Тщеславие

Их хрупкий, уединенный мирок рухнул в одно мгновение. Реальность ворвалась в лице министерского чиновника в идеально синем мундире и с натянутой улыбкой. Гермиону застали врасплох в коридоре, когда она шла к Нарциссе с книгой — не по приказу, а просто потому, что подумала, что той может понравиться этот роман. — Мисс Грейнджер! Прекрасно, что я вас встретил! — чиновник, представившийся как Арчибальд Пим, сиял деланной улыбкой. — Плановый осмотр условий содержания поднадзорной. Всё строго по протоколу. Вы понимаете. Лёд пробежал по спине Гермионы. Она кивнула, её разум лихорадочно работал. — Конечно. Прошу, пройдёмте. Она повела его к комнате, молчаливо молясь, чтобы Нарцисса была готова. Чтобы та почувствовала её страх через стены. Она открыла дверь. Комната была стерильно чистой. Нарцисса стояла у стола, склонившись над рутинной работой — переписыванием повреждённых книг из библиотеки. Она выглядела бледной, но собранной. Её поза была идеальной позой покорной, сломленной аристократки. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Но Гермиона увидела. Увидела едва заметную испарину на её висках. Увидела, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих перо. И самое главное — она увидела на её шее, чуть выше воротника платья, розовый след. След своих вчерашних поцелуев. Сердце Гермионы упало. Она быстро шагнула вперёд, встав между Пимом и Нарциссой. Пим тем временем с деловым видом обходил комнату, щупал простыни, проверял замок на окне. — Всё в образцовом порядке, мисс Грейнджер. Поздравляю. А как насчёт её поведения? Не вызывает проблем? Гермиона чувствовала жгучий взгляд Нарциссы у себя за спиной. — Никаких проблем, — её голос прозвучал чуть выше обычного. — Она послушна и выполняет все предписания. — Прекрасно! — Пим щёлкнул замком своего портфеля. — Министерство будет довольно. Иногда капля милосердия действует лучше, чем сотня лет в Азкабане, не правда ли? Он ушёл, оставив за собой шлейф дешёвого одеколона и тягостное молчание. Дверь закрылась. Гермиона прислонилась к ней, пытаясь перевести дыхание. — Он видел, — тихо, без эмоций, сказала Нарцисса. Гермиона обернулась. Нарцисса стояла, всё так же сжимая перо, её глаза были полны не страха, а странной, леденящей ясности. — Что? — переспросила Гермиона, хотя прекрасно поняла. — След. На моей шее. Он заметил. Я видела, как его взгляд задержался. У Гермионы похолодело внутри. Одна секунда. Один неосторожный след мог разрушить всё. Она подошла к Нарциссе, её рука сама потянулась стереть этот след. Но она остановилась в сантиметре от её кожи. Прикасаться к ней сейчас казалось… кощунством. — Ничего не изменится, — сказала она, но в её голосе слышалась неуверенность. — Всё изменилось, — возразила Нарцисса. Её голос был усталым. — Он ничего не скажет. Не сейчас. Но у него появился вопрос. Подозрение. И он будет присматривать. Они все будут. В её глазах читалось понимание, куда более горькое, чем у Гермионы. Она всегда жила в мире, где маска и скрытность были вопросом выживания. На следующий день Гермиону вызвала Макгонагалл. Её кабинет пропах воском и старыми книгами. Директор смотрела на Гермиону поверх очков. — Мисс Грейнджер, — начала она, и Гермиона почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Мистер Пим представил удовлетворительный отчёт. Однако он упомянул… нервозность во время визита. И то, что миссис Малфой выглядела… взволнованной. Гермиона заставила себя не отводить взгляд. — Визит из Министерства — стресс для любого, профессор. Особенно для кого-то в её положении. — Разумеется, — Макгонагалл отложила перо. Пауза затянулась. — Гермиона, — на этот раз её голос смягчился, в нём зазвучала почти материнская озабоченность. — Я доверяю тебе. Но эта ситуация… она беспрецедентна. И опасна. Не только для тебя. Для нас всех. Ты понимаешь это? Гермиона поняла. Это был не выговор. Это было предупреждение. Дружеское. И от этого — ещё более страшное. — Я понимаю, профессор. Всё под контролем. Выйдя из кабинета, она поняла, что это была ложь. Ничто не было под контролем. Их страсть, их хрупкая связь, оказалась под прицелом. Отныне каждое прикосновение, каждый взгляд должны были быть взвешены на весах возможного риска. Вернувшись в комнату Нарциссы вечером, она не стала сразу прикасаться к ней. Они стояли друг напротив друга, разделённые невидимой стеной внешнего мира. — Макгонагалл предупредила меня, — тихо сказала Гермиона. Нарцисса лишь кивнула, как будто ожидала этого. — Значит, так и будет. Мы будем скрываться. Лгать. Жить в страхе разоблачения. В её голосе не было упрёка. Была лишь усталая покорность судьбе. Гермиона посмотрела на неё — на эту женщину, которая стала для неё всем, и поняла, что их власть и подчинение теперь обрели новую, самую опасную форму. Они должны были подчиниться внешним правилам, чтобы сохранить свою тайную игру. Она протянула руку и, наконец, коснулась щеки Нарциссы. Это прикосновение было уже другим. Оно было тайным. Украденным. И от этого — ещё более желанным. — Тогда мы будем скрываться, — прошептала она. — Но это не значит, что мы остановимся. *** Наш извращённый баланс Шёл дождь. Тяжёлые капли стучали в стекло, отбивая ритм их сердец — бешеный, тревожный, сливающийся воедино. Комната погрузилась в глубокие сумерки, и только бледный свет луны выхватывал из мрака очертания их тел — двух одиноких теней, нашедших друг в друге и пытку, и спасение. Они стояли в центре комнаты, не касаясь друг друга, и пространство между ними было заряжено тишиной, более громкой, чем любой крик. В этой тишине висели все их невысказанные страхи, все угрозы внешнего мира. — Они вернутся, — голос Нарциссы был едва слышен, обездвиженный страхом. — И следующей проверки мы можем не пережить. Вместо ответа Гермиона шагнула вперёд. Её руки поднялись и прикоснулись к застёжкам простого платья Нарциссы. Не срывая, а медленно, почти ритуально расстёгивая одну за другой. — Тогда пусть этот вечер станет нашей крепостью, — прошептала она, и её губы коснулись кожи на шее Нарциссы, точно над тем самым следом. — Крепостью, которую никто не сможет разрушить. Платье с шелестом упало на пол. Нарцисса замерла, прекрасная и беззащитная в лунном свете. Её грудь высоко вздымалась, а соски застыли твёрдыми тёмными бутонами от холода и желания. Гермиона позволила себе смотреть — голодно, подробно, пожирая её взглядом. Её руки легли на узкую талию, ощутили лёгкую дрожь под кожей, скользнули ниже, к округлости бёдер, впились в плоть, оставляя бледные отметины своего владения. — Ложись, — приказ прозвучал как заклинание. Нарцисса отступила к кровати, опускаясь на спину, её глаза, полные доверия и страха, никогда не отводились от Гермионы. Та скидывала с себя одежду резкими, почти яростными движениями, и вот уже её тело, сильное и отмеченное шрамами, прижалось к аристократической хрупкости Нарциссы. Кожа к коже. Грудь к груди. Гермиона опустилась на колени между её ног. Её руки крепко легли на внутреннюю поверхность бёдер Нарциссы, раздвигая их, открывая взгляду всё её сокровенное естество — сокрытую тёмную шелковистую прядь, влажные, готовые розовые складки и напряжённый, отчаянно пульсирующий клитор. Она не стала медлить. Её язык лизнул её по всей длине, снизу вверх, смакуя её вкус — терпкий, чистый, опьяняющий. Нарцисса взвыла, вцепившись пальцами в простыни, её таз дёрнулся навстречу. — Не двигайся, — приказала Гермиона, и её дыхание обжигало самую чувствительную плоть. Её язык нашёл клитор и принялся за работу — быстрые, точные круги, сменяющиеся лёгкими посасываниями. Одной рукой она раздвинула её ещё шире, а два пальца другой руки медленно, неумолимо вошли внутрь. Нарцисса закричала. Глубоко, сдавленно. Её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг пальцев, пытаясь их удержать. Гермиона начала двигать ими, находя тот самый чувствительный участок внутри, в то время как её язык продолжал своё сладостное мучение. — Ты вся моя, — её голос, низкий и густой от желания, вибрировал против самой её плоти. — Вся. И это никто не отнимет. Её пальцы ускорились, язык стал более настойчивым. Она чувствовала, как тело под ней натягивается как струна, как нарастает дрожь, как слетает с губ Нарциссы бессвязный, полный отчаяния и блаженства лепет. — Я… я сейчас… — Кончай, — приказала Гермиона, впиваясь губами в её клитор. — Сейчас же. Приказ стал последней каплей. Тело Нарциссы взорвалось волной оргазма, таким мощным, что её сознание помутнело. Крик был сорванным, беззвучным. Её бёдра затряслись, её внутренние мышцы пульсировали вокруг пальцев Гермионы бесконечной серией спазмов, изливая на них новые потоки влаги. Она билась в её руках, плакала, стонала, пока волны удовольствия не отступили, оставив её полностью опустошённой, мокрой и дрожащей. Гермиона медленно поднялась, её подбородок блестел. Она легла рядом, притянула к себе обессиленную Нарциссу, чувствуя, как та бессильно прижимается к ней, ища защиты и тепла. Они лежали в тишине, слушая, как за окном затихает дождь. Их дыхание выравнивалось, сердца успокаивались, находя общий ритм. Гермиона провела рукой по её мокрым от слёз и пота волосам. — Мы будем бояться, — тихо сказала она. — Мы будем лгать. Но это… это наше. Навсегда. Нарцисса не ответила. Она лишь глубже прижалась к ней, и её рука легла на сердце Гермионы, чувствуя его ровный, сильный стук. Это не был счастливый конец. Это было перемирие с миром и с самими собой. Они нашли свой хрупкий, извращённый баланс, где в подчинении была сила, а во власти — спасение. И пока их сердца бились в унисон в этой тёмной комнате, всё остальное не имело значения. Они заканчивали одну войну и начинали другую — тихую, тайную, бесконечную. И готовы были сражаться в ней до конца.