Всё-таки выдрала...

      Съёмочный день обещал быть длинным. Испытание и гот. зал решили отснять в один день, дабы быстрее освободить всех от съёмок и уйти на каникулы на пару дней раньше. Мало кого обрадовали данные новости, но и поделать с этим никто ничего не мог. Решение было принято режиссёром.       Всё началось в семь утра. Испытание в подмосковном Королёве, тройка экстрасенсов: Изосимова, Райдос и Левин, прибывшие туда, дабы помочь жителям одного из дворов выяснить, почему же именно в их дворах бесследно пропадают подростки. Все экстрасенсы проходили испытание в своём темпе, из-за чего возвращение в столицу и прибытие в особняк Стахеева были крайне поздними.       Мотор в готическом зале начинался через двадцать минут, и возлюбленные наконец смогли уединиться. Отдельная и достаточно отдалённая от других гримёрка Сотниковой всегда была на руку женщинам. Можно было спокойно провести пару минут вдвоём. В нежных объятиях, за чашечкой чая или кофе, в зависимости от времени суток, за милой беседой, а в последние недели и за сладкими поцелуями.       Вот уже три недели ведущая и колдовка были не только в рабочих, но и в романтических отношениях. И все эти недели дальше поцелуев они не заходили. Сами были этому крайне удивлены, так как обе низким либидо не обладали.       Желали друг друга взаимно и с неистовой силой. Пару раз в той треклятой гримёрке чуть не переступали черту, но каждый раз прерывались. Съёмки. То режиссёр, то гримёр, то кто-то из экстрасенсов пройдёт мимо и обязательно крикнет что-то вроде: «Вера Михайловна, до мотора пять минут, ждём Вас на площадке!», тем самым прервав зачинающееся действо. Успокаивало одно — скоро «каникулы» и можно будет целиком и полностью посвятить друг другу неделю точно (всю жизнь, если быть точнее).       Образ Верочкин с ума колдовку все съёмки сводил: корсет с длинными рукавами и вырезом, что полностью открывал вид на плечи, ключицы, шею и декольте с узорами золотистыми в японском стиле, сужающийся к низу силуэт, на рукавах длинных чёрное кружево пальчики прикрывает; брюки классические, что так соблазнительно обтягивали каждый изгиб бёдер, и туфли остроносые на каблучке маленьком. Если обычно Ангелине и хотелось одежду с ведущей сорвать, то сегодня это желание увеличилось во стократ.              — Выдрала бы тебя... — горячий шёпот опаляет ушко раскрасневшейся ведущей. Они сидели непозволительно близко друг к другу, глаза Изосимовой беззастенчиво в вырез Сотниковой заглядывают, а губы так и норовили на шее пару отметин оставить. Руки то и дело к завязкам на спине тянулись, губами красными розовые находя и помады смешивая. Так хотелось закрыться не просто в гримёрке на двадцать минут, а закрыться ото всех и навсегда, быть только вдвоём, но, как всегда, профессионализм и ответственность перевешивали соблазн похоти и страсти.       — Пока одни обещания, Ангелина Юрьевна. — сильнее сжимая талию ведьмы, что ремнём широким стянута, и улыбаясь хитро, как лиса самая настоящая, Вера то и дело руками ниже скользила, стараясь подвести их обеих к более решительным действиям.       — У тебя паспорт с собой?       — Да, а что? — сбитая с толку данным вопросом, отпрянула немного, заглядывая в затуманенные серой поволокой болотные глаза. — Хочешь проверить, есть ли мне восемнадцать для подобных действий?       — Думаю, той, у кого есть пятнадцатилетний внук, восемнадцать точно имеется... — парировала колдовка, замечая, как ведущая глаза закатывает да губу закусывает. — Я хочу, чтобы ты со мной в Питер поехала.

***

      На удивление колдовки, что привыкла ездить в «Сапсанах» с полной посадкой, в вагоне было пустовато. Больше половины мест были свободны, а уж в конце сего и подавно. Они с Верочкой сидели на последнем правом ряду по ходу движения. Впереди несколько пустых рядов, в салоне полумрак, а между ними только общий подлокотник.       Сотникова всеми силами старалась сдерживаться. Журнал «РЖД» слегка подрагивал в руках, даже при их нахождении на небольшом откидном столике.       А Ангелина держаться уже совсем не может. Верочка и так её возбуждает постоянно, изводит красотой своей жгучей, нежностью почти невинной, что все эти недели без возможности почувствовать её походили на пытку. Сейчас же Сотникова в слабоосвещённом вагоне поезда, в корсете, что так бюст её выгодно подчёркивает да ключицы с плечами покатыми открывает, очках в тоненькой оправе, прикусанной нижней губой и подрагивающими руками — соблазнительная мечта, что сидит в сантиметрах от колдовки. И та на шалость решается.       Верочка у окна сидит, что совершенно на руку Изосимовой. Пальцы, что с силой подлокотник до этого сжимали, медленно на коленку к рыжей бестии ложатся, чашечку медленно обводят. Вера на это реагирует остро, то ли от испуга, то ли от изнемогающего желания, что последние несколько часов низ живота скручивает. Дёргается всем телом, взгляд быстрый на Изосимову переводит, но не говорит ничего, вновь на журнал отвлекаясь. А колдовка плавится моментально: взгляд возбуждённый из-под ресниц пушистых, очки чуть вниз съехали, щёчки румянцем покрылись, а дыхание сбилось, заставляя и без того виднеющуюся ложбинку меж грудей становиться выразительнее. Пальчики с чёрным маникюром выше скользят. Нежно подушечками по ткани проводит, что так изгибы манящие обтягивает. Вера бёдра сильнее сжимает, коленки соединяя. Но для «бабоньки» это не преграда, она выше поднимается, пальчиками бедро сжимает, поглаживает, на середине пока останавливаясь да рваный вздох с Верочкиных уст сорвавшийся улавливает. Ухмылка сама на устах ведьмы появляется, хищная, возбуждённая, соблазнительная. А рука движение продолжает упорно, стараясь меж сжатых ног продвигаться к эпицентру удовольствия, где Вера пульсацию невыносимую чувствует. Ангелина уже не сопротивляется собственному влечению и к шее Сотниковой льнёт, влажные поцелуи на той оставляя, языком венку набухшую очерчивает, а ребром ладони, наконец, в скрытую одеждой, но не скрывающую жара той, промежность упирается, несильно надавливая. И Вера тихий, подрагивающий стон не сдерживает, на ушко своей мучительнице его выдыхает да бёдрами навстречу руке поддаётся, чуть вверх их вскидывая. Журнал из рук выпускает, давая ему на столик железный упасть, и руками в край его впивается, стараясь возбуждения градус сбавить.       Изосимова рукой вверх-вниз проводит, всего на пару сантиметров сдвинуть ладонь получается, но Верочке и этого хватает, чтобы огонь, что колдовка одной фразой ещё на съёмках внутри разожгла, воспламенился с новой силой, вызывая лёгкую дрожь во всём теле и взмахи бёдрами, что синхронизировались с движениями ведьмы. Левой рукой колдовка очки с возлюбленной снимает, что вот-вот с кончика аккуратного носа слетели бы, да на столик укладывает, нежные пальчики Веры с железной поверхности убирая. Ладошки прохладные к себе тянет, желая их на теле своём изголодавшемся почувствовать, и Вера срывается. Ладони по телу колдовки бродят, верхние пуговицы на рубашке расстёгивают, и правая рука, наконец, грудь мягкую в лифе кружевном оглаживает восхищённо, а после и сжимает страстно, по уже вставшему соску ноготочком проводит невзначай, да губами губы Ангелины находит. Поцелуй выходит мокрым, языки сплетаются, как в бою меж страстью и нежностью.       Выявить победительницу в данной схватке не получается — объявляют скорую остановку в Твери, и Вера, как ошпаренная, от Ангелины отрывается, старается дыхание выровнять и к окну отворачивается, пунцовые щёки пряча. А Изосимова лишь фыркает на остановку столь не вовремя объявленную, а через пару минут и вовсе про себя весь мат великого и могучего русского языка использует для описания тех, кто места соседние выкупил. Руку, что всё это время так и оставалась меж бёдер округлых, достаёт с неудовольствием, что на лице так и читается, на что Верочка к ушку, что волосами чёрными скрыто, приближается, да шепчет нежно:       — Ты сама виновата, что решила всё-таки в Питер поехать… Так что терпи, любимая. — Ехидная улыбка на губах актрисы появляется, но пропадает моментально, как только она в глаза ведьмы заглядывает. Бездонные тёмно-зелёные очи в карие впиваются, такие чарующие, страстные, влекущие и безумно возбуждённые. Ангелина и сама уже сотню раз пожалела, что решила Верочку к себе, в Петербург, увести. Пока в такси ехали, всю дорогу, без преувеличения, хотела таксисту иной адрес назвать да поскорее в квартире, пахнущей персиками, вновь оказаться, да Верочку искусить на грех сладострастны. Но увы.       Оставшиеся три часа до северной столицы обе старались отвлечься друг от друга всеми силами, но уже через час после остановки в Твери Ангелина новую попытку соблазнения предприняла, но была быстро прервана уже изнемогающей от желания Сотниковой:       — Если ты сейчас же не прекратишь, то я уйду в туалет и справлюсь самостоятельно… — Вновь горячее дыхание на шее ощущая и руки, что талию сжимают. — Я не шучу, Ангелин…       — Угрожаешь мне, Вера Михайловна? — Нехотя отстраняясь от ведущей, руки с тела её не убирая, в глаза заглядывая.       — Предупреждаю, Ангелина Юрьевна.

***

      Наконец, по салону разносится: «Через пять минут наш поезд прибудет в город-герой Санкт-Петербург», заставляя многих подняться со своих мест, но ведущая с колдовкой последние десять минут пути, итак, стояли у заблокированных во время движения дверей вагона, желая быстрее других оказаться на перроне, а после и в машине Изосимовой, что стояла недалеко от вокзала.       Пять минут до машины были пыткой. Женщины почти бежали, стараясь как можно быстрее остаться наедине. Ангелина в это время прикидывала план их поездки и надеялась, что вечно бодрствующий Петербург сжалиться и машин по пути к дому будет минимум.       — Сколько нам ехать до тебя?       — Минут двадцать.       — Боже… — Недовольный стон прокатился по салону авто.       Выруливая на Невский проспект, Ангелина заметила поведение Веры. В салоне не было жарко, даже слегка прохладно из-за работающего на минимальной скорости кондиционера, но Сотникова кожанку сняла, на колени себе укладывая, оставаясь в брюках и корсете, верх которого весь выпуск терроризировала как саму актрису, так и колдовку, так и норовя сползти ниже, сильнее оголяя верх груди. Ангелина пару раз порывалась самостоятельно подтянуть сползшую деталь гардероба, но понимая, как это будет расценено, отступала. Сама же Вера мечтала избавиться от корсета с того момента, как его затянули на её спине. Косточки впивались в тело, неприятно сдавливали, мешая дышать, сидеть и производить любые движения туловищем в целом. Перешнуровать вещь не было возможности, то время поджимало, то все были заняты, то Ангелина появлялась на горизонте и Верочку уже ничего кроме неё не волновало. Поэтому даже по окончании съёмок ведущая уехала в корсете, вспомнив о всех его минусах только в салоне электропоезда, чувствуя, как участившееся от возбуждения дыхание препятствовалось корсетом, как давление его на всё тело смешивалось с тугим комком возбуждения внизу живота. Но все его минусы перекрывались жирным плюсом — Ангелина пожирала Веру глазами сегодня с удвоенной силой.              Пять минут езды прошли в тишине, но на очередной, особо сильной кочке Вера не выдержала. Сдавленный, но протяжный стон повис в сжатом воздухе автомобиля. Руки на руле чуть дрогнули, но не машина. Ангелина сжала челюсть до боли, стараясь не переводить взгляд на раскрасневшуюся Верочку.       

***

      В лифте сорвались обе. Целовали друг друга на протяжении всего пути на восьмой этаж. Колдовка ведущую к стенке прижала, одну ладонь в волосы вплела, вторую — на талию опустила, сжимая и без того скованные корсетом места. А Верочка сама Ангелину к себе ближе притягивает, шею её обхватывает да ноготками выше, по затылку проводит. Минута их движения вверх заканчивается быстрее, чем кислород в сдавленных лёгких ведущей, поэтому ещё какое-то время лифт стоит на месте, ожидая, когда же столь поздние гостьи из него выйдут.       Первой отрывается Вера, у которой уже голова кружится и ноги подкашиваются. Она на сантиметры от губ Изосимовой отдаляется, дышит шумно, стараясь хоть немного воздуха набрать, дабы отдышаться, но тщетно. Тогда Ангелина отстраняется, руки с желанного тела убирая, да на кнопку раскрытия створок нажимает и тут же возлюбленную за запястье хватает, из кабины душной выводя. Три шага, два поворота ключа, одно нажатие на ручку двери.       Темнота квартиры не мешает им, а скорее наоборот. Они не видят, но чувствуют друг друга сейчас сильнее, чем когда-либо. Руки на телах блуждают, не в силах оторваться даже чтобы разуться. Первые минуты они так и стоят в коридоре, сминая любимые губы и тела. И в этот раз уже Ангелина проявляет силу воли, выпуская Верочку из плена рук своих.       — Нам надо немного сбавить обороты, душа моя...       — В смысле? Зачем? — совершенно растерянная Вера вновь к колдовке руки тянет, на что та их мягко с тела снимает, в ладонях, чуть дрожащих, удерживая.       — Раздеться надо, да открыться друг другу. Я нам ванну наберу...              Вера на это даже сказать ничего не может. Кожанка быстро на плечиках оказывается, а туфли на обувнице.       Сама ведьма так же быстро раздевается, Верочкин и свой верх в шкаф убирает и даже лодочки на место не ставит. А ведущая исправляет оплошность данную. Ангелина уже в ванной, рукава рубашки по локоть закатаны, руки мокрые и в пене. Она и сама не знала, почему так нервничать начала и оттого руки намывать, но это действо успокоение приносила небольшое. Но сильнее с нервами справляться помогал аромат персика, что в ванной появился от вошедшей в неё. Через зеркало колдовка на ведущую смотрит, да собственному счастью до сих пор не верит.              А Вера сзади подходит и за талию к себе ведьму прижимает, в смоль волос носом зарывается, а руки, в замок сцепленные, на животе оставляет. На место страсти приходит нежная скованность и неуверенность. Причём у обеих. И как побороть это не знают. Но у хозяйки сия жилища план уже имеется. Она в объятиях нежных оборачивается, совсем близко к Сотниковой оказывается и в губы той шепчет:       — Я люблю тебя, ладушка моя… свет очей моих… — прядки рыжих волос за ушко правое убирает и руку на затылке оставляет, массирует кожу, что весь съёмочный день была тугой причёской стянута.       Вера от слов и действий Изосимовой плавится, глаза прикрывает, млеет от каждого касания и смущается от каждой фразы, с уст колдовки срывающейся.       — И я тебя люблю… — только успевает актриса ответное признание произнести, как губы колдовки на её оказываются, на этот раз в нежном, тягучем поцелуе. Сейчас страсть, неожиданно утихшая между дамами, начала понемногу возвращаться на круги своя, хоть и не в полной мере.

***

      Полумрак ванной комнаты, освещающейся лишь свечами ароматическими да подсветкой зеркала приглушённой, создавал крайне располагающей атмосферой. Пены в ванной было немного, а когда кран был закрыт, так и совсем убывать начала, оголяя тела, что распалённые водой горячей лежат близко совсем. Верочка сразу задышала шумно, от чего груди ещё сильнее из-под оставшейся пены виднеться начали. Ладони её быстро на полушариях оказались, наготу прикрывая, а колени, что и так сведены были, ещё сильнее сжались. Но когда ведущая попыталась ногу на ногу закинуть, Ангелина стерпеть не смогла. Ладонь правая, что до этого на бортике лежала, на коленку выступающую легла, останавливая, прижимая к эмалированной поверхности.              — Не стесняйся меня, душа моя…              Сотникова тушуется мгновенно, голову вниз опускает, к груди подбородок прижимает, надеясь, что ведьме не так сильно её раскрасневшиеся щёки видны. Губу от смущения закусывает, понимая, что броня сдержанности перед Ангелиной сыпется моментально, что вся напускная уверенность испаряется, обнажая душу голую, израненную. Чужими словами, мнениями, вопросами, взглядами.       — Ты для меня — божество, я надышаться тобой не могу, не закрывайся от меня, люба моя, прошу тебя… — Ангелина шепчет это совсем тихо, на ушко даме сердца своего, надеясь уверить её в красоте собственной. Чувствовала всегда, что Верочка не так проста, как на первый взгляд кажется, и что смелость её, раскованность, уверенность — не честны, не части самой Веры, а лишь образ, маска, за которой женщина скрывается. Впрочем, и Ангелина не брезговала «казаться, а не быть» — холодной, отстранённой и не тактильной.       — Я хочу знать тебя, свою Верочку, нежную, ласковую и безумно красивую, смущённую, но не стеснительную, не закрытую. Со мной ты не Вера Сотникова, со мной ты Верочка, душа моя и свет моих очей…       И Вера голову поворачивает, взглядом своим встречаясь с колдовкой, и то, что видит в нём: восхищение, желание, безопасность, заботу, любовь — даёт смелости окончательно расслабиться да на грудь «бабоньки» откинуться, давая ей возможность насмотреться. А та не может. Как заворожённая на возлюбленную смотрит, и даже моргать невыносимо становится. Хочется замереть в этом моменте, чтобы он никогда не заканчивался, но колдовка также понимала, что это только начало, что Вера только-только открылась, только доверилась и захотела.       Ангелина ладонью раскрытой по бедру ведёт, мурашки замечая, ближе к зоне интимной скользит и замирает, так и не дойдя до намеченной цели. Левую руку также с бортика убирает, на грудь полную укладывая, мягкость под пальцами ощущая. Верочка в руках плавится, кажется, что ещё пара касаний, и она с водой сольётся. Несколько движений одними подушечками по ареоле соска, и Ангелина вновь убеждается в сверхчувствительности своей Верочки — розовый, возбуждённый сосочек возвышается над полушарием, от касаний к которому Вера вздрагивает, бёдрами вверх дёргает, отчего ладошка там находящаяся смещается, чуть клитора уже набухшего касается. Стон разлился по ванной нежным мгновением.       Ангелина уже влажные поцелуи на шее оставляет, не заботясь об отметинах, что Верочка утром на теле своём наблюдать будет. Наслаждается ею. Запахом, мягкостью, красотой неотразимой. Ладонь правая, уже не стесняясь, на лобке оказывается, чуть надавливая, дабы ощущения усилить, и указательным пальцем клитор безошибочно находит, медленными круговыми движениями по нему водит, робкие стоны Верочкины улавливая. Другой же ладонью от груди к животику переходит, нежно оглаживая, с неудовольствием отмечая, как богиня её личная втянуть его пытается. Ладонью вновь к груди ведёт, в этот раз сжимая её не сильно, но ощутимо, нажим указательного пальца руки иной усиливает, ускоряет. А Верочка уже стонет открыто, бёдрами в такт движениям подаваясь, за бортик белоснежный хватаясь, почти дугой на ведьме выгибаясь. Но колдовке мало. Она хочет руки актрисы на себе ощущать, потому на секунду руки свои от тела желанного отнимает, да ладони Верины на колени себе перекладывает.       — Хочу, чтобы и ты телом моим владела, душа моя…              Верочка пальцы на коленях сжимает, ногтями несильно впиваясь в кожу мягкую, а после вниз руками ведёт по бёдрам, уже их сжимая, чуть царапая. Ангелина руки вновь на тело бестии своей укладывает, пальцами по зоне интимной дальше двигается, вход во влагалище подушечками поглаживает, реакции ответной ждёт, а та почти моментально приходит: Вера почти хнычет, бёдрами руке навстречу подаётся, сама насадиться пытается. А колдовка медлит, как заворожённая на любовь свою смотрит, такую нежную, чувствительную, возбуждённую до исступления, такую изнемогающую и жадную до ласк, что млеет от каждого прикосновения и ждёт новых, что Ангелина цепенеет и ни слова вымолвить не может, ни действия продолжить.       А Верочкой, от столь быстрой смены настроения ведьмы, страх вновь овладевает. Руки, что на бёдрах той лежали, на тело собственное ложатся, прикрыть наготу пытаются. Мысли нервные, скованные голову ведущей за секунды промедления заполняют, но колдовка чувствует вновь исходящие от любимой волны стеснения и энергии гнетущей, оплошность собственную исправляет.       — Душа моя, я залюбовалась тобой, прости… — влажные поцелуи от ушка самого к виску идут, а рука левая тем временем, что на груди лежала, обнимает Верочку нежно, под её же руками, поперёк груди, а средний палец правой уже вовсю у входа кружит, большим клитор массируя, стараясь любимую вновь из тисков неуверенности вырвать. Она докажет и покажет Вере, как же она красива, сексуальна, а главное, любима.       — Ангелин… я не могу уже, — шёпот тихий совсем в потолок куда-то.       Большего колдовке и не нужно было, чтобы понять: Верочка у черты, её только за край кинуть нужно. И медленно толкается, вводя фалангу первую, тесноту внутреннюю ощущая, но протестов со стороны возлюбленной не получая, продолжает, замирая, когда полностью входит. Вера задыхается от нежности и страсти, полную грудь воздуха набрать пытается, дышит шумно и прерывисто, голову колдовке на плечо откидывая, волосами той шею щекоча.       Изосимова медлит, ощущая, как мышцы внутренние усиленно сжимаются и подрагивают вокруг неё. Сама стонет чуть слышно, когда Верочка бёдрами двигать начинает, воду в ванной раскачивая да стараясь трение внутри создать. И Ангелина без слов понимает всё. Медленные плавные толчки, круговые поглаживания клитора и поцелуи куда только может дотянуться.       Через пару минут этого актрисе уже не хватает, но и сказать об этом колдовке духа не хватает, но та и так всё понимает, улавливая малейшие изменения в возлюбленной. Она выходит из Верочки, губами ловя недовольный стон, и одним движением входит уже двумя пальчиками, чем срывает противоположный по значению стон. Протяжный, глубокий, громкий.       В ванной становится совсем душно. Дышать, казалось, уже нечем, но они не могли насытиться друг другом. Движения пальцев внутри то ускорялись, то замедлялись, даруя ведущей целую гамму эмоций и ощущений. Они целовались жадно, покусывая губы друг друга, стонали в губы, и Веру накрыл оргазм, от взгляда в серые омуты, что будто туманом заволокло, и от зелёных искорок ничего и не осталось. Её тело мелко дрожало, бёдра вскидывались вверх в бесконтрольном спазме, груди вздымались от глубокого дыхания, губы были припухшими и раскрытыми, стараясь вдохнуть как можно больше кислорода, а глаза прикрыты от удовольствия. Ангелина от такого зрелища чуть сама не кончила, но выдержка была сильнее. Пока Верочка приходила в себя, Ангелина мягко выскользнула из неё, складывая ладони на её животе. Уткнувшись носом ей в шею, покрывая мелкими поцелуями область сонной артерии, где чувствовался учащённый пульс.              — Ты так прекрасна, славница моя… Свет очей моих… — Ангелина словно в бреду шептала Сотниковой признания в любви и рассыпалась в комплиментах. Ей так хочется, чтобы Верочка откровенной с ней была и не только в плане близости телесной, чтобы чувствовала себя спокойно и любима, чтобы воспринимала себя так, как Ангелина её, чтобы не стеснялась и не скрывалась под натиском глаз, пожирающих любовно и возбуждённо. А Верочка рдеет вся, вновь страх от открытости своей по коже пробегает, меньше, чем раньше, но сердце колдовки это разбивает.       — Котёнок ты мой маленький…       Вера хмыкает на это, в глаза колдовки заглядывая, а там уже не страсти пелена, а нежности, влюблённости и чего-то большего. Обещание вечности.       — Помыться пора да вылезать, а то и вода остыла, и открылись мы друг другу… — мягкая, чуть насмешливая ухмылка на устах ведьмы появляется, и губы ко лбу ведущей прикасаются мельком, пяткой на слив нажимая, дабы вода сливаться начала.       Уже стоя в ванной, смывая пену друг с друга, Ангелина взгляд Верочки вновь на себе ловит, и нет там уже стеснению места, лишь вожделение за края медовые выходит от зрачков расширенных. Руки, что тело колдовки поглаживали, пока та под тропическим душем стояла, осмелели, наконец, и не только спину с животом оглаживают. Вверх ладони двинулись, груди мягкие сжимая, срывая у обеих с уст вздохи резкие. Обе возбуждение стихшее с новой силой ощущают, а колдовка и подавно.

***

      Спальня встретила тьмой кромешной. Блэкаут шторы были закрыты, не позволяя лунному свету проникать внутрь небольшой комнаты. В ней не было ничего лишнего: кровать, прикроватные тумбочки с настенными светильниками над ними, комод, шкаф-купе и ковёр, что своим ворсом мягко щекотал ноги.       Обе мешкали. Ангелина, чтобы свет в комнатушку впустить, к окну подходит, медленно по ковру босыми ногами ступая. Только отодвинув немного одну из портьер, чувствует на плече своём пальцы тёплые, оборачивается и млеет. В полоске лунного света стояла обнажённая Верочка. Исподлобья смотрит смущённо, руки за спину убирает, дабы соблазна тело прикрыть не было. А Ангелина смотрит восхищённо, улыбается мягко и руки к любимой своей тянет.       Сотникова, осмелев окончательно, сама к «бабоньке» тянется, руки на живот мягкий укладывает да вверх по ворсу полотенца белого ведёт, по груди проходит и, наконец, кончик ткани выправляет, на комод ненужную вещицу откидывая. Шумный выдох актрисы и её взгляд, что по фигуре колдовки скользит во всю, насмотреться не может. Губа закушена в привычной, но столь с ума сводящей Ангелину манере, что та первая навстречу подаётся, за талию любимую притягивает, в волосы руку вплетает и целует жадно. Языки сплетаются, влажные звуки поцелуя от стен отражаются, кажется, оглушая женщин. Обе уже рук не контролируют, по телам беспорядочно водят, насытиться друг другом не могут. И никогда не смогут.              Кровать мягко продавливается под весом их тел. Простыни холодят разгорячённые тела, мурашки, что и так по коже бегают, усиливаются. Ангелина ноги Верины разводит, меж них оказываясь. Губы вновь встречаются, руки уже избирательнее, тянутся к округлым грудям, но у Сотниковой иные планы. Правая рука по бедру ведьмы вверх скользит, возбуждённую промежность находит и ладонью к ней прижимается, жар исходящий чувствует и самыми кончиками пальцев влагу сочащуюся. Ангелина от неожиданности вдыхает рвано, на колени сильнее присаживаясь, нажим почувствовать хочет. А Верочка улыбается хищно, сразу в колдовку двумя пальчиками с аккуратным красным маникюром проникает, наблюдая, как у той губы приоткрываются, стон с них почти отчаянный срывается, как дыхание глубже и чаще становятся, как бёдра навстречу руке опускаются, а глаза прикрываются. Руками за талию бестии рыжей держится. Голова вниз опушена, волосами чёрными лицо скрывает, эмоции, рассмотреть которые было практически невозможно и до этого жеста, стали совсем скрыты от глаз ведущей. Ангелина в себя через пару мгновений приходит и сама уже к зоне интимной правой ладонью ведёт, без промедлений и препятствий входя в возлюбленную.       На первый совместный толчок стон одновременный разносится. Друг к другу ближе двигаются, Ангелина колени свои разведённые под Верочкины кладёт, что расставлены широко. Бёдра их соприкасаются мягко, сильнее, когда колдовка к ведущей наклоняется, целует в губы жадно, будто напиться и насытиться ею пытается, но не выходит совершенно. Вере уже дышать трудно, от чего она голову в сторону поворачивает, стараясь отдышаться немного, но этого ей ведьма позволить не может, очередным стоном разливаясь от поцелуев мягких на груди и руки, что талию посильнее сжала. Вера же пример с возлюбленной брать пытается и наконец к манящим грудям тянется, мягко сжимает и громкий стон с уст колдовки срывает, чувствуя, как пальцы сильнее мышцами обхватываются.       — Какая ты у меня чувствительная, Ангелина Юрьевна… — губу закусывая, продолжая грудь оглаживать, на словах своих сосок возбуждённый задевая, очередной вскрик получая.       — Кто бы говорил, Вера Михайловна. — Ангелина старается говорить чётче, но выходит скверно, она и вправду чувствительна, а с Верой и подавно. Сама же грудь Сотниковой зацеловывает, к шее переходит, чувствует, как актриса руку от груди отнимает, да к губам прижимает, сдержать стон, больше на крик похожий, старается.       — Не надо, душа моя… — ладонь её от губ отрывает, да запястье целует и себе на шею укладывает, хватку слабую ощущая.       В глаза друг другу смотрят, не отрываясь, и вновь в поцелуе сливаются, движения ускоряя, обе уже испариной покрылись, пряди длинные к телам прилипают, губы припухли, а комната наполнилась запахом секса и влажными звуками.       Верочка уже давно сдерживаться не может и сильнее бёдрами подаётся, в поцелуй стонет, почти хныча, возбуждение уже через край льётся, а разрядка никак не настигнет. Ангелина чувствует явственно, как хватка на шее и изнутри усилилась, как льнёт к ней любимая, да сама ускориться пытается, большим пальцем по клитору водит круговыми движениями, стараясь за край Сотникову кинуть, чувствуя, что и сама к разрядке приближается.       — Душа моя… — всё, что успевает колдовка сказать перед тем, как волну экстаза почувствовать. Всем телом содрогается, дрожит мелко, чувствует, как и Верочку этой волной сносит, бёдра сильнее сводит, к талии колдовки коленями прижимается. Обе отдышаться пытаются, а Ангелина немного вниз сползает, к Вере на грудь головой ложится, вновь толчки в себе ощущает, уверенные, резкие, быстрые. Второй ладонью ведущая по спине ведьмы проводит, слегка ноготками царапает, красные полосы оставляя.       — Верочка! — вскрик на всю комнату разносится, и колдовка на груди бестии своей извивается, вновь оргазм испытывая.       В тишине спальни слышится только два ровных дыхания, и Вера любопытство своё утихомирить пытается.       — Что тебя беспокоит, душа моя? — перебирая рыжие пряди лежащей на её плече Верочки, что никак уснуть не могла.       — Почему ты думаешь, что меня что-то беспокоит? — совсем тихий ответ куда-то в сгиб шеи.       — Потому что мысли у тебя не на месте. Не успокоятся никак, а значит, есть что-то, что тебя беспокоит. — проведя по плечику покатому ничем кроме волос не скрытом, скидывая их и продолжая бережно круги по коже выводить.       — Почему «душа моя»? Почему именно это обращение?       — Я в плену твоём… — чуть помедлив, подбирая слова подходящие, продолжила: — Как увидела тебя, сразу поняла, что пропала. Будто душу забрали, и только ты теперь на её месте. Все думы о тебе, все взгляды на тебя, все сны с тобой. Я, грешным делом, думала, что приворожила ты меня, ладушка. — усмехнувшись слегка: — Но осознала вовремя, что сама к тебе тянусь, что влюбилась беспамятно, что ты не вместо души, а в ней. Целиком и полностью её занимаешь… Я не намеренно называть тебя так начала… Это непроизвольно получалось, с уст слетало быстрее, чем я подумать могла. А потом уже и остановиться была не в силах, особенно твою реакцию на данное обращение завидев, да знаки внимания ответные.       Ангелина хотела ещё многое сказать, но тихое сопение Верочкино на плече своём заслышав, обернулась на неё и в улыбке расплылась нежной. Разомлела Вера окончательно, успокоила любопытство и интерес утихомирила, и под голоса звучание колдовки своей в безмятежный сон окунулась.       Ангелина же любовалась ладушкой своей. Перебирая в руках пряди её огненные, нашёптывая ей ласковые словечки. А после прижала её посильнее, в одеяло мягкое укутала, да в макушку мягкую уткнулась.       Засыпали обе в полной гармонии: с собой, друг другом и мыслями своими.