Друзья нужны, чтобы помогать

      Это стало их общей маленькой историей. Это стало их общим маленьким секретом, о котором никто, кроме тех, кого это непосредственно касалось, даже не догадывался: просто не было нужды. Это стало их общей болью, их общей радостью и, в целом, частью их самих. Это стало причиной беспрерывным потоком льющихся слез и крепких объятий посреди огромного зала бильярдной. Это стало переломным моментом для Стаса, но не стало чем-то особенным для Ромы. Это был еще один шаг в их сближении, как братьев.              В то утро Стас впервые за время работы в убойном отделе Главка опоздал на работу. Прошедший выходной вовсе не отдавался в памяти чем-то приятным, что вызывало бы улыбку. К сожалению, вспоминая этот выходной, Скрябин хотел разрыдаться, как ребенок. Он просто не знал, что ему делать, где взять такую сумму, которая была так отчаянно нужна его матери на лекарства.              Вчера утром врач выписал ей рецептурных препаратов на сумму, неподъемную для простого капитана милиции, тем более с учетом порой задерживающихся зарплат, серьезных проблем в стране с инфляцией и падением покупной способности. Казалось, выхода просто нет, казалось, что он обречён на самую жестокую из всех возможных потерь в его жизни, и Стас просто не мог с этим смириться. Было ужасно трудно осознать и принять, что, даже если он вымолит себе побольше дежурств, то все равно не заработает нужной суммы. Курс доллара мрачно напоминал ему о бедственном положении и заставлял сжимать зубы и кулаки от боли. Весь день после того, как они вернулись домой, Скрябин провел словно в тумане, пытаясь придумать хоть какое-то решение, и, снова и снова натыкаясь на тупики, он постепенно терял веру и надежду на лучшее.              Заметившие плохое настроение товарища коллеги поначалу даже оставили в покое чересчур дерганого товарища, только вот посылаемые ими время от времени беглые взгляды в его сторону больше нервировали и злили, чем успокаивали. В конце концов, когда Шилов бросил на него пятый взгляд за пятнадцать минут, он не выдержал:              – Что? – Резко вскинул голову, чтобы друг не успел снова уткнуться в бумаги, – Что ты все бросаешь в мою сторону эти взгляды?              – Мне кажется, это я должен задать тебе этот вопрос, – ледяные глаза и не собирались отступать. Наоборот, Рома только сильнее впился в него взглядом, словно изучая, выворачивая его душу наизнанку. Стало неуютно. – Подумай только, Стас. Позавчера ты нервничаешь, будто сидишь на пороховой бочке, которая в любой момент рванет, просишь выходной, который тебе дают, а сегодня ты опаздываешь и весь день словно не знаешь, куда себя деть. Ты работаешь, да, но ты не в себе словно. За последние двадцать пять минут ты не перевернул ни одного листа, хотя должен бы был уже давным-давно изучить все десять – Скрябин с удивлением опустил глаза в документы которые изучал, и, действительно, обнаружил ту же страницу, что и полчаса назад. – ты не заметил ни ухода Сереги, ни ухода шумного, как и всегда, Джексона, а меж тем, с того момента прошло уже почти два часа. – И действительно, в кабинете стояла тишина, нарушаемая только голосом друга. Этого старший тоже не заметил. – Что-то случилось Стас, что-то, что выбило тебя из колеи. Что? – изучающий теплый, но пронзающий насквозь взгляд друга и отзеркаленный односложный вопрос не оставляли ему выбора. Врать Скрябин не любил в принципе, особенно друзьям, которым мог безоговорочно доверить свою жизнь, но врать Шилову было просто невозможно, даже если очень не хотелось впутывать друга в свои проблемы.               Учитывая, насколько проницателен был его товарищ, Рома мгновенно бы распознал откровенную ложь и, несомненно, заподозрил бы Стаса в недоверии, что в дальнейшем могло бы помешать ему самому открыться. А дружбу этого во многом загадочного, неизменно удивляющего его каждый день и сильно опекающего других парня молодой человек терять очень не хотел. Рома за первые месяцы их знакомства очень прочно обосновался в его сердце. Сглотнув, Скрябин отбросил в сторону все сомнения и внутренне смирился с любой возможной реакцией. В конце концов, они же, вроде как, друзья. И, стоило только Роме прервать их зрительный контакт, заговорил:              – Вчера с матерью были у врача. Ее в последнее время сердце беспокоит все больше. – Рома, заслышав про родительницу друга, встрепенулся, вскидывая теперь уже встревоженный взгляд на Стаса, – ей препараты выписали рецептурные, зарубежные, курсовые, которые должны помочь ей продлить жизнь еще на несколько лет. Но сумма… Сумма нужного ей курса… Это слишком много для меня, для нашей профессии Ром. Я… Я просто не знаю, что теперь делать. Я боюсь, что это начало конца, Ром.              Скрябину хотелось плакать. Когда Рома смотрел не него этими скорбными льдинками, режущими его по самому сердцу, плакать хотелось вдвойне. И без того тяжелая ситуация стала казаться теперь еще хуже, когда даже у Ромки, видимо, не было идей. У того Ромки, который с самого первого дня мог изменить любой их план так, чтобы пресечь на корню максимально возможное количество жертв, который всегда, кажется знал, как поступить в самой тупиковой ситуации, когда даже у их полковников и генералов не оставалось идей. И когда он опустил глаза виновато, когда молчание затянулось гораздо дольше необходимого на то, чтобы переварить полученную информацию, Стас едва не заскулил от тяжести, легшей внезапно на его плечи. Рома же, только тогда, словно очнувшись, медленно кивнул:              – Мы что-нибудь придумаем, Стас. Все будет… – чересчур громкое «хорошо» застряло в пересохшем вдруг горле, не желая быть произнесенным, – так, как надо. – Замялся, вздохнув, – Даже если все будет наоборот. – И подняв на него снова слишком виноватые для сложившейся ситуации глаза, Шилов какое-то время изучал сгорбленную фигуру своего товарища, попавшего в такую трудную ситуацию, а Стас никак не мог понять, что он видит в этом взгляде напротив. Это была то ли вина, то ли смущение, то ли странная, гремучая смесь того и другого. В этом взгляде напротив было все и ничего, и прочитать его Стас не мог, как бы ни старался. Оставалось только слепо довериться другу и позволить ему включиться в решение проблемы, хотя Скрябин был уверен – он никогда не расплатится с Ромой за эту неоценимую, несомненно, колоссальную помощь.              –Хотелось бы верить… – в конце концов, выдыхая, заключил он, и вдруг почувствовал, что давившее и сбивавшее его с толку все это время чувство какой-то растерянности и пришибленности немного отступило, давая ему, наконец, возможность вдохнуть нормально и сосредоточиться на все еще не законченной работе. Впереди предстояло еще несколько часов рабочего дня. А о решении своей самой большой проблемы за эти два с половиной десятилетия он подумает потом.              Рома же на все сто процентов был уверен, что знает, что будет делать. Нужно было только знать сумму. В нынешнее время, не имея большого успешного бизнеса или высоких покровителей, многим было сложно жить в их родной стране. Многое в этом мире решали деньги, а когда вдруг речь заходила о, например, зарубежных препаратах, несомненно, инновационных, многие просто не могли себе этого позволить. Поэтому Шилов понимал Стаса. Хотя сам он никогда не испытывал денежных трудностей, он нередко наблюдал со стороны за другими людьми. За эти несколько месяцев он уже неоднократно незаметно подкладывал какие-то суммы Жеке, надеясь, что тот не потратит их все на водку и пытаясь помочь большому позитивному парню, который каждой такой денежной находке радовался, как маленький ребенок, время от времени «давал в долг» Сереге, никогда не требуя возвращения или чего-либо взамен, и просто старался помочь, как мог. Играя на бильярде и выигрывая такие деньги, он не мог не помогать, видя, как другим тяжело. К тому же, несмотря ни что, родители все еще высылали ему деньги каждый месяц из-за рубежа.              Поэтому, узнав о проблеме друга, он точно знал, что будет делать. Соврал, конечно, немного, когда сказал, что они придумают что-нибудь, но не мог иначе. Знал, что иначе Стас откажется. Сам же прекрасно понимал, что пришло время включить мастера, того, кем он был в узких кругах, умеющего зарабатывать на своем несравненном мастерстве, которое выработалось за многие годы постоянных игр. Когда-то это был его единственный способ заработка, когда деньги родни осточертели настолько, что хотел сепарироваться от них раз и навсегда. Тогда-то он и заработал себе имя в этом мире, научился играть так, чтобы этот уровень устраивал даже его самого страшного критика – его самого.              Нужно было только выскользнуть из кабинета под должным предлогом, всего спустя пятнадцать минут после их разговора и, набирая воды в чайник, позвонить по давно высеченному на задворках сознания номеру, чтобы попросить организовать пару игр на высокие ставки. Получив согласие, Рома вернулся обратно в кабинет, поставил чайник кипятиться и засел дальше в бумажную волокиту, которой , кажется, слишком уж много у них накопилось, всего за месяц.              Ох и как хорошо сейчас, должно быть, было Жеке, который сбежал от них в прокуратуру к Юрке по их крайнему делу. Но еще лучше должно было быть Сереге, поехавшему домой после изнуряющего суточного дежурства к маленькому Рыжему – котенку, которого соседи хотели выбросить, а он забрал к себе.              К концу рабочего дня, когда бумажная работа заметно приуменьшилась, Шилов чувствовал себя, на удивление заряженнее, чем в любой другой вечер. Предвкушение предстоящих партий отдавалось едва ощутимым покалыванием на кончиках пальцев, а принципиальная необходимость победы только подпитывала и без того заряженного на успех молодого человека. Мастер в нем стремительно набирал обороты.              Стас же, казалось, сосредоточившийся и только-только расслабившийся, позволивший себе хотя бы на эти несколько часов забыться и не думать о проблеме лекарств для горячо любимой матери, наоборот, выглядел, словно выжатый лимон. Реальность не давала покоя, стоило только вернуться в нее. Давила на плечи тяжким грузом, и даже анекдоты и насмешки в какой-то момент вернувшегося Жени скорее бесили, чем разбавляли обстановку. Жека, впрочем, довольно быстро понял, что Стас не в духе для шуток, хотя и не знал, в чем причина такого мрачного и угрюмого настроения, ведь проблемой Стас поделился только с Ромой. Хотя и бросаемые другом время от времени тоскливые и будто виноватые взоры, словно это он заразил его мать болезнями сердца, тоже не особо помогали справляться. Только ближе к вечеру Рома перестал на него поглядывать, когда и Жека оставил его в покое, и сам он старался как можно меньше думать об этом.              Когда Рома вскоре после раскладывания последних бумаг засобирался и заговорил с ним, Стаса удивило то, как мягко он вдруг заговорил. Не устало, а именно намеренно мягко:              – Ну что, поехали, подумаем, как решить вопрос с деньгами?              – Куда? – В горле мгновенно пересохло, мысли выветрились из головы, оставив после себя один лишь этот вопрос. Скрябина удивляло то, с какой легкостью Шилов, казалось, стал считать это их общей проблемой. – И… почему? – а вот этот вопрос поставил не успевшего толком ответить Рому в тупик. Он недоуменно посмотрел Стасу в глаза, когда он продолжил, – Нет, не пойми неправильно, но почему ты об этом думаешь? Это ведь мои заботы.              – Теперь наши. – Как ни в чем не бывало отмахнулся Роман, – Я отказываюсь оставлять тебя в этом одного. И даже не думай противиться этому. Ты сказал, я услышал, и я хочу тебе помочь. Ты мой друг, в конце концов, а это уже многое значит. – Его холодные острые глаза умели настаивать на своем, а Стас все равно бы не смог сопротивляться им, поэтому просто сокрушенно кивнул. С настойчивостью друга, тот в конце концов просто бы подсунул ему эти деньги в самый неожиданный момент, и Стас уже просто не смог бы отказаться, когда внезапно обнаружил бы их. Проще было согласиться и придумать совместный план действий.              – Так и всё-таки, куда мы едем? – тихо переспросил, пока Рома подавал ему легкую куртку с вешалки.              – В бильярд. Там и место есть вполне уединенное, и подумать можно спокойно, и пообедать. – В самом деле, Стас только сейчас осознал, что они ни разу не оторвались от бумаг, чтобы перекусить, поэтому он не стал перечить. И, конечно, он уже знал, что Шилову лучше думалось во время игры. Его мозг был настолько уникален, что был способен обрабатывать сразу несколько задач, что, несомненно, со временем сделает его идеальным лидером. Поэтому и выбор места его не смутил.              Только когда они приехали на место, где их уже, Стас был уверен, ждали, у него закрались некоторые подозрения. И когда он наблюдал за другом, который сосредоточенно, но, словно не задумываясь, выиграл первую игру, подозрения стали превращаться в тугой ком в горле. По дороге Рома узнал, сколько нужно денег, а теперь умело за первую же игру отбил почти треть суммы. Стас видел друга в игре, когда ему просто нужно было подумать – это был явно не тот случай. Сейчас он играл хищно, не обращая внимания на удивленные возгласы соперников и ворчание хозяина заведения, с тем же благоговением, что и он, наблюдавшим за мастером в деле. Если раньше Скрябин просто восхищался тем, как Шилов обращался с кием, то теперь он терял дар речи, наблюдая, как он обескураживает своим мастерством, казалось бы, даже самых сильных, на первый взгляд, соперников. За его игрой, казалось, наблюдали все, кто был в зоне видимости. До этого вечера, Стас и не подозревал, что может вот так застыть в изумлении. Прошло три игры, которые друг выиграл легко и непринужденно, не дав сопернику и шанса на реванш, прежде чем он подошел к все еще застывшему в шоке другу.              – Вот, держи, здесь все. – лениво протянул он, доставая только что выигранные деньги из кошелька. Слезы навернулись на глаза и Стас, очнувшись, и, наконец, осознав план друга, встал и отодвинул протянутую руку от себя, не в силах принять такое подношение.              – Ты или идиот, или издеваешься надо мной, если думаешь, что я это приму.              – Мне кажется, мы уже обсудили этот вопрос. – Улыбнувшись уголком рта и заглянув ему в самую душу, произнес друг.              – Ты сказал, что хочешь помочь, а не вот так просто отдать мне всю сумму. Рома, это твои деньги, которые ты выиграл в честной игре! Ты, несомненно, лучший из людей, кого я знаю, но я не могу это принять! – Стас не понимал, что в нем росло больше: злость на друга или бесконечное отчаяние, но даже не заметил, как слезы пошли ручейками из глаз. Он не заметил, как Рома вложил купюры в его ладонь и накрыл своей рукой. Как сквозь толщу воды слышал он друга:              – Друзья нужны для того, чтобы помогать друг другу. Ты сам меня этому научил. Так что ты ничего мне не должен. И никогда не будешь. – Всплывшие в памяти их общие «уроки доверия» последних нескольких месяцев приятно кольнули в сердце, когда Стас сдался и окончательно сломался под натиском затапливающих его отчаяния, безнадежности и бесконечной привязанности к парню рядом с ним. Он крепко прижал к себе друга, уткнулся носом ему в плечо, и слезы новым потоком хлынули из глаз.              Стас чувствовал как крепко его самого прижимает к себе друг, как в то же время нежно тот похлопывает его по плечу, давая время на успокоение и принятие ситуации. Старший не сомневался – Рома знал, как ему необходим этот срыв, чтобы прийти, наконец, в себя после этих изнуряющих дней.              И сейчас плевать было на любопытные взгляды, которые могли бы вполне заслуженно бросать в их сторону другие посетители, плевать было на все происходящее вокруг, когда он чувствовал тепло тела своего друга, который только что, возможно, спас жизнь самому дорогому человеку в жизни Стаса, просто дав его матери шанс на лечение. Когда слезы уже наконец закончились, он отстранился, не в силах взглянуть на мокрое пятно от его слез на плече друга и на бумажки у него самого в руках. Он уставился прямо в глаза напротив, которые бесконечно долго могли смотреть на него в ответ.              – Я не знаю, как мне тебя благодарить, – выдохнул охрипшим вдруг голосом, не зная, что еще сказать.              – Ну, если честно, «Спасибо» будет достаточно – улыбнулся Рома. И Стас не мог не улыбнуться в ответ.              – Спасибо… Но я правда не понимаю, Ром. Почему? – Только сейчас он осмелился перевести взгляд на шуршащие купюры в своих руках.              – Ты мой друг. Мне этого достаточно. – Фраза, которую так часто слышал Шилов, когда друзья беспокоились за него, всплыла в памяти неожиданно, но очень вовремя и весьма кстати. Стас, казалось, тоже понял, что его собственные отзеркаленные слова в этот раз служили аргументом против него.              – Я не знаю, что бы я делал, если бы потерял ее. И я не знаю, что бы я делал без тебя. Спасибо, Ром. – Тихо, только для чуткого слуха Ромы, произнес, снова обнимая младшего, не давая ему ни единого шанса отстраниться. Он позволил себе принять эти деньги, зная, что Рома не отступится. И даже если от осознания этой простой истины в его горле сворачивался ком, мешающий сглотнуть, он предпочитал тактично его игнорировать, вдыхая терпкий парфюм друга, которого крепко прижимал к себе.              – Давай, Стас, действуй.              

***

      

      Уже потом в тот вечер Стас, общаясь с врачом и сообщив матери радостную новость, осознал вдруг, что Рома не просто стал для Скрябина товарищем, прочно обосновавшимся в его открытом для близких сердце. Он стал частью небольшой, но тщательно оберегаемой семьи, которую Скрябин любил больше жизни, за которую он готов был раз за разом получать новые шрамы, если бы это было гарантом ее безопасности, семьи, которая была почти что центром вселенной, которую он всегда был обязан защищать от всех напастей. Этой ночью Стас, хотя еще и не мог засыпать совсем спокойно, все же был гораздо менее загруженным, чем последние несколько недель, что мама жаловалась на свое самочувствие.              Через несколько дней, когда лекарства уже доставили из-за рубежа, мать Стаса настояла на том, чтобы Шилов присоединился к ним тем вечером за ужином, отобрав у Скрябина телефон во время их разговора. Для женщины Шилов стал уже не просто товарищем сына по работе, теперь он был «Ромочкой» и никак иначе. И если тот и не привык к таким мягким прозвищам, то почти не показывал виду. Только сильно присмотревшись, можно было заметить намеренно отрешенный вид и неплохую актерскую игру, скрывающую блеск в глазах, похожий на лихорадочный, и подрагивающие при каждом ласковом обращении к нему кончики пальцев.              С того дня Станислав Александрович Скрябин еще далеко не единожды утвердится в своих ощущениях, что Роман Георгиевич Шилов стал для него по-настоящему младшим братом, невероятно сильным, но все еще порой нуждающимся в простом человеческом тепле, с тех пор они пройдут еще не один «урок доверия» и оба узнают друг о друге еще множество самых разных фактов, но всегда неизменной константой будет оставаться одно: они будут вместе, рядом друг с другом, что бы ни произошло на этом, без сомнения, тяжелейшем для каждого из них жизненном пути.