Победитель (не) молит проигравшего

— Пленница готова к разговору? — Да, милорд, — мягко произнёс Седрик, покорно склонив голову. Теперь он не рисковал даже поднять на повелителя взгляд, и это, конечно, льстило. — Вынужден признать, она оказалась довольно крепким орешком. Годы в заключении Кондракара сделали её и без того упрямый характер ещё твёрже. Кулаки Фобоса сжались против его воли. Седрик знал толк в изощрённых физических пытках: месяцы, проведённые на Земле среди книг по истории человечества сделали его поразительно сведущим в этом вопросе. Раз и ему не удалось выведать, куда Нерисса запрятала сердце Кондракара, выход оставался только один. — Хорошо, я допрошу её сам, — раздражённо бросил Фобос. Не потому что в самом деле был зол; того требовала роль. Если подданные не испытывают ежесекундного трепета, не слушают, затаив дыхание; если в их сердцах нет страха, недалеко до предательства. Седрику это известно. Пока его Повелитель спускается по ступеням, он не рискует даже шелохнуться. Камера и заточение сделали из величественного гордого змея жалкого податливого зверька, достойного лишь насмешек. Однако с колдуньей всё было не так просто. Клетка ограничивает магию, но ей всё равно удаётся сохранять внешний облик. В молодости она обладала поистине смертоносной красотой. Быть может, Седрик просто был очарован и не смог проявить настойчивость? Ничего нельзя исключать, он и к Элион питал далеко не те чувства, что ожидаются от преданного слуги. Но вот его, Фобоса, так просто не возьмёшь. — Я тебя одолел, — произнёс Князь вместо приветствия. В уголках губ Нериссы пролегла лёгкая издёвка, и на мгновение он поймал себя на мысли, будто смотрится в собственное отражение. — И ты не покинешь эту тюрьму. Молчание бессмысленно. — Чего ради ты изрекаешь очевидные истины столь высокопарным тоном? — промурлыкала колдунья. — Кого ты пытаешься убедить: меня или себя? К тому же, с каких пор победитель молит проигравшего? — спросила она лёгким, почти кукольным голосом. Фобос даже вздрогнул: на мгновение ему показалось, что он говорит с Элион. Очередная иллюзия. — Будучи в столь невыигрышной позиции, как можно говорить о победе? — Не испытывай моё терпение, — сказал Фобос, повышая голос. Нерисса не изменилась в лице. — Не то что? Спустишь на меня цепных псов? Боюсь, ты выбрал не лучшую стратегию, мой дорогой тиран по несчастью. На одном только страхе империю не возведёшь. Теперь была его очередь смеяться. — Не потому ли твои подданные предали тебя, как только ты исчезла из виду? Они не испытывали страха, ведь гордыня заволокла твой взгляд и не позволила узреть истину. Ты так не уверена в себе, что используешь магию, чтобы люди были тебе преданы. Кукловоду талант не нужен. Но когда твой облик стоит перед подданными всегда, они не посмеют совершить ошибку. Голос морали превращается в едва слышный шёпот, если разум трепещет перед возмездием. — Страх — друг непостоянный и ветреный. Тебя готовы предать, когда появляется тот, кого они боятся больше. — Например, ты? — спросил он и непритворно засмеялся. — Твоя память так коротка, что ты забыла, кто тебя одолел? В чьей ты тюрьме? — Однажды и ты был узником этой клетки, — напомнила Нерисса сладким голосом. — Ты проявил терпение и был вознаграждён. — И ты думаешь, что с тобой произойдёт то же самое? — поинтересовался Фобос, даже не пытаясь скрыть презрения. Но Нериссе нипочём его колкости. Она мягко и ненавязчиво улыбается, словно не очень торопится к победе и видит себя грозной кошкой, играющей с мышью. Она непроходимо глупа, если думает, что ей позволено так с ним обращаться. — Уже происходит, даже если ты этого не признаёшь. Тебе подчинилось всё. Меридиан вернулся в твои руки, стражницы повержены, тебе открыта дорога в любой мир. И всё же, ты здесь. Перед моей камерой. В том, как горделиво она выставляла напоказ собственное заточение, было что-то манящее. Фобос, однако, отгонял любую мысль, в которой имя Нериссы звучало с неуместным пиететом и восторгом. — Я здесь, потому что считаю… считал тебя сильным противником. Будет жаль, если так закончится жизнь никем не понятой, одинокой тёмной стражницы. Той, кто должен был блюсти мир, но при этом поверг его в абсолютный хаос. В беспорядочную, тёмную бездну. Такую неуправляемую, такую восхитительную. — Великий и ужасный князь Фобос опускается до лести? Чем заслужила я такую честь? — Ты прекрасно знаешь, чем. Нерисса запрокинула голову и звонко, почти ласково для его уха, расхохоталась. Фобос сжал кулаки за спиной. — Ты позволил цепному псу истязать меня, чтобы потом предложить полмира? — Он должен был сломить твою волю. Но не сумел, поэтому… — А может, он больше не хочет исполнять твои приказы? — Фобос медленно повернул голову в её сторону. — Подумай об этом, мой дорогой тиран. Чему зреть в заточении, как не планам мести? Да, она его вовсе не боялась, сомнений никаких; она одна из немногих, кого действительно ничем не запугаешь. Восхитительный привкус вечной непобедимости. Из всех покорённых вершин эта так и остаётся недосягаемой… — Не будь дураком. Ты его предал. Бросил в тюрьму после долгих лет службы… унизил худшим из возможных способов после всего, что он сделал… — Он проиграл мятежникам, — напомнил Фобос, сжав зубы. — Ровно как и ты, мой дорогой князь, — ласково напомнила Нерисса. — Вы должны были оплакать поражение и вернуться окрылёнными, чтобы отомстить. Вместе. Но вы вернулись поразнь, и теперь ничего изменить нельзя. Всего на несколько секунд Фобос позволил себе засомневаться. Всего за несколько мгновений Нерисса могла выгрызть у него победу, нарисовав красивую картинку совместного правления миром. — Он страшно горд, — продолжала Нерисса, — и роль слуги ему претит. Он думает, что всё, чего добился ты, — это его заслуга… — Она наконец замолчала, и Фобос нахмурился. Неужели она думает, что понимает его подданных лучше, чем он сам? — Ты же понимаешь, в чём подвох, князь? Страх легко перевоплощается в ненависть и способен кому угодно дать силу отомстить. А магическая привязка… — Рассыпается, стоит тебе отвернуться. Право говорить дано тебе не для того, чтобы ты указывала мне что делать, — холодно напомнил он. Тщетно пытался он увидеть в её глазах хотя бы крохотную искорку ускользающей надежды; Нерисса была словно мудрец, ожидавший его на вершине горы. Слово за слово, она в нём разочаровывалась, потому что он задавал неправильные вопросы. И это после тех пыток, которым её подверг Седрик? — И всё же, у тебя есть время подумать. Ты скажешь мне, где сердце Кондракара, а я подумаю о том, чтобы сделать тебя одной из своих приближённых. — И у тебя есть время подумать, мой дорогой тиран, — вкрадчиво произнесла Нерисса, отступая во мрак. Несколько мгновений Фобос боялся шелохнуться; она могла появиться в любую секунду и вручить ему его заслуженную победу. Сдаться. Сломаться. Окажись он у Седрика в неволе, смог бы тот подчинить его себе? Быть может, Нерисса права, и он в самом деле даже не пытался? Плох тот король, что видит во всех недругов, и тот, кто не уважает врагов своих. Книга тайн распахнулась перед ним, и перо изящно вывело эти слова, нерешительно застыв после запятой. Седрик — предатель? Фобос притянул к себе посох и вгляделся в венчавший его камень. Увидеть сквозь волшебное стекло Элион и Стражниц невозможно, но если прислушаться, можно услышать напуганный стук их сердец и учуять запах отчаяния. Сладкий вкус; тот, что заставляет жмуриться и расслабляться, позволяя горячим водам ласкать его изнурённое тело. Это запах, что не витает рядом с Нериссой; она пахнет силой, властью, грозой и молниями. Нерисса пахнет бурей, что сметает всё на своём пути. Добро, зло и всё, что между ними… Сердце Седрика звучит стройно, будто чётко выверенный марш. В этом стуке нет ни единого отголоска страха, лишь твёрдая решимость. Но ведь и псы не боятся своих хозяев, но всё равно преданы им до последнего вздоха… Седрик вовсе не глуп, в этом колдунья права. После стольких лет подле князя он знает, когда его что-то тревожит, и тем более — когда его душу терзает паранойя. — Милорд не единственный, кого Нерисса пыталась заболтать, — говорит Седрик, не дождавшись, пока князь заговорит сам. — В конце концов, ей даже удалось убедить Оракула в своей невиновности… — Меня ей так просто не провести. Или ты сомневаешься в моих инстинктах? — рявкнул Фобос и тряхнул гривой, лишь бы увидеть всё ту же самую покорно склонённую голову. А что, если Седрик не смотрит ему в глаза, потому что боится, что его намерения прочтут? Болтовня Нериссы жужжала в его ушах, как пчела, занятая у улья. Это выводило из себя, лишало почвы под ногами. Он слышал десятки голосов в голове, и все они звучали как она. Порча? Невозможно; не из стен клетки. Сомнение? Один мудрец сказал, что лишь дурак ни в чём не сомневается; но знал ли он, чего добился Фобос? Сравнима ли величина его власти с амбициями мелких тараканов, почитающих таких мудрецов? Пожалуй, нет. В целом мире он один, кто может удержать столько власти в одних руках. Или… Не добыв сердца Кондракара, он не станет менее могущественным. Не даст Нериссе шанс стать сильнее, чем он. Он может присмотреться к Седрику; заподозрит предательство — и бросит его обратно в клетку. Он имеет право успокоиться. И всё же, даже помня об этом, Фобос снова стоит перед клеткой Нериссы и мнётся, ненавидя себя за то, что чувствует себя виноватым школьником. Она ведёт себя так, будто не замечает его; ждёт, чтобы он протянул руку первым. Хуже всего то, что даже тогда у неё будет право промолчать. — Каковы твои условия? — спрашивает он. Нерисса бросает на него взгляд через плечо — притворно несмелый, очевидно презрительный. — Не пытайся играть со мной, колдунья. Ты можешь оказаться в позиции, в которой мышь считает себя кошкой. — Какая проницательность, — льстиво произнесла Нерисса. Сердце Фобоса пропустило удар. Всего один. Он сам продолжал молчать, чтобы не позволить ей торжествовать. Сейчас она — в проигрышном положении. И это сработало. — Что ж… ты позволишь мне захватить Кондракар. — Крепость в Сердце Вечности? — воскликнул Фобос, даже не притворяясь шокированным. — Ты думаешь, я позволю… — Ты дал клятву, — строго напомнила Нерисса. — Нарушь её, и будешь навсегда проклят. Ни одна черточка в лице Фобоса не дрогнула, но внутренняя броня всё же дала трещину. Едва заметную извне, хотя этот тихий треск оглушил внутреннюю тишину его разума. — Ты думаешь, что существует клятва, которую я не могу нарушить? — Если её питает та же сила, что поддерживала Завесу и держала тебя взаперти, — да, — сказала Нерисса с притворной тревожностью. Тщетно Фобос искал ответ в себе; полный решимости оспорить её слова, он звучал смешно — и сам это понимал. В голосе Нериссы сквозило тепло, лишь отдалённо чадившее адским пламенем: — Нет того, кто был бы всесилен. Это сводит с ума. Это вдохновляет. Иногда это заставляет по-новому взглянуть на тех, кто когда-то казался тебе непримиримым врагом. В конце концов, и на вершине бывает одиноко… — Говори за себя, — процедил Фобос, отворачиваясь от неё. Чувствуя подступающую слабость, он не был готов её показать, и сам к себе питал отвращение. Он не был одинок, Седрик всегда был на его стороне; но было ли это так и теперь — Фобос уже не был уверен. Возможно, стоило избавиться от него снова. Возможно, в этот раз — навсегда… доверяя лишь самому себе, делать всю грязную работу самостоятельно. И не слушать россказни колдуньи, которая пойдёт на любую хитрость, лишь бы выбраться… Как сделал и он сам… — Ты и сам знаешь, что не получишь желаемого, если не уступишь, — раздался вкрадчивый голос Нериссы. Нельзя позволять ей говорить, но её голос звучит на удивление приятно. Даже кажется, что он ничуть не хуже тишины. — Освободи меня, и ты получишь сердце Кондракара. Фобос ухмыльнулся: план созрел в его голове так быстро, что был похож на озарение. Освободить колдунью, отобрать у неё кристал… так просто и очевидно, что кажется невероятным, что она не предусмотрела такой вариант развития событий. Нельзя её недооценивать. Не стоит полагать, что ему удастся одержать победу и во второй раз. Дурам целые миры не поддаются. Звучит ужасно, но она даже может быть права. — Ты так ничего и не понял, мой дорогой тиран? — сладко пропела Нерисса, приблизившись к самому краю клетки. Так близко, что магические прутья вполне могли бы опалить ей нос. Сколько бы ни притворялась, а всё же жаждет истинной свободы. Эта власть лишь в его руках — мысль дурманящая, способна кому угодно вскружить голову. Быть может, именно на это она и рассчитывает. Что он, упиваясь своей силой, позволит ей стать единой властительницей целого мира. Он рассмеялся. — Я понял только то, что для двоих трон слишком тесен. — Так значит, возведи второй, — тихо проговорила она. Несмелая мурашка пробежалась по его запястью, за ней последовала вторая, третья… Воображение живо нарисовало картинку, в которой Нерисса держит его за руку, заглядывает в глаза, искренне улыбается. Такая властная, такая красивая. Два трона стоят рядом, их подлокотники соприкасаются, у их подножья — целый мир. Фобос моргнул, пытаясь прогнать наваждение. Похоже, он смотрел в глаза Нериссы не меньше минуты; теперь и в её взгляде сквозит неясная ему тревога. Если это дурман, то, похоже, он коснулся их обоих. Мольба в её глазах, на которую он так рассчитывал, могла бы показаться Фобосу смешной, если бы он не знал, что смотрит на Нериссу точно так же: с чужеродной для себя надеждой. Не предай. Миллиард параноидальных мыслей проносился перед его глазами. Всё нутро его кричало, что переиграть это нельзя, и что недооценивать своих врагов — это несусветная глупость. Но он махнул рукой, и её тюрьма растворилась в воздухе. Впервые в своей жизни Фобос отвернулся. Если Нерисса решит предать его здесь и сейчас — по крайней мере, он не увидит своего падения. Она шагает вперёд, и Фобос ждёт чего угодно: ножа, заклятия, зловещего хохота. Нерисса молча кладёт тёплую ладонь на его плечо, вынуждая снова заглянуть к ней в лицо. Такая властная, смертоносная, такая прекрасная. Её глаза странно блестят, а бледные губы расползаются в неловкой, нелепой улыбке. И Фобосу кажется, что ему покорилось нечто большее, чем целая вселенная.