Роза

Кто ж знал, что общение с девушками может обернуться такой репутацией? В сельской школе, где потолки были выкрашены голубой краской, а на подоконниках стояла герань в жестяных банках из-под тушёнки, существовало негласное, но строгое разделение. Парни сбивались у окна, курили "Беломор" на лестнице, перебрасывались рублями на "армянское лото" и говорили хриплыми, ломающимися голосами о мотоциклах, которые видели только в журнале "Кругозор". Их мир был тяжёл, прост и немного туповат, как удар кулаком по лицу. Рома в этом мире был чужой. Не потому что слабый, нет – он и дрова мог поколоть, и ведро воды из колодца принести. А потому что скучный. Ему было неинтересно слушать, как Витька хвастается, что подбил девку с параллельного класса, зная, что это враньё. Он не горел желанием спорить, чья восьмёрка ВАЗ быстрее, когда ни у кого из них даже велосипеда не было. Их юмор, сводившийся к подножкам и похабным частушкам, резал ему слух. С ними было не о чем говорить. Точнее, говорить-то можно было, но только на их примитивном языке силы и бахвальства, а Рома на нём говорить не хотел. Зато с девчонками... С девчонками всё расцветало. Они после уроков задерживались в кабинете литературы, где пахло мелом и старыми книгами, и спорили до хрипоты – не о политике, конечно, а о стихах Вознесенского или о том, правильно ли поступила Татьяна Ларина. Они могли заливаться смехом над какой-нибудь нелепой деталью, понятной только им. Они делились пластинками "Кино" и "Аквариума", переписывая песни в потрёпанные тетрадки в клеточку, и Рома был тем, кто мог расшифровать непонятные строчки, найти в них второй смысл. Он был им нужен. Не как поклонник или потенциальная пара, а как друг. Как человек. Он помогал решать задачи по химии, не не сводя с девушки глаз и не пытаясь нащупать коленку под партой. Он слушал их бесконечные истории про любовь, ссоры с родителями, сложную ткань девчачьей дружбы, где обида могла случиться из-за не того взгляда, а примирение – из-за одной фразы. Он не считал это ерундой. Он видел в этом настоящую, кипящую жизнь – куда более сложную и интересную, чем у пацанов с их примитивными понятиями о чести и силе. С ними ему было легко. Он шутил, и они смеялись – не потому что он "пацан", а потому что шутка была смешная. Он мог замолчать, и тишина не давила. Он был своим в их хороводе платочков, заколок, шёпота и внезапного звонкого хохота на весь коридор. Он был Рома – не "самец", не "мужик", не "боец". Просто Рома. Человек. Он искренне не понимал, почему это должно кого-то волновать. Он никому не переходил дорогу, не лез с советами в пацаньи разборки. Он просто выбрал себе ту компанию, где воздух был чище, а разговоры – человечней. Он и представить не мог, что в закоулках школьного двора, где пахло перегаром и махоркой, его лёгкость, его умение слушать и смешить, его место в этом девчачьем кругу – всё это уже переплавилось во что-то одно. Что-то грязное, простое и удобное для ярлыка. Ярлыка, который одним словом объяснял всем этим Витькам и Петькам, почему он – не с ними. И слово это было короткое, уличное, похабное. Оно ждало своего часа, чтобы быть выкрикнутым вслух. А нёс его на своих устах и в прозрачном взоре цвета морского стекла из-под белых, ангельских ресниц тот, кто в этой пацанской иерархии стоял на самой вершине. Началось это без какого-то предвестника или знака. Просто мужская раздевалка после физры, пропитанная запахом пота, сырого дерева и чужого белья. Рома переодевался, отвернувшись спиной к остальным, торопясь натянуть рубашку. И вдруг почувствовал на коже чьи-то теплые, цепкие пальцы. Они скользнули по его позвоночнику, от лопаток и до самого низа, прямо до резинки тренировочных штанов. Медленно, изучающе. Рома аж отскочил в сторону, как от удара током, обернувшись. Антон. Стоял в шаге и смотрел на него с таким видом, будто Рома был законченным психом за эту реакцию. — Чё дёргаешься? Бьют что ли? - посмеялся он тогда, и пара его прихвостней тут же подхватили, загоготав. Голос Антона был спокойным, сипловатым. — Красивый вид, прям глаз мозолит. - он прищурил свои зеленые глаза. — С девчонками какой-то йогой там или гимнастикой занимаешься, что такой спинкой обзавелся? Прям... - он сделал паузу, пока смех в раздевалке становился громче и похабнее. Роме стало не по себе от этого хора, от десятков глаз, впившихся в него. — Ты бы с девчонками там переодевался, а то тут кого-нибудь, глядишь, и… - Антон замолчал, задрал голову, будто задумавшись о высоком, а потом медленно опустил взгляд на Рому снова. Губы его расползлись в гадкой, понимающей ухмылке. — …спровоцируешь. «Тебя, например?» – ядовито пронеслось в голове у Ромы, но сказать вслух он не посмел. Просто отвернулся, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец, а на спине, где прошли те пальцы, будто выжгли клеймо. Но, как оказалось, он тогда, в мыслях, оказался прав. Антон Петров будто сорвался с цепи. Или, точнее, будто нашел себе новую игрушку, с которой не знал, как играть, а потому пробовал всё подряд – грубо, по-хамски, с той настойчивостью, которая, видимо, мучила его по ночам влажными снами и выливалась днем в агрессивную, похабную энергию. Вот он шлепает Рому по заднице в коридоре на перемене – с размаху, со звонким хлопком, от которого потом даже сидеть было некомфортно. Рома оборачивается, глаза полыхают. А Антон, словив этот взгляд, делает преувеличенно невинные глаза, круглые, как у ангелочка с иконы. «Ой, прости, если больно, – говорит он сиплым шёпотом, так, чтобы слышали стоящие рядом. — Не удержался. Уж больно… аппетитно.» И, подмигнув, посылает ему воздушный поцелуй, полный циничного издевательства, прежде чем развернуться и уйти, волоча за собой своё пёстрое "войско". Потом, проходя мимо, обязательно потреплет по волосам. Как собаку – снисходительно, с ощущением собственности. Рука тяжелая, наглая. На уроке истории, сидя прямо за Ромой, он, когда учительница отворачивается к доске, начинает водить указательным пальцем по его спине. Выводит буквы, рисует похабные картинки. Кончик пальца скользит по тонкой ткани рубашки, и Рома чувствует каждую черточку, каждый мерзкий завиток. Он сидит, вжавшись в стул, стараясь не дышать, а по спине бегают мурашки от отвращения и чего-то еще непонятного, заставляющего сердце биться в горле. А потом начались эти... "обнимашки". Антон подходит всегда сзади, неожиданно. Однажды на большой перемене, когда Рома стоял у окна, пытаясь в одиночестве подготовиться к контрольной, как сзади вдруг обвили его талию чьи-то настырные руки. Пахло табаком и дешевым одеколоном "Саша". Руки сцепились у него на животе, подбородок грубо уперся в плечо. Антон прижался к нему всем телом, и Рома почувствовал каждую складку его куртки, каждую мышцу. «Стоишь тут один, как сирота казанская, – прошептал Антон прямо в ухо. — Жалко стало.» Он простоял так несколько секунд, которые показались Роме вечностью, а потом так же внезапно отпустил, оставив тело зажатым и странно пустым. Лез с этим со всем переодически, а потом – верх наглости, которым стало то, что произошло на короткой перемене после второго урока. Антон сидел за своей партой в конце класса, окруженный парочкой приятелей. Он что-то бурно обсуждал, жестикулируя, а потом вдруг, не прерывая речи, махнул рукой в сторону Ромы, подзывая его, как собачонку. Все замолчали, уставились. Рома, стиснув зубы, сделал несколько шагов, надеясь, что это какая-то очередная словесная пакость. Когда он подошел, Антон, не глядя на него, протянул руку и взял его за запястье. Не сильно. Сначала просто теребил, перебирая пальцы, водил большим пальцем по внутренней стороне ладони. Это было невыносимо странно и мерзко. Рома попытался вырваться. Но пальцы Антона сжались стальным обручем. Он резко дернул Рому на себя, ловко развернул за бедро и притянул к себе – так, что Рома осел ему прямо на колени, спиной к его груди. В классе кто-то закашлялся, кто-то загоготал, но быстро смолк под тяжелым взглядом Петрова. Антон обвил его рукой за талию, прижимая к себе так плотно, что Роме на секунду стало тяжело дышать. Вторая рука легла ему на бедро. — Видишь, как слушается. - сказал Антон своим приятелям, и в его голосе звучало глумливое удовлетворение. — Как шелковый. Я ж говорил. Он сидел, держа Рому на коленях, будто трофей, демонстрируя свою власть, свою находку. И в этой похабной, унизительной позе было что-то животное, пугающее. Это не было ни дружбой, ни даже заигрыванием в привычном смысле. Это была демонстрация обладания. Так ведут себя с купленной на час девчонкой – грубо, наглядно, не стесняясь посторонних. Антон дышал ему в шею, и это дыхание было неровным, сдавленным. В его наглых прикосновениях, в этой показной агрессии сквозила какая-то... пубертатная, не знающая выхода муть, которая искала самый простой и грязный способ выплеснуться. И Рома, его тихий, не похожий на других одноклассник, стал для этой мути идеальной мишенью – чистым листом, на котором можно было рисовать самые похабные картинки, не боясь ответа. Но Рома был достаточно скромен. В его мире, выстроенном на стихах, честных разговорах и тихом взаимопонимании, всё это – шлепки, похабные намеки, поглаживания в раздевалке – он считал чертой. Грязной, похабной, переступив которую, человек уже не может считаться человеком. Чертой, за которую, в целом, невозможно выйти. Это корежило его изнутри, заставляло по ночам ворочаться, чувствуя на коже призрачные прикосновения, от которых хотелось содрать кожу. Но потом появилось прозвище. И всё стало в тысячу раз хуже. Антон окрестил его "Душкой". Произносил он это слово не с умилением, а с долгой, сладковато-мерзкой растяжкой, вкладывая в него весь возможный похабный смысл. "Ду-уш-ка моя". Это было не имя, а клеймо, публичное и унизительное. Он словно объявлял всему миру: это моя вещь, моя игрушка для утех, и вы все это видите. И с появлением этого прозвища, словно сорвалась последняя плотина, потому Антон начал открывать свой похабный рот. Во всю мощь. И порой – не только в смысле слов, но и в... Непристойных жестах. Но всё же по большей части это был непрекращающийся поток грязных, дворовых комментариев. Он сыпал ими, как градом, громко, нагло, на виду у всех. Увидит Рому в столовой с девочками – с другого конца зала неслось сиплое: «А, душка! Опять на диете сидишь? Или уже накормили? Чем-нибудь… белковым?» – и взрыв похабного смеха его компании. Проходил мимо, когда Рома мыл доску в дежурство – мог остановиться, оглядеть с ног до головы и громко, якобы обращаясь к другу, заметить: «Смотри-ка, гибкий какой. Наверное, удобно ему. В самых разных… позах... доску мыть». Контекст был пиздец какой прямой, прозрачный, как стекло, и каждый в классе его понимал. Румянец заливал лицо Ромы, а Антон лишь ухмылялся, довольный реакцией. Но это были ещё цветочки. Потому что на людях он хотя завуалированно говорил, а вот наедине... Вернее, когда Антон создавал иллюзию уединения посреди толпы. Он снова мог подойти сзади, обнять, прижаться всем телом и тогда в ухо, под прикрытием шума перемены, лился шепот. Не намеки, а откровенная, топорная грязь. Он называл всё своими именами. Грязно, непристойно, противно. Перечислял похабные подробности, приписывая их Роме, рисуя в воображении отвратительные, жуткие картинки. От этого шёпота у Ромы звенело в ушах, и мир вокруг уплывал в липком тумане стыда. Хотелось закрыть уши, вырваться, сбежать, но тело будто парализовывало этой животной, грубой силой, что исходила от Антона. А потом начался период, когда каждая Антонова "шутка", будь то словесная или физическая, имела один-единственный, примитивный смысл. Физика стала откровеннее, циничнее. Вот Антон загораживает ему дорогу в пустом конце коридора, прижимает к стене. Проводит большим пальцем по его губам, грубо, с нажимом, заставляя их раскрыться. «Губки-то у нас какие, — бормочет он, глядя на свои пальцы, скользящие по кайме губ. — И рот широкий. Глубоко берёшь?» Или, застав Рому стоящим у парты, мог как всегда подойти сзади и резко наклонить его, прижав грудью к дереву, давя на голову и не давая встать и вырваться. И стоял так, прижимаясь всем телом, имитируя унизительные, резкие толчки, прямо в классе, прямо на глаза у одноклассников, пока в глазах Ромы не темнело от ярости и беспомощности. «Что, душка, никак не привыкнешь? – дышал он ему в шею. — А надо бы уже. А то вдруг приспичит кому-нибудь, а ты не готов…» Каждое прикосновение, каждый взгляд теперь сводился к одному: трах, отсос, унижение. И Рома жил в этом аду. В аду, где его личность стерли, заменив грязной карикатурой, где каждое его движение, каждый вздох трактовались через одну мерзкую призму. Он был уже не человеком, а функцией в больном воображении Антона Петрова. Функцией, которая должна была "брать" и "заглатывать". И с каждым днем эта роль вбивалась в него все глубже – наглым шепотом, похабным смехом, грубыми, властными руками, которые, казалось, уже не выпустят его никогда. Но... Всё это, конечно, было страшно. Само по себе. Но страшнее было другое. Молчание. Оно висело в воздухе густым, удушающим смогом. Окутывало каждый похабный комментарий, каждый шлепок, каждые демонстративные "объятия". Это было молчание согласия. Молчание попустительства. Они жили в мире, где за малейший намёк, за любой признак "такого" могли избить до полусмерти за школой. Или просто "поправить мозги" где-нибудь в тёмном переулке. "Гомосятина" была клеймом пострашнее, чем "предатель" или "стукач". Это было абсолютное табу, черная метка, после которой человек переставал существовать как человек. И вот на глазах у всех Антон Петров, главарь, уважаемый пацан, творил с другим парнем такое, что одним только намёком на это можно было схлопотать. Он не просто намекал – он демонстративно, с похабным хохотом, присваивал Рому. Ведя себя так, будто Рома и впрямь был его личной… девкой. И что? И ничего. Его дружки смеялись. Поначалу смех был нервным, вымученным. Рома в первые недели этого кошмара успел заметить, как им бывало неловко. Как они, хохоча над очередной "шуткой", отводили взгляды, когда Антон, обняв Рому за талию, начинал что-то сипеть ему на ухо. В их глазах мелькало что-то вроде брезгливости, недоумения, даже легкого страха – не за Рому, а перед этой непонятной, липкой гранью, которую их лидер переступил с такой лёгкостью. Но страх перед Антоном был сильнее. И очень скоро они научились смеяться громко и искренне, подхватывая его тон, будто это и вправду была всего лишь забавная игра – дразнить "Душку". И Рома понимал их логику. В их убогой, кривой системе координат он – не мужик. Он с бабами водится, говорит как баба, интересуется бабьими делами. Значит, он и есть баба. Пусть и с прибабахом. А раз баба – то Антон, мужик с большой буквы, имеет полное право вести себя с ним похабно. Это не "гомосятина". Это просто подтверждение естественного порядка вещей: сильный пацан – слабая "девка". Всё честно. Всё по понятиям. И эта извращенная логика была настолько удобна и привычна, что никто даже не пытался в ней усомниться. Но другие-то? Остальной класс? Учителя? Их молчание резало по живому, больнее, чем пальцы Антона на его губах. Взрослые. Они не могли не видеть. Не могли не слышать. Разве что сознательно закрывали глаза и уши. Антон, конечно, не лез к Роме при директоре, но на уроках физкультуры, в коридорах, в столовой – он не особо-то и скрывался. Учительница литературы, заставшая как-то раз Антона, грубо прижимающего Рому к себе в коридоре, лишь вздохнула и прошла мимо, уткнувшись в журнал. Физрук, видящий, как Петров "нечаянно" трогает Пятифанова в раздевалке, лишь покрикивал: "Давайте быстрее, Петров, не задерживай народ!" Им всем было проще не замечать. Петров – проблема. Петров – головная боль. Но он свой, местный, у него своя сила, свои связи. А Пятифанов… тихий, странный мальчик, который сам виноват, что не может постоять за себя, что не такой, как все. "Мальчики разбираются", – вот и весь их вердикт. Взрослый мир предал его молчаливым, трусливым соглашением: лишь бы не было шума, лишь бы не лезть в эту грязную историю. Но самое горькое, самое обидное предательство исходило оттуда, откуда он его не ждал совсем. От девочек. Сначала они пытались. Оля из параллельного класса, рыжая и отчаянная, как-то встряла, когда Антон загородил Роме выход из кабинета: «Петров, отстань ты уже! Надоел!». Антон медленно повернул к ней свою беловолосую голову, и его ледяной взгляд заставил её отступить на шаг. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. И ей, и всем её подругам стало ясно: это не их война. Это война, где они – пушечное мясо. Их могут так же затравить, облить грязью, сделать изгоями. Сила Антона была не только в кулаках, но и в этом всепроникающем страхе, который он умел сеять. Их попытки сошли на нет. Они больше не вступались. Они отводили глаза, когда Антон проходил мимо, уводя за собой Рому под руку, будто на свидание. Они перешептывались на задней парте, и в их шёпоте Рома слышал не защиту, а жалость, смешанную с каким-то болезненным любопытством. "Бедный Рома…", "Как он это терпит?", "А ведь Петров, он такой…". Они стали зрителями. Молчаливыми, беспомощными, но зрителями его ежедневного унижения. Именно это и было самым ужасным. Он оказался в стеклянном аквариуме, где с ним делали что хотели, а все вокруг – и друзья-враги, и нейтральные, и даже те, кого он считал своими – просто смотрели сквозь стекло. Одни – со смехом, другие – с брезгливостью, третьи – с жалостью. Но никто не разбил стекло. Никто не закричал "Прекратите!". Мир оказался огромным, равнодушным и очень, очень тихим. И в этой оглушительной тишине голос Антона Петрова, его сиплый, похабный шёпот, звучал громче всего. Он был единственным, кто в этом мире что-то о Роме заявлял. Даже если это заявление было грязным, лживым и уничтожающим. Остальные просто молчали, давая ему это делать. А потом... Роза. Рома сидел в пустом классе. Последний урок кончился, все разбежались кто куда. Он дописывал конспект, торопливо выводя строчки в тетради в линейку. Дома делать не хотелось – там будет мать с вечными расспросами, почему он такой замкнутый, почему не гуляет с пацанами. А тут тишина, пыльные лучи закатного солнца в окне и ощущение временного, хрупкого перемирия. Дежурить сегодня тоже должен был он, поэтому спешить было некуда. Никого он не задерживал. Просто сидел в своей маленькой крепости из тишины и школьного запаха. Дверь скрипнула. — Опа! Душа моя, ты всё же тут. Внутри у Ромы всё сжалось в ледяной ком. Он лишь тяжело, беззвучно вздохнул, стараясь не шелохнуться, не выдать себя. Пусть думает, что его не слышат. Пусть уйдет. Но шаги прозвучали сзади. Антон подошел вплотную, положил ладони на спинку его стула. Рома чувствовал исходящее от него тепло, слышал его ровное, чуть тяжеловатое дыхание. Он ждал. Ждал похабного комментария, грубой шутки, знакомого грязного поведения. Он приготовил спину, сжал челюсти. Но ничего не происходило. Только это дыхание сзади. Минута. Две. Тишина, натянутая, как струна, готовая лопнуть. Она была невыносимее любого крика. Рома продолжал водить ручкой по бумаге, но буквы плыли перед глазами. Что он задумал? Чего ждет? — Знаешь, чё я седня ночью понял? - наконец сказал Антон. Голос был не сиплым и насмешливым, а каким-то… задумчивым. Глухим. Рома вздрогнул, хотя ждал этого. Антон обошёл его и встал перед партой, загораживая свет от окна. Длинная тень легла на тетрадь. — Петров, отвали, а. - устало выдохнул Рома, сжимая ручку так, что костяшки побелели. — Попридержи свои шуточки до завтра. — Да погоди, меня разорвет, если не расскажу. Антон медленно присел на корточки перед партой, оказавшись ниже уровня сидящего Ромы. Сложил руки на столешнице и уперся подбородком в сцепленные пальцы. Его глаза, обычно полные насмешки, сейчас смотрели снизу вверх, пристально и необычайно серьёзно. — Лежал я, думал о тебе. - сказал он тихо. — Ночами обо мне думаешь, понятно. - буркнул Рома, пытаясь отвести взгляд, перелистывая страницу тетради с таким видом, будто это самое важное дело на свете. — Это очевидно. - щёлкнул языком Антон, не меняя позы. — Послушай, а, один раз, сложно что ли? Послушать. — Тебя – да. - вырвалось у Ромы прежде, чем он успел подумать. Он поднял голову, встретившись с этим взглядом. В глазах Антона на секунду мелькнуло что-то острое, ранящее – удивление? боль? – но тут же погасло, скрытое привычной маской. Он резко встал, неловким движением, и оказался сбоку от парты. Рука, быстрая и цепкая, схватила Рому за подбородок, заставив вновь поднять голову. Палец коснулся его губ, снова с тем знакомым, грубым нажимом, чтобы заставить рот открыться. Рома почувствовал привкус кожи, табака. Палец провел по клыку, заскользил между зубов… И в этот миг ярость пересилила страх. Рома резко, со всей силы сжал челюсти. Антон вскрикнул, отдернув руку. На подушечке указательного пальца краснели четкие отметины зубов. — Сука! - выдохнул он, но не с яростью, а скорее с изумлением, положив этот палец в рот. Прямо после того, как он побывал во рту у Ромы... Потом опустил руку и странно на него посмотрел. — Да я просто… проверил! — Что? - выдавил из себя Рома, всё ещё готовый к удару. — Свою догадку. Которая как раз озарила меня сегодня. — Я не хочу слушать твои пошлые комментарии, особенно сегодня, изврат. - сказал Рома, но голос его дрогнул. Потому что обычно он молчал, обычно за такое в него летела бы оплеуха или нечто похуже. А Антон стоял, смотрел на свой палец, потом на него, и в его поведении не было той звериной агрессии. Было что-то другое. Сбитое с толку. И это… давало пространство. Поэтому и наглеет немного Рома. — Пару предложений. - сказал Антон, подняв руки в жесте капитуляции. Не насмешливой, а почти искренней. — И я уйду. Честно. Рома вздохнул, снова уткнувшись в конспект, но уже не видя букв. Сердце колотилось где-то в горле. Он молчал. Соглашался. Антон не сразу заговорил. Он прошелся до окна, посмотрел на пустой школьный двор, потом вернулся, остановился в полуметре, скрестив руки на груди. Говорил, глядя куда-то мимо, в пространство, словно слова вытаскивал из себя с трудом. — Я всё думал, кого ты мне напоминаешь. Что в тебе цепляет. Рома внутренне сжался. Вот оно. Сейчас будет что-то вроде "продажную шмару с вокзала" или "телок, которые за пачку Беломора на всё согласны". Он приготовился к этой пошлости, к этому привычному удару. — А потом как-то мысли довели… - Антон сделал паузу, перевел взгляд на него. — Роза. Слово прозвучало тихо, но в тишине пустого класса оно грянуло, как выстрел. Рома непроизвольно поднял голову, уставившись на Антона широкими, неверящими глазами. Что? — Ты только меня за идиота не держи! - резко огрызнулся Антон, словно прочитав его мысли, и краска на секунду залила его скулы. Он снова отвернулся, раздраженно проводя рукой по волосам. — Даже созвучно, понимаешь. Ро-ма – ро-за. Буквально одна буква разная. - он говорил быстро, сбивчиво, будто оправдывался или торопился высказаться, пока не передумал. — Красивый, всеми любимый, самый классический цветок. Ты – то ж самое. - он обернулся, и его взгляд сейчас был каким-то… анализирующим. Пристальным. Он изучал Рому, как сложную задачу. — Разве что шипы… - Антон замолчал, рассматривая его, и это молчание было густым, тяжёлым. Рома не двигался. — Хотелось бы сказать, что они в твоём характере. - наконец произнес Антон, и его голос опустился до хриплого шёпота, полного какого-то немого бешенства на самого себя. — Но ты ж, блять… Ты ж, блять, какого-то черта всё терпишь. Хотя видно по тебе, что ты не девка. Как я тебя называю. И вот тут Рома ахуел. По-другому и не скажешь. В голове что-то коротнуло, мир накренился. Чего?! Это был не очередной извращенный трюк. Не похабная шутка с двойным дном. Это было… наблюдение. Почти признание. И самое шокирующее, самое невозможное во всём этом – последняя фраза. "Видно по тебе, что ты не девка". После всего времени унижений, после того как Антон всем своим существом, каждым жестом доказывал обратное, строя из него продажную куклу… Он видел. И видя – всё равно продолжал этот жуткий фарс. От этой мысли у Ромы перехватило дыхание. Он просто сидел и смотрел на беловолосого хулигана, который только что сравнил его с розой и вроде как... извинился? Не словами. А этим смущённым, злым, честным взглядом, в котором вдруг не осталось ни капли привычной похабной маски. — Но шипы в тебе есть. - продолжил Антон, пожав плечом, словно констатируя факт. — Просто ты их прячешь, под образом послушного отличничка. Я ж просек ещё в начале. Рома смотрел на него, не в силах скрыть удивление. "Просек"? — Молчишь, всё терпишь, чтобы проблем меньше было, это очевидно. - Антон говорил просто, без обычной своей театральности. Его голос звучал устало и как-то по-взрослому здраво. — Пока я лезу, а ты терпишь – злодей я. Стоит тебе что-то ответить – ты второй злодей. Тебе оно не надо. И он был прав. Целиком и полностью. В этой ёмкой, циничной формуле была заключена вся стратегия выживания Ромы за последнее время. Любая попытка сопротивления лишь раззадорила бы Антона, дала бы ему "законный" повод для еще большей жестокости, а в глазах окружающих они стали бы "парочкой врагов", что автоматически ставило бы их на один уровень. А этого Рома допустить не мог. Он не хотел опускаться до его уровня. Он хотел, чтобы всё просто закончилось. Да и проблем с администрацией и плохой репутации среди учителей он не хотел. — Но ответить тебе ж хотелось, ну скажи? Хоть разок. - Антон наклонился над партой, подперев рукой подбородок. На его губах играла не похабная, а какая-то заговорщицкая, почти детская улыбка, будто он предлагал разделить секрет. И Рома, ослепленный этой внезапной переменой, этой иллюзией нормального разговора, сорвался. Сказал то, что крутил в голове в самые горькие моменты, но никогда не произносил вслух. — Ты бы знал, какими способами я тебя расчленяю в своих ночных фантазиях. Слова повисли в воздухе, острые и леденящие. Рома тут же пожалел, ожидая вспышки ярости. Но Антон не разозлился. Он медленно выпрямился, и на его лице расцвело странное, почти блаженное выражение. — М-м-м… - протянул он с глубоким удовлетворением, как гурман, распробовавший изысканное блюдо. — Вот и шипы твои. Да и клычки твои – тоже некое олицетворение шипов. Такой милый мальчик, а клыки, как у волка. Абсурдность сравнения, эта дикая смесь поэзии и животной жестокости, внезапно ударила Рому по нервам. От этого стало смешно. Дико, истерично смешно. Он с трудом сдержался, чтобы не выдавить из себя хриплый смех, лишь стиснув зубы так, что челюсти свело. Вот ещё, смеяться тут над словами этого придурка. Но комок смешного бешенства стоял в горле. И, чтобы как-то выровнять ситуацию, чтобы не чувствовать себя полностью обнаженным перед этим внезапно прозревшим мучителем, Рома сказал первое, что пришло в голову. Просто как-то само выскочило. — Видел я уже розы сегодня рядом с тобой. Антон нахмурился, не понимающе взглянув на него. "Где?" — Тест по алгебре. Понимание мелькнуло в зеленых глазах мгновенно. Антон досадно вздохнул и запустил руку в свои волосы, откидывая их со лба – жест смущения, который Рома видел у него впервые. Сегодня они действительно писали тест. На листочках. Учительница попросила его собрать работы. Когда он подошёл к парте Антона, тот мирно дремал, положив голову на скрещенные руки, в расслабленной кисти всё ещё была зажата красная ручка. Его листок лежал рядом. Рома взял его и замер. Там не было ни одного числа. Ни одной попытки решить задачу. Зато во всю длину полей, от края до края, вилась причудливая лоза из роз. Ярко-красные бутоны и распустившиеся цветы переплетались стеблями, мелкими шипами, резными листьями. Рисунок был поразительно детальным и аккуратным, на удивление красивым. И всё это было сделано всего тремя шариковыми ручками: зелёной – для стеблей и листьев, красной – для лепестков, и чёрной – для теней, прожилок и мелких деталей. Это была не мазня от скуки, а кропотливая, почти любовная работа. Рома тогда несколько секунд смотрел на этот неожиданный взрыв красоты среди пустого листа, потом молча положил его обратно на парту. Сдавать пустой лист всё равно смысла не было. А этот рисунок… этот рисунок казался слишком личным, слишком уязвимым, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение училке и классу. Хотя почему это его волновало вообще? — Ну я ж говорю, с самой ночи мысль эта покоя не даёт... - Антон неловко отводил глаза, постукивая пальцами по крышке парты. Он правда... смущался? Серьёзно? Вот этот человек, который неделю назад, прижав Рому к стенке, подробно, смакуя, описывал, как, в каких позах и где он его "оттрахает", сейчас смущался, будто школьница, признавшаяся в первой любви? Ущипните Рому, ему кажется, что он спит. Или он свихнулся наконец от этого кошмара, и начались галлюцинации. И вот опять. Человек-контраст, блин. Мозг от него ломается. Как он умудряется всё это совмещать? Внешность падшего ангела, явное умение рисовать, видеть какую-то необычную поэтическую красоту (как ещё назвать то, что он в Роме розу увидел?), неплохой, оказывается, ум и... гопнические спортивки, вечный запах сигарет, похабные частушки и кулачные разборки за гаражами. Ну вот прям корёжит от этого диссонанса. Невозможно сложить в одну картинку. Антон Петров распадался на куски, которые никак не хотели склеиваться в целое. — Только ты не думай, что я тут сопли розовые развожу, просто правда... — Да я понял. - резко прервал его Рома. Слишком странно. Слишком не по себе. Надо быстро прекратить этот сюрреалистический диалог, пока всё не вернулось в привычное, мерзкое русло. Он нарочито резко вложил тетрадь с конспектом в учебник, убрал ручку в пенал, а пенал и учебник – в рюкзак. Звуки эти в тишине класса казались оглушительными. Он встал, отодвинув стул. — И... - начал снова Антон, заставив Рому застыть в проходе между рядами парт. — Можешь домой идти. Я сам продежурю за тебя. Рома обернулся, не веря своим ушам. — Мне всё равно тут ещё час куковать, ждать кое-кого. - продолжил Антон, разводя руками. — А так хоть развлекусь. Со шваброй потанцую. Да что ж за день такой?! Антона подменили сегодня? Подбросили в школу его доброго двойника из параллельной вселенной? — Ну... - заговорил Рома, но так и не нашёл, как продолжить. Благодарить? Сказать "нет, я сам"? Оба варианта казались одинаково неправильными в этой абсурдной реальности. — Без подвоха, правда. - сказал Антон, плюхнувшись на стул за учительским столом. Он развалился на нём с таким видом, будто это его законный трон. — Просто сегодня я добрый, как видишь. Но это временная и одноразовая акция! - он пригрозил пальцем, и в его глазах на миг промелькнул знакомый озорной огонёк. — Завтра всё вернётся на круги своя, так что не расслабляйся. — Да я не собирался. - буркнул Рома, чувствуя, как краска по-прежнему горит у него на щеках. Он пошёл к выходу, тяжёлые шаги отдавались эхом в пустом классе. У самой двери он остановился, помялся и, против своей воли, оглянулся. Антон, подперев голову рукой, смотрел на него. Не с насмешкой, не с похабным интересом. Просто смотрел. Как на картину. Рома стушевался, ощущая, как начал смущаться. — Ладно, спасибо... и пока что ли? - выдавил он, чувствуя себя полным идиотом. — Пока... - выдохнул Антон, отводя взгляд к окну. Рома сделал шаг за порог, и тут же сзади раздался голос, окликнувший его вдогонку. — Ром, погоди. "Ром"... Не "душка". Не "шлюха". Не "душа моя". Не "Ромочка" даже. Просто "Ром". Коротко, почти по-дружески. Нет, это точно сон. Или конец света. Рома медленно обернулся, держась за косяк. — Что? Антон сидел всё в той же позе, но взгляд его был серьёзным, почти суровым. — Не играй в невинную овечку. - сказал он тихо, но чётко. — Отвечай. Я если чё на себя вину возьму, зато ты хоть выплеснешь всё. А то так и помрёшь в тихомушке, дурачок. Да и я уже интерес теряю, знаешь ли. Надоело бить лежачего, который только по ночам в фантазиях по-настоящему сопротивляется. Это была не просьба. Это был вызов. Но вызов честный, без похабного подтекста. "Бей в ответ. Дай сдачи". Рома несколько секунд молчал, переваривая. Потом тень улыбки тронула его губы. Невесёлой, горькой. — Тогда я тем более буду играть в невинную овечку. - сказал он так же тихо. — Чтобы ты быстрее отстал. На этот раз он уже не ждал ответа. Он развернулся и ушёл, спускаясь по пустой лестнице, где его шаги гулко отдавались в тишине. Из класса за ним не донеслось ни смеха, ни ругани. Только всё та же звенящая, невыносимая тишина, в которой теперь, однако, плавало одно странное, невозможное слово, которое уже не выкинешь из головы. Роза.

***

Буквально на следующий день в школе всё было как и до этого. Мираж вчерашнего разговора в пустом классе казался сном. Рома старательно вытеснял его из памяти, зарываясь с головой в обыденность. Перед четвертым уроком, на большой перемене, он пересел на первую парту, у самой доски, спиной к классу. Не из страха, а из отчаянного желания получить хоть пять минут тишины. Ему нужно было дочитать последнюю страницу повести, заданной на дом. Он уткнулся в книгу, пытаясь отгородиться стеной из текста от гвалта, визга и грохота падающих стульев сзади. Учительница литературы уже вошла и молча, с усталым видом, выводила на доске мелом тему: "В.В. Маяковский. Тема поэта и толпы". Из задних рядов, где кучковалась основная масса пацанов, донёсся громкий, нарочито весёлый голос. Это был Славка, вечный подпевала и шут гороховый при Антоновой компании. — О, Маяко-овский! - прокричал он, явно довольный собой, и все его приятели захихикали. Славка подошёл к Антону, который сидел, развалившись на задней парте и закинув ноги на соседний стул. — Антон, вы любите розы? Вопрос прозвучал с явным ожиданием известного продолжения. Того самого, что все знали: "А я на них срал!". Это был проверенный способ сорвать дешёвые хохоты и показать свою "крутость" перед училкой. Рома даже не слушал, он инстинктивно вжал голову в плечи, пытаясь глубже уйти в текст. Ему буквально страницу дочитать. Он мысленно просил всех просто замолчать. — К твоему сожалению. - ответил Антон, и в голосе слышалось ленивое пренебрежение к Славкиной глупости. Пауза. Рома непроизвольно замер, взгляд остановился на одном слове. И Антон продолжил, отчеканивая каждое слово так, чтобы было слышно даже на первой парте: — Розы я люблю. Тишина. Не полная, конечно, кто-то продолжал болтать, но в их уголке класса воцарилась напряжённая, недоуменная тишина. Славка замер с глупой улыбкой, не понимая, в чём подвох. Его мозг явно не мог обработать эту информацию. Это же не типично для их поведения. А Рома... Рома почувствовал, как что-то холодное и острое пронзило его под ложечкой. Он медленно, против своей воли, повернулся. Его взгляд сам наткнулся на Антона. Тот сидел всё так же небрежно, но взгляд его глаз был пристальным и целенаправленным. Он смотрел прямо на Рому. Не на Славку, не в окно. На него. И в этом взгляде не было вчерашней задумчивости или смущения. Была та самая наглая, уверенная прямота, с которой он обычно творил свои пакости. Только сейчас эта прямота была направлена не на похабный намёк, а на это странное, двусмысленное заявление. "Розы я люблю." Вчера он назвал Рому розой. Сегодня, на глазах у всего класса, заявляет, что розы любит. И смотрит при этом прямо на него. Это было почти неприлично. Это было откровеннее любого признания, громче любого крика. Завёрнутое в цитату, в поэзию, но от этого только ещё более явное. От этого осознания по телу Ромы разлился жаркий, стыдливый румянец. Он чувствовал, как горит каждая клеточка кожи на лице, на шее, ушах. Он резко, почти болезненно, отвернулся, уткнувшись в книгу, но буквы перед глазами поплыли и слились в чёрные нечитаемые линии. Сзади нарастал гул. Славка что-то бормотал, смешки стали нервными, недоуменными. Лилия Павловна со звонком обернулась к классу, и её взгляд скользнул по задним рядам. А Рома сидел, сжимая пальцами страницы книги, пытаясь заглушить бешеный стук сердца в ушах. «Ало, – лихорадочно думал он, – это что было? Публичное... Признание?» Нет, не может быть. Это просто ещё одна его изощрённая, едкая шутка. Новая форма издёвки. Он что-то задумал. Что-то, чем теперь ещё сильнее будет терроризировать Рому. Но почему тогда от этой "издёвки" в груди стало так тесно и горячо, будто внутри распустился самый запретный, колючий бутон, о котором вчера говорил этот беловолосый, непредсказуемый, сводящий с ума хулиган?