Тайна белых простыней

Комната Хуа Чэна в заставе Пусяо всегда была его личной крепостью. Здесь пахло старым деревом, воском и им — запахом стали, пепла и чего-то неуловимо дикого. Се Лянь стоял на пороге, чувствуя, как учащенно бьется его собственное, давно замершее сердце. Он пришел с вопросом о новых следах злого духа, но слова застряли в горле, едва он увидел Сан-Лана. Тот сидел на краю широкого ложа, сняв свой привычный черный кафтан, оставаясь лишь в темных штанах и распахнутой на груди рубашке. Серебряные застежки мерцали при свете единственной лампы, а сам свет играл на рельефе мышц его живота, на извилистых линиях шрамов — немых свидетельств восьмисот лет тоски. Он чистил свой клинок, но взгляд его был прикован к Се Ляню. Гладкий, холодный, полный невысказанного голода. — Гэгэ, — голос Хуа Чэна был низким, чуть хриплым, как шелест шелкового платья по полу. — Ты замерз? Твои руки… они дрожат. Се Лянь не осознавал этого. Он лишь смотрел, как Сан-Лан откладывает в сторону клинок и медленно, с кошачьей грацией, поднимается. Шаг. Другой. Пространство между ними растаяло. — Я… я пришел поговорить о… — начал Се Лянь, но его спина уже уперлась в резную дверь, которую Хуа Чэн бесшумно закрыл ладонью прямо над его плечом. — Потом, — прошептал Хуа Чэн, склоняясь так близко, что его дыхание, теплое и влажное, коснулось губ Се Ляня. — Все может подождать. Кроме этого. Его пальцы, сильные и ловкие, скользнули по линии челюсти Се Ляня, заставив того сдержанно вздохнуть. Восемьсот лет он не знал прикосновений, не знал этой боли-наслаждения от простого касания. Каждый нерв будто просыпался от долгого сна, крича и ликуя. — Сан-Лан… — имя сорвалось с его губ стоном, когда губы Хуа Чэна наконец нашли его. Это был не поцелуй. Это было завоевание. Медленное, безжалостное и бесконечно нежное. Губы Хуа Чэна были жаркими, он пил из Се Ляня все: его стыдливую неуверенность, его тихую покорность, его ответное, робкое желание. Язык скользнул внутрь, влажный и настойчивый, и Се Лянь почувствовал, как подкашиваются ноги. Он ухватился за распахнутую рубашку Хуа Чэна, чувствуя под пальцами горячую, твердую кожу, биение безумного сердца. Хуа Чэн оторвался, его единственный глаз пылал темным огнем. Он не говорил, его действия были его речью. Он снял с Се Ляня белый верхний халат, затем следующий слой, обнажая бледную, почти сияющую кожу, которую века скрывали от чужих взглядов. Каждое прикосновение его пальцев оставляло невидимый след, заставляя Се Ляня вздрагивать. — Я так долго ждал, — хрипло прошептал Хуа Чэн, прижимаясь губами к шее Се Ляня, к ключице, оставляя по пути влажные, горячие поцелуи. — Так долго мечтал… Видеть тебя таким. Слышать твое дыхание. Чувствовать вкус твоей кожи. Он опустился на колени, и Се Лянь вскрикнул от неожиданности, когда его поясница оказалась в крепких объятиях, а губы Сан-Лана прижались к плоскому животу. Его язык выписывал пламенные узоры, скользя все ниже, к краю штанов. Се Лянь запрокинул голову, упираясь затылком в дверь. Мир сузился до этого темного помещения, до запаха любимого человека, до невыносимого, сладкого напряжения, растущего внизу живота. — Пожалуйста… — не самопроизвольно вырвалось у него. Он не знал, о чем просит — остановиться или продолжить. Хуа Чэн, кажется, понял и то, и другое. Он поднялся и, не отрывая взгляда, повел своего бога, своего принца, свою единственную любовь к ложу. Се Лянь пал на шелковые простыни, а Хуа Чэн последовал за ним, навис над ним, заслоняя собой весь мир. Его длинные черные волосы смешались с серебряными прядями Се Ляня на подушке. — Никто не увидит, — прошептал Хуа Чэн, словно читая его смущение. — Никто не услышит. Только я. Всегда только я. Его рука скользнула между их тел, ладонь обхватила возбуждение Се Ляня через тонкую ткань штанов. Се Лянь застонал, выгибаясь от этого прикосновения, такого уверенного, такого владеющего им. Он был богом, но в эту секунду он был просто человеком, тонущим в ощущениях, которые дарил ему его самый верный последователь. Одежда мешала, была лишней преградой. Хуа Чэн, не сводя с него пламенного взгляда, одним плавным движением освободил его от последней одежды. Воздух коснулся обнаженной кожи, и Се Лянь почувствовал себя беззащитным, открытым. Но в глазах Хуа Чэна он видел не похоть, а благоговение. Поклонение. — Ты так прекрасен, — выдохнул Хуа Чэн, и его собственное тело наконец освободилось от оков ткани. Кожа к коже. Жар к жару. Их тела слились в древнем как мир ритме. Каждое движение Хуа Чэна было молитвой, каждое прикосновение — клятвой. Он входил в него медленно, давая привыкнуть, заполняя собой не только тело, но и все его существо. Боль смешалась с наслаждением, и Се Лянь обвил его руками и ногами, впиваясь в мощную спину, принимая его всего. Шепот Хуа Чэна у его уха был полон любви и страсти, обещаний на восемьсот лет вперед. Комната наполнилась прерывистым дыханием, глухими стонами, шепотом кожи о кожу, сладким, влажным звуком их соединения. Они достигли пика вместе, как и было суждено, крики имен растворялись в поцелуях. Мир рухнул и собрался заново, состоящий только из них двоих. Позже, лежа в спутанных простынях, прислушиваясь к выравнивающемуся дыханию Хуа Чэна, Се Лянь прижался лбом к его плечу. Его божественное тело помнило каждый поцелуй, каждую ласку. Он больше не был заточением. Это было возвращение домой. В объятия своего самого преданного грешника.