Падик

— Эй, на что ты там смотришь? Глухой голос раздался рядом, вкрадчивый и недовольный, и Субону даже не хотелось встречаться взглядом с нахмуренным Намгю. Вместо этого он опустил глаза вниз, изучая собственные ногти. Глянцевое покрытие ловило слабый свет одинокой лампочки, висевшей в их тюремной камере. Танос показушно приподнял бровь, на губах заиграла ленивая ухмылка. — Да так, bro, на следы твои. А ты, похоже, не помнишь? Намгю сначала нахмурился, будто готовясь возразить, но вдруг замер, и лицо его залилось краской. Это выглядело до смешного нелепо, особенно для Субона, который помнил прошлую ночь слишком хорошо. Он помнил, как оставлял свои метки на теле Намгю, будто помечая его своим. Хотя… было ли это важно? В сущности, нет. Таносу было плевать. Он мог бы легко списать случившееся на алкоголь и наркотики — ту гремучую смесь, которая могла запросто отправить их на тот свет. Но, видимо, им повезло. Ну, если сидеть в участке можно назвать везением. Но он ничего не сказал. И не собирался. Гораздо больше ему хотелось снова ощутить чужие пальцы на своей коже, до жути нежные, как горячее дыхание у самого уха. Хотелось чувствовать, как тело вспыхивает под этим прикосновением, как его собственные руки, почти лениво, но уверенно, исследуют каждую линию и изгиб. Но вслух сказать об этом? Смешно. — Ой, закрой ебало. Намгю фыркнул, отвернулся, а потом и вовсе отошел, уставившись в стену камеры. На потрескавшейся поверхности он заметил что-то выцарапанное. Подойдя ближе, парень сжал кулаки — почерк был до боли знакомым. Он сразу понял, кому принадлежат эти каракули, но отчаянно не хотел признавать это. Увы. На стене, криво и небрежно, выделялись две буквы — N и T, обведённые небрежным сердцем. Какая мерзость. Скривив лицо, Намгю резко развернулся. Воспоминания о прошлой ночи всплывали лишь обрывками. — Да я, похоже, в хлам напился… Он пробормотал это себе под нос, затем схватил тонкое тюремное одеяло и свернулся под ним калачиком на кушетке. В памяти вспыхнули горячие, сбивчивые поцелуи у Таноса дома, дрожащие пальцы, оставляющие краску на бетонных стенах жилых комплексов. За это, собственно, их сюда и затащили. — И не говори. Сынхён лениво усмехнулся и, поднявшись, двинулся к койке Намгю, усаживаясь на холодный бетон рядом с ним. — А ты мне первым признался в любви. Он улыбнулся снова, но на этот раз мягче. Не издевательски, не ехидно — слишком тепло для него. Намгю заметил это сразу. Он не знал, что бесило сильнее: это выражение лица или то, как бешено колотилось сердце. Щёки вспыхнули жаром, и он поспешил отвернуться. Танос. Тот, кто жил так, будто ничего не имело значения. Тот, кто смехом скрывал пустоту. Тот, кто разбивал сердца без сожаления, но с какой-то странной обречённостью. Тот, у кого вечно пахло сигаретами и дождём, кто всегда был слишком близко, кто слишком легко ломал все границы. Танос, который был его лучшим другом. Танос, которого он никогда не должен был хотеть. — Ты гонишь, — пробормотал он, с трудом сглатывая ком в горле. — Тебе всё показалось. Это алкоголизм. Танос усмехнулся, глядя на него с тем самым взглядом, от которого внутри всё скручивалось в узел. — Конечно, bro, — лениво протянул он, затем вытянулся на полу, закрыв глаза. Тишина накрыла их, прерываемая лишь гулкими звуками капающей воды где-то в глубине участка. Намгю зарывался в одеяло всё сильнее, но оно не спасало от холода. От холода, который поселился где-то внутри, рядом с непрошенными чувствами, которые он так отчаянно пытался не замечать. Он закрыл глаза. Всё. Ничего не было. Не будет. Просто алкоголь. Просто ночь. Просто Танос.