Опоздал

Морские волны мëртвого тëмно-серого цвета как ни в чëм не бывало накатывали на берег. Их белëсые гребни с тихим, словно помехи на радио, шумом разбивались о мокрый песок. Морозный декабрьский воздух царапал лëгкие изнутри и заставлял ноздри слипаться на вдохе. Тоби нëсся по пляжу что есть сил, на ходу сбрасывая с плеча Баку и пальто. Где-то там, в толще воды, всего мгновение назад скрылась высокая худощавая фигура Фучи. Тоби не был глупцом, он понимал, что происходило. Он должен был предотвратить это, должен был торопиться: каждая секунда на счету. Спуск был пологий, глубина ещë не очень большая, но Фучи не умел плавать, а мутная пенистая вода могла скрывать мусор и камни на дне. Нужно было торопиться. Но, пусть от ощущения всепоглощающей паники Тоби и ощущал прилив небывалой энергии в теле, время, казалось, замедлилось, и кромка воды не просто приближалась мучительно медленно, но и, похоже, отдалялась. Чем быстрее Тоби бежал, чем больше спотыкался и подворачивал ноги в зыбком песке, тем сильнее было ощущение, что он опоздал. Опоздал ещë задолго до этого, ещë когда не заметил в поведении Фучи тревожных звоночков и не понял, что нужно что-то с этим делать. Опоздал тогда, когда пропустил каждый чëртов момент для оказания хоть какой-то помощи своему дорогому другу. Тоби не знал, сколько времени прошло, прежде чем его ноги, разбрызгивая воду во все стороны, наконец понесли его навстречу накатывающим волнам, но считал, что слишком много. Вода была тяжëлой и обжигающе холодной. Тоби не думал, что она могла настолько тормозить движение, но вместо бега он полз со скоростью черепахи, рассеянно ловя себя на мысли, что купание в море в такое время года не могло быть полезно для астмы Фучи. Когда вода дошла ему до пупка, Тоби нырнул туда с головой. Он не знал, как будет искать. На суше было темно, а в море ещë темнее, хоть глаз выколи. Сердце колотилось как бешеное, разгоняя кровь по артериям, но пальцы всë равно вмиг онемели от холода. Солëная вода выжигала глаза. Фучи должен был быть прямо здесь, прямо рядом, протяни руку, и ухватишь его за клетчатый жëлтый шарф, но Тоби его не видел, не чувствовал, не мог отыскать. Он размахивал в воде всеми четырьмя конечностями, как дурак, и ощущал себя плававшим в вакууме. Холоднейшем, чернейшем вакууме. Он даже дна уже не чувствовал. Не понимал, где верх, где низ, где берег, где Фучи. Жив ли Фучи. Тоби почувствовал, как лëгкие горели от долгой задержки дыхания. В глазах замелькали искорки, какие бывали прямо перед потерей сознания. Но он не мог выныривать. Те секунды, которые он потратил бы на вдох, могли убить Фучи. Если он всë ещë не был мëртв. А он не мог быть мëртв. Он не мог оставить Тоби после того, как подарил ему кроссовки, показал «Титаник» и дал почувствовать тепло своей руки. Он должен был жить. Тоби открыл рот, пузырьки воздуха слабо заблестели в лунном свете и устремились на поверхность. Вверх. Рука уцепилась за что-то твëрдое. Тоби не мог понять, что это — едва ощущал прикосновение вообще, слишком уже замëрз, — но вцепился в это изо всех сил и начал всплывать следом за пузырьками воздуха, попутно глотая солëную воду. Вылезать из моря было труднее, чем залезать. Возможно, проблема была в одной занятой руке, которой Тоби не мог грести. Или в дополнительном весе, который безвольно тащился за ним и совсем не помогал выплыть на поверхность. В любом случае, Тоби знал, что у него нет никакого выбора, кроме как сделать это, поэтому он сделал это. Как только ноги коснулись морского дна на мелководье, Тоби шлëпнулся на живот, потянув за собой то, что (того, кого) тащил за собой. Тоби вырвало смесью воды и полупереваренного рождественского ужина. Он закашлялся. Глаза продолжало жечь, как бы он ни старался проморгаться, но парень всë равно заставил их оставаться широко распахнутыми. Он должен был убедиться, что Фучи в порядке. Он не мог поддаться собственной слабости. Фучи лежал рядом. Его глаза были полуприкрыты, рот приоткрыт. Волосы подобно нимбу плавали вокруг головы. Тоби дрожащей рукой вцепился в ледяное запястье (даже холоднее, чем его собственное тело). Секунда. Две. Три. Ничего. Пульса не было, сердце не билось, он не дышал, не дышал, мертвец, нет, Тоби рывком поднялся с мокрого песка и присел на колени у распростëртого рядом тела. Не было времени расстëгивать слои тяжëлой, мокрой одежды. Руки в замок, приставить к центру грудины, надавить, надавить, надавить, не забывать считать, надавить, надавить, надавить, сбиться со счëта, надавить, надавить ещë тридцать раз. Разжать челюсти рукой, зажать нос, сделать вдох, прижаться губами к губам, сделать выдох, отстраниться, повторить. Тоби не был уверен, что делал всë правильно. Он проклинал себя за то, что недостаточно хорошо слушал учителя на уроках, не посещал курсы первой помощи в школе, не был достаточно умным, чтобы знать лучше. Но он не мог сделать ничего, кроме как продолжать делать то, что делал, так, как умел. Снова, и снова, и снова. Пока Фучи не выкашлял бы из себя воду, не начал дышать, теплеть, жить. Но время шло. Тоби повторял процесс снова, и снова, и снова, и вода небольшими струйками текла из уголка приоткрытого рта Фучи от ритмичных надавливаний на грудную клетку, но его глаза были всë так же пусты, а тело всë так же бездыханно. Мëртвые тëмно-серые волны всë так же продолжали с шумом помех на радио накатывать на берег и разбиваться о песок. Руки Тоби тряслись, он едва держался стоя на коленях, но уже не чувствовал холода. Только ужас. Фучи был мëртв, и Тоби не мог это исправить. Он годами поедал жизни, но не мог выплюнуть наружу ни одну из них, чтобы подарить еë человеку, которого приручил, но за которого не смог быть в ответе. Которого не смог защитить от его внутренних демонов. Тоби покачал головой, разбрызгивая то ли морскую воду с волос, то ли слëзы с ресниц. Он снова сложил трясущиеся руки в замок и приставил к грудине Фучи. Надавить, надавить, надавить… Треск. Тоби перестал надавливать. Только что грудь Фучи затрещала. Его рëбра сломались. А ему было хоть бы хны. Фучи уже вообще на всë было наплевать. Фучи не было. Фучи мертвец. Из горла Тоби вырвался гаркающий вой. Его колени подкосились, он с плеском опустился в воду. — Нет! — заревел он, но рëв таким сиплым голосом срывался на хрипы и шëпот. — Фучи, нет! Он вцепился в лацканы насквозь промокшего пальто Фучи, в отчаянии ударил его кулаками в грудь. — Проснись! Фучи, проснись! — снова заревел, снова ударил, продолжил бить. Зажмурился. — Тебе нельзя умирать! Идиот! Проснись! Фучи! Фучи! — Икнул. Застыл. — Не… оставляй меня. Пожалуйста… Голос сорвался на рыдания. Силы покинули Тоби, и он лëг лбом на холодное тело Фучи. — Прости… прости, прости, я не… я должен… был… прости… Фучи… прости… проснись… по-жа-луй-ста… Сунао… Речь становилась всë более бессвязной. Тоби больше не мог держать глаза открытыми. Он обессиленно лëг на бок вплотную к Фучи, лицом к его мëртвому светло-серому лицу, и позволил себе перестать думать. Он просто лежал в ледяной воде рядом с очередным любимым человеком, который его бросил. И бросил по вине самого Тоби. Опять. Он продолжал лежать там, забыв обо всех своих обязанностях, о работе, Рюко, Баку. Только он, Фучи и монохром ночи. В какой-то момент шум волн затих. Вода постепенно перестала быть такой холодной и мокрой. Тоби привык к тому, как она омывала его, и забыл о еë существовании. Она стала домом Тоби. Домом Фучи. Местом, которому они оба теперь принадлежали, ведь Тоби не хотел принадлежать месту, которому не мог принадлежать Фучи, а Фучи умер и не мог принадлежать миру живых. Но неизбежно глаза Тоби открылись бы. И этот момент произошëл. Он с трудом разлепил зудящие, раздражëнные веки… чтобы обнаружить себя в собственной постели. Под боком горячего, как печка, спокойно дышащего во сне и определëнно живого Фучи. Это опять был тот чëртов кошмар. Тоби задержал дыхание и зажал рот и нос руками, позволяя слезам градом катиться по щекам на подушку лишь после этого. Фучи стал лучше спать с тех пор, как они начали жить вместе и спать в одной постели, но Тоби знал, что парень всë ещë мог проснуться от любого шума и не заснуть снова. Тоби не должен был будить его. Но он не мог уйти, потому что Фучи всегда просыпался, когда он уходил. Тоби ненавидел то, что даже теперь, когда у них всë налаживалось, кошмары продолжали его мучить. Он не говорил Фучи о них. Точнее, они это не обсуждали. Возможно, Фучи догадывался о том, почему Тоби иногда просыпался с криком или был особенно прилипчивым с утра, но даже если так, он никогда не показывал, что что-то знал. И Тоби не собирался менять это. Он не мог позволить себе обременять любимого человека, и так боровшегося с кучей проблем, дополнительной виной. Нет. Фучи был жив, это главное. Пока он жив, всë хорошо. Хватало того, что Тоби просыпался рядом с ним. Это было лучшим утешением. Большего не было нужно. Но иногда, как в тот момент, чувство страха, сдавливавшего сердце ледяными, как морская вода в декабре, когтями, не уходило. Иногда, как в тот момент, Тоби боялся, что всë это — их тëплая кровать, спящий Фучи — тоже окажется сном. Кошмары становилось всë труднее отличить от действительности, они были всë правдоподобнее и правдоподобнее с каждым разом, и Тоби боялся, что снова проснëтся, но в гораздо более плохой реальности. Там, где холодно, мокро и мëртво. Там, где он опоздал. Тоби прикусил губу и, сгорая со стыда, так медленно, как только мог, уткнулся лицом в плечо Фучи. Костляво, но так правильно, знакомо и тепло. Так успокаивающе, по-настоящему и живо. Фучи промямлил что-то во сне и повернулся лицом к Тоби. Длинная большая рука накрыла его тело и подтянула поближе, но обладатель этой самой руки не проснулся. Похоже, снотворное, прописанное врачом совсем недавно, всë же помогало. Тоби вытер слëзы о чëрно-белую кофту Фучи и робко зацепился пальцами за ткань. Ему было стыдно быть таким нуждающимся. Он мог разбудить Фучи. Но только ощущение того, как его абсолютно целая грудная клетка вздымалась под щекой Тоби, позволяло расслабиться достаточно, чтобы снова уснуть. — Прости меня… — сонно прошептал Тоби и наконец отключился. Чужие губы прижались к его волосам. — Спасибо, Тоби. Спи спокойно. Но Тоби уже ничего не слышал.