На баре

      В руке Назара медленно вращался пустой бокал. Он провел здесь уже полчаса, не испытывая жажды, но бутылка виски все равно стояла поблизости. Бар был пуст, хотя кто тут должен быть? Ведь это его личное пространство, о котором не знал никто, кроме одного-единственного человека.       При одном упоминании Ляхова в голове всплывали все моменты, связанные с ним: их совместные треки, фотографии, а затем неприятные строки в песнях и диссы. Личная игра между ними перешла от простого желания задеть друг друга к полной неприязни. Однако сейчас эмоций не было. Он уставился на стекло в руке, разглядывая дно и ища что-то важное — то, что в мгновение ока потерял из-за своих принципов.       Сейчас бы оказаться на том диване, рядом с Гришей. Сесть чуть ближе, чем позволительно, слегка ударить его по голове и с глупой улыбкой сказать: "Не совершай ошибок, ведь мы самые близкие люди на свете". Он бы, наверняка, улыбнулся в ответ и подтвердил бы это клятвой. Но реальность оставалась неизменной: Вотяков всё так же сидел на барном стуле.       

***

      Виски приятно обжигал горло. Вкус уже не удивлял, но лишь в нём Назар забывался, словно впервые. Стакан с глухим стуком опустился на столешницу. Парень снова погрузился в свои мысли: стоило ли оно того? Конфликт давно перестал привлекать аудиторию, он просто надоел им. Следовало сразу уступить, пожертвовать принципами ради их отношений. Возможно, со временем он и сам разочаровался бы в Егоре.       Мем, который разогнала аудитория, намекал на то, что Гриша поёбывается с ним. Сначала это вызывало смех, но вскоре пришло осознание: «Я бы сам не отказался от такого». И вот уже пятый стакан наполняет горло алкоголем. Лёд стремится проскользнуть в рот, но не в этот раз. Кубик упирается в губы, неприятно холодя их.       Стаканы больше не считались, а на столе, опасно близко, лежал телефон с открытой перепиской. Чат был частично удалён, но самые первые сообщения их общения всё же удалось сохранить. Вотяков водил пальцем по экрану, периодически листая переписку. Он не мог сосчитать, сколько раз уже делал это; каждое утро ему становилось стыдно за такой порыв. Но сейчас он снова с осторожностью просматривал криво написанные сообщения, в которых часто ошибался в буквах, и записывал голосовые ответы.       Смахнув уведомление, Назар услышал предательские гудки. Шок сменился недоумением: сколько бы он ни пытался дозвониться, все его звонки были заблокированы. И вот, к его удивлению, трубку всё же подняли. Из динамиков донеслось тяжёлое дыхание, и Ляхов не знал, как начать разговор. Вотяков сидел перед телефоном, как вкопанный, стакан с напитком едва не упал со стола.       После минуты молчания Вотяков решился первым заговорить: "Гриш, это ты?" В ответ раздался лишь тихий звук, похожий на мычание. "Я думал, что не смогу дозвониться, но случайно получилось," — продолжил он. На том конце провода послышался шорох, вероятно, это было пастельное бельё. "Сижу в том же баре, вспоминал о тебе, дурак я, Гриш. Я всё проебал."       Снова это шуршание, а следом – оборванный звонок. Никаких бурных чувств, просто бросили. Теперь они чужие люди, и его реакция вполне закономерна. Стакан вернули на стол, долили еще. Единственное, чего он не хотел, – чтобы эти слова были записаны и отправлены в личный канал Буды. Минуты ушли на раздумья, лед тихонько трещал о толстые стенки стакана. Зря не сбросил звонок сразу.       Бутылка отправилась в мусорное ведро, а остальная посуда – в тесную раковину. Тишину нарушил резкий хлопок двери и требовательный крик: "Скажи мне это в лицо!" Голос показался до боли знакомым, и пришлось обернулся. В дверном проеме стоял Ляхов. Его было трудно узнать сразу: обычно он носит брендовые вещи, в два, а то и три слоя. Сейчас же он был одет в простую черную водолазку и спортивные штаны. Назар, прислонившись спиной к раковине, усмехнулся: "На улице не май месяц, почему не голым вышел?" Буда проигнорировал его замечание и стал шагать ближе: "Повтори, что ты сказал по телефону".       И мир сузился, ничего не было важней этой сцены. Назар, в недоумении вскинув бровь, с мрачной серьёзностью произнес: "Я тогда все проебал." Лицо Гриши исказила злоба, но мгновение спустя глаза налились краснотой, хотя слезы так и не появились.       Они стояли вплотную друг к другу, и в этой близости особенно остро ощущалась перемены, произошедшие с ними обоими. Взгляды лихорадочно скользили по знакомым чертам. Ляхов осторожно надавил ладонью на грудь напротив, и когда тело слегка подалось назад, накрыл его губы поцелуем. В этот поцелуй он вложил все: обиду и тоску, злость и нежность.       Поцелуй оборвался. Гриша, прислонившись к плечу Назара, почувствовал, как его ладонь, словно исследуя границы дозволенного, скользнула от привычного места к шее. Он продолжил движение, и вскоре они стояли, обнявшись. В голове Вотякова прозвучала твердая мысль: "На этот раз я не буду себя корить", и он прижался к парню еще сильнее.