, притулился к его ноге. Ледяная волна паники подкатила к горлу Чимина. Случилось, самое страшное. Худший из всех возможных его кошмаров. Он боялся этого момента пять лет. Боялся, что однажды тайна, которую он так тщательно скрывал, вырвется наружу. Тайна, которую он вывез с собой, улетая тогда из аэропорта, даже не подозревая о ее существовании. Потому что когда Юнги ставил на нем свою метку, он не просто отметил его как своего. Он заложил начало новой жизни. И теперь последствие этой метки — живой и точной копией своего отца — стояло здесь, под дождем. Юнги увидел их. Его взгляд скользнул по Чимину, задержался на ребёнке — на его больших, серьёзных глазах, на разлёте бровей, на точной, как слепок, копии своего собственного лица. Вся кровь отхлынула от его лица. Юнги молчал, просто стоял под дождём, глядя на них, и в его взгляде было столько шока, боли, изумления и пронзительной, почти невыносимой нежности, что у Чимина перехватило дыхание. Мир сузился до этой точки под проливным дождем, где прошлое, настоящее и будущее столкнулись в немом крике. Они молча смотрели друг на друга сквозь завесу дождя — двое взрослых мужчин и ребёнок, чьё существование перечёркивало всю их историю одним махом. Первым нарушил молчание Юнги. Он перевел взгляд с ребенка на Чимина, в его глазах, помимо всех прочих эмоций, читался безмолвный, но ясный вопрос. Чимин молчал, и не знал как начать разговор. — Впустишь? — тихо спросил спустя мгновение Юнги. Его голос был хриплым от напряжения, и в этом одном слове заключалась просьба не просто укрыться от непогоды, а о гораздо, гораздо большем. И это был не просто вопрос о возможности укрыться от дождя. Это был вопрос о прощении. О доверии. О праве шагнуть через порог. В их жизнь. Чимин посмотрел на сына, потом на его отца, стоящего под ливнем — мокрого, сломанного, но не сдавшегося. Он увидел в его глазах не требовательность, не право собственности, а тихую, почти испуганную надежду. Чимин молча открыл входную дверь и отступил в сторону, держа дверь. Жест был красноречивее любых слов. Юнги переступил порог. Вода с его куртки стекала на пол вестибюля. Они прошли мокрые к лифту и молчали. Чимин несколько раз проклял себя, что выбрал квартиру на 22 этаже. Юнги не отводил взгляда от мальчика. А Пиом с детским любопытством разглядывал незнакомца. Чимин пропустил сына первого в квартиру и попросил быстро переодеться, чтобы тот не заболел. Сам сходил в ванную и принёс несколько полотенец. Юнги так и остался стоять в прихожей. Чимин дал ему одно, и тот молча начал вытираться. Стоило Пиому вернуться и с немым вопросом посмотреть на Чимина, как тот глубоко вздохнул и опустился на корточки перед сыном, чтобы быть с ним на одном уровне. — Пиом, — сказал Чимин тихо, его голос дрожал. — Познакомься, это твой отец. Глаза Юнги блеснули влагой, и он сделал неуверенный шаг к ним, вперёд, будто земля уходила из-под ног от осознания этого простого, невероятного факта. Тишина в светлой прихожей стала абсолютной, нарушаемая только стуком дождя по стеклу и тяжёлым дыханием двух мужчин, которые наконец-то перестали бежать. — Привет, малыш…

***