Системный сбой

— Ты боишься, mijo? Мама держала меня за руку, ведя по коридорам клиники. Для больницы это место было… негостеприимным. Стены были холодного белого цвета, напоминавшего мне внутренности морозильника — ту штуку под названием «снег», которой у нас в Найт-Сити никогда не бывало. Хоть и было не так уж холодно, я всё равно дрожал, но, вероятно, это было больше связано с медсёстрами с мёртвыми глазами и надменными врачами, которые ходили вокруг, не обращая внимания на ряды больных и раненых, сидящих на стульях. Стены были белыми, но белый кафельный пол, особенно возле сидячих мест, был измазан красным, и в воздухе стоял густой запах, похожий на запах монет. Люди умирали прямо передо мной. — Нет, — ответил я. — Не боюсь, — сказал я. — Зачем мы снова здесь? — спросил я, не желая додумывать это сам. Должно быть, она мне когда-то говорила, но я не мог вспомнить. Может, если бы я постарался, то вспомнил бы, но я был слишком занят тем, чтобы не стошнило. — Мы пришли подогнать твой нейрочип и сделать прививки. Точно. Это была правда. Мне уже исполнилось десять, а это означало, что пришло время вживить ростовой нейрочип, предназначенный для адаптации к изменениям в размерах тела, которые происходят в период полового созревания. Без него мой череп деформировался бы, разрастаясь вокруг слишком маленького кибер-импланта. Если подумать, я был уже почти достаточно взрослым для кибероптических роговичных имплантов. Тогда я смог бы звонить без использования динозавро-фона. Ха, вот это было бы шикарно. Не мог дождаться. Вместо того чтобы сидеть рядом со всеми больными, мама завела меня в кабинет, где ждал врач. — Я Глория Мартинес, здесь с Дэвидом Мартинесом… — начала она без предисловий, но её прервал врач, подняв свою серебряную руку, чтобы остановить её. После короткой паузы он заговорил. — Вы пришли на тринадцать секунд раньше. Теперь начнём. Так что там у вас? — Установка нейрочипа и укол, — сказала она. — Моя секретарша упоминала… экспериментальное лечение, — сказал он. — Вы не рассматривали… — Нет, — сказала мама. — Вы уверены? Оплата составляет сто… — Нет, — сказала мама с натянутой улыбкой. — Я не давала своего согласия, и поэтому вы не можете проводить это экспериментальное лечение. Мы друг друга поняли, доктор? Врач, казалось, закатил глаза. Плохой человек, тут же решил я. Мама говорила мне никогда не доверять таким типам, которые давят и злятся, когда им отказывают, особенно если они из корпоратов. Этот не был корпоратом, но всё равно производил такое впечатление. И теперь я должен был доверить своё здоровье этому человеку. — Мам, — пробормотал я. — Позволь доктору осмотреть тебя, — сказала мама. — Не волнуйся, я буду здесь и буду наблюдать. Я прошёл и сел на стул. Мужчина ввёл мне местный анестетик в затылок, и я начал ощущать безошибочное чувство разреза. Это было странно, но… в хорошем смысле странно. Приятно. Я, правда, не возражал. Затем я почувствовал глубокую пустоту, когда что-то произошло. Я не мог повернуть голову, чтобы увидеть, что это было, потому что её закрепили в фиксаторе именно для этого, но я подозревал, что врач извлёк мой нейрочип. Это была тонкая машинка, шире и длиннее, чем глубже, и она заменяла часть моего черепа, где могла напрямую соединяться со стволом мозга. Это должен был быть основополагающий элемент киберимплантов, к которому в будущем будут подключаться все остальные хромированные части, которые я себе установлю. Без него я никогда не смогу преодолеть свои человеческие ограничения. Именно этого я и хотел. Если я буду хорошо учиться в школе, то смогу добиться успеха в мегакорпорации, и тогда я смогу вживить себе весь хром, какой захочу, заменить все части себя, рождённые в трущобах. Тогда никто больше не сможет сказать мне ничего плохого. Нейрочип снова вернулся в мой череп, и на этот раз я почувствовал лёгкое давление, но такое, которое я узнал как правильное. Я не осознавал, насколько неправильно было ходить с кибер-имплантом не по размеру, пока его не подогнали. Это было шикарно. — Всё готово, — сказал врач. — Теперь укол. Прежде чем я успел мысленно подготовиться, врач схватил мою руку и всадил укол мне в предплечье, медленно вводя жидкость. Это тоже было странно, но не совсем больно или неправильно. Впрочем, ничего особенного. Мне стало неловко, что я вообще боялся. Ну да ладно, что сделано, то сделано. *** Бенедикт Хэтчет, больничный рипердок, был в ужасе. «Биотехника» висела у него на заднице из-за его долгов корпорации. Разве справедливо, что его уволили, но он всё равно должен был платить штраф за нарушение этого откровенно тиранического соглашения о неконкуренции, устроившись на работу в той же отрасли после пяти лет безработицы? Он потратил все свои сбережения, пережидая худшие из пунктов соглашения, только чтобы столкнуться с чушью в духе «вообще-то, нам от вас нужны не только деньги», что всегда предвещало бурю невообразимых масштабов. Например, «экспериментальное лечение». Ему просто нужно было найти сто добровольцев. Десять тысяч эдди коту под хвост за сто эдди за штуку в качестве вознаграждения за риск жизнью и здоровьем ради продвижения проприетарной науки, но, к сожалению, люди Найт-Сити не вчера родились. Все они отказались. Вот тогда ему пришлось проявить… креативность. Креативность в том смысле, что ему было просто плевать, согласны они или нет. Он вводил им экспериментальные наниты и записывал их на свой личный сервер, готовый отправить информацию об испытуемых в «Биотехнику», чтобы те могли разработать параметры своего эксперимента. Это был ненаучный и неконтролируемый способ, но они сами об этом попросили, а Бенедикт не собирался задавать вопросы, когда у него над душой стояли корпоративные ниндзя и соло, напоминая о его «долгах». Его единственным спасением было то, что взрывоопасный коктейль из нестабильных нанитов в этих шприцах всегда действовал медленно, по крайней мере, давая бедным пациентам достаточно времени, чтобы свалить домой, прежде чем они либо откинутся, либо станут киберпсихами, или что там ещё делало это «экспериментальное лечение». Бенедикт понятия не имел и спрашивать не собирался. В конце концов, «Биотехника» всё равно должна будет защитить его от юридических последствий, не потому, что он был для них важен, а потому, что прикрывая его, они прикрывали и свои задницы. Они могли бы и обнулить его, чтобы избавиться от лишних концов, но что, чёрт возьми, он мог с этим поделать? Нет. Бенедикт боролся. Он боролся так сильно, как только мог, совершал бессовестные поступки ради собственного выживания. Если он умрёт сейчас, что ж, пусть так. Он мог сделать это без сожалений. Единственным его сожалением, на самом деле, было то, что он вообще ввязался в чёрные операции мегакорпораций в области исследований и разработок все эти годы назад. Все знали, что их выходные пособия — это просто отложенное обнуление. Бенедикт считал себя выше таких последствий, но, как и всё остальное, его действия настигли его, и вот он здесь. В своём кабинете, поздно ночью, он осушил стакан дешёвого виски и нажал «отправить» в зашифрованном электронном письме «Биотехнике». В верхнем ящике его стола лежал пистолет. Он мог бы просто… сделать это сейчас, верно? Он усмехнулся. После всех мужчин, женщин и детей, которым он вколол грёбаный корпоративный сок для исследований? Не-а. Он не убил себя до того, как всё это сделал. Если он умрёт сейчас, то ради чего всё это было? Он дождётся последствий, встретит их лицом к лицу, как мужчина. Он налил себе ещё виски и тоже осушил стакан. *** Логические головоломки с бесконечными ставками проносились в моём сознании. Я решал их так быстро, как только мог, опасаясь за свою жизнь. Я знал, до глубины костей, что умру, если облажаюсь. Я чувствовал, как эта угроза постоянно подкрадывается ко мне, не давая ни минуты покоя. В пустоте моего разума мне предлагалось… упорядочить вещи. Я не мог дать название этим вещам, но их нужно было упорядочить. Но даже глагол «упорядочить» был неправильным. Иногда они просили меня (на самом деле не «просили», но я улавливал суть) находить эффективные… пути при определённых ограничениях. Иногда меня заставляли оптимизировать значения. Это была математика, так и есть. К счастью для меня, я кое-что в этом смыслил. Единственная проблема заключалась в том, что я был недостаточно быстр, чтобы не беспокоиться о том, что произойдёт, если я оступлюсь и упаду. Я словно танцевал чечётку на натянутом канате, и моя смерть в этот момент казалась неизбежной. Я проснулся со всхлипом. Смерть промелькнула в моём сознании. Ужас и смерть. Я умру. Нет, нет. Это был… это был просто сон. Теперь я был в порядке, потому что проснулся. Я скатился с кровати и пошёл в гостиную, где на диване сидела мама и смотрела телевизор. Её глаза были широко раскрыты, а рот открыт, когда она смотрела на голограмму. — …виновный всё ещё на свободе, а число погибших уже исчисляется десятками. Жертвам и тем, кто был пациентом клиники в последние двадцать четыре часа, настоятельно рекомендуется немедленно связаться с властями и обратиться за медицинской помощью, но мы подозреваем, что для них это может быть уже слишком поздно. Мама заметила меня и тут же бросилась ко мне. Она упала на колени прямо передо мной, положив руки мне на плечи, и осмотрела меня с ног до головы. — Mijo, как ты себя чувствуешь? Ты в порядке? Что-нибудь болит? Вообще ничего. Даже затылок, где мне настраивали нейрочип, болел только до тех пор, пока я не уснул. Теперь я чувствовал себя прекрасно; лучше, чем когда-либо. — Я в порядке, мам, — улыбнулся я. Несмотря на дикий ужас пробуждения, я чувствовал себя хорошо. И что бы мама всё равно с этим сделала? — Ты серьёзно, mijo? — сказала мама. — Ты должен мне сказать, Дэвид. Ты должен сказать мне, если что-то не так. Хоть что-нибудь. — А-а что будет, если что-то не так? — спросил я. — Тогда мы поедем в другую больницу, чтобы тебя проверили. — Мам, что случилось? — спросил я. — Почему ты так волнуешься? Что-то произошло? — Это… — мама опустила взгляд с грустной улыбкой. — Просто… пожалуйста… ты должен быть со мной честен, Дэвид. Скажи мне, если что-то не так. Лёд сковал мои вены, когда я увидел, как у неё наворачиваются слёзы. — Ты меня пугаешь. — Прости, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Я просто… не беспокойся об этом. Просто скажи мне, если что-то будет не так. Но что бы она сделала, если бы что-то действительно было не так? У нас не было эдди. Её никогда не было дома, а когда была, она всегда была слишком уставшей, чтобы что-то делать. Я не мог просто… рассказать ей о своём кошмаре. В конце концов, это был всего лишь кошмар. Я ведь не умру по-настоящему, правда? Мама осталась дома на весь день, чтобы присмотреть за мной, и я тоже не пошёл в школу. Следующие несколько дней мне продолжали сниться те же кошмары, приходилось выполнять ту же работу, чтобы просто… остаться в живых. Я не знал, было ли это правдой, но даже не осмеливался проверить, так ли это. Сны продолжались и продолжались. Они никогда не прекращались.