псина

      татуировка на шее жжет кожу, будто отвергая всё то, что с ней связано. дима хочет её срезать, перекрыть, да хоть с тональником каждое утро мучаться, лишь бы не думать. потому что аккуратно выведенные буквы «angel» со всеми красками напоминают ему обо всём, от чего ицков хотел откреститься красным пламенем. он смотрит на неё через отражение в зеркале, будто только от этого она магическим образом пропадёт, исчезнет, испарится. свет будто насмешливо мигает, издевается над парнем, что вылетел из душа быстрее пули, ведь перемешанное в спотифае — то ещё пиздострадание мучительное, в самый раз чтобы включать наркотик, который он забыл удалить из понравившихся. да провались оно все пропадом.       ицкову казалось, что у него гниет всё нутро. он хотел вымыться ещё раз пять лишь бы не чувствовать, будто внутри поселились черви, медленно поедающие его плоть. ему хотелось наплевать на обязательства, на контракты, на тур, на фанатов, лишь бы уехать подальше и больше никогда не контактировать. лишь бы не слышать. лишь бы не видеть. потому что он знает, что его ждёт. напущенный холод, очередная маска, надменный взгляд и тотальный игнор. потому что как он так мог, обидеть, о, величайшего сергея дмитриева, в народе больше известного, как найнмайса? ему от этого греха никогда не отделаться, он навсегда виновен и останется заложником своих тараканов в голове. ведь по мнению вышеупомянутого виноват именно дима. никто иной, как дима.       парень хмыкает, сжимая борты раковины чуть сильнее, и хочет разбить что-нибудь. желательно чьё-то ебало. определенное ебало. охуевшее и мразотно эгоистичное ебало, которое забыло о таком понятии, как благодарность. ицков злится снова, выключает воду и надеется хоть на несколько часов забыться, выспаться и не думать об этом идиоте.       выходя из ванной комнаты, он точно не ожидал видеть то, что видел в номере.        — ты, блять, совсем мозги скурил? — первое, что вылетает у кая изо рта. конечно. как иначе. цирк уехал, клоуны остались, или как там говорят?       — невежливо как-то с друзьями так своими, димуль, — сережа лежит, распластавшись на чужой кровати. в уличной одежде и грязной обуви. на чисто заправленном белье.        — ты хули приперся? — ицкова передергивает с такого коверкания его имени, но держится он стойко. устал ужасно, хочется только спать, но когда твою кровать занимает хуй-знает-сколько килограммовый кабан, желание кажется лишь мечтой.       — побалакать приперся. о твоей очередной истерике, — дмитриев вальяжно достает новенькую пачку сигарет и закуривает прямо в номере. диму сейчас стошнит.       — скажи мне, долбаеб ты несчастный, тебя нужно избить и нахуй публично послать, чтобы ты понял всю суть? — ицков снова злой. и снова почти не контролирует это.       — по-моему твой пост и есть публичное посылание меня нахуй, нет разве? — парень наигранно вздыхает, меняя положение из лежачего на сидячее.       — дак раз ты догадался, что, скажи мне, блять, пожалуйста, ты тут забыл? — дима старается не шевелиться лишний раз, чтобы не сорваться.        — я ж говорю: попиздеть надо. ты успокоился или мне попозже прийти? я уже, честно говоря, перестал отслеживать время, сколько тебе надо на отходос от исте-       дмитриев не успевает договорить, когда ему прилетает по носу. дима дышит неровно, он почти ударяет ещё раз, но сережа быстро реагирует, перехватывает и чуть ли не заваливает на кровать.       — ты еблан, скажи мне? — он шипит прямо на ухо, в голосе примерно нихуя того напускного равнодушия. сейчас он точно так же зол, если не злее.       — отпусти меня, идиота кусок. я всё сказал тебе, сука, это расход. по-настоящему, без хуйни, — ицков вырывается, потирая запястье. смотрит бешено, с ненавистью и нескрываемой агрессией. у сережи, он никогда этого не признает, сжимается сердце. кай энджел ненавидит найнмайса. ебучий сюр.        — блять, может это ты мозги все скурил нахуй или пропил? может вытрахал тебе их кто? — сережа гулко сглатывает, решая не подавать виду, что последнее предложение вырвалось случайно, — какой расход? ты конфликты решать по-нормальному вообще умеешь?       — а ты?! — дима срывается на крик, — хватит выставлять себя жертвой обстоятельств, дмитриев, — ни серёнь, ни серый, ни серёж. дмитриев. — я пытался достучаться до тебя. сказать, что ты творишь хуйню в мою сторону. в сторону всех окружающих тебя людей. ты поехал, блять, мозгами, я говорил тебе об этом пятьсот раз до этого, и ты хочешь сказать, что это я конфликты решать не умею?       — ты повел себя, как истеричка! ты, блять, мог написать мне, но зачем-то выкатил этот пост, травмировав аудиторию, сделав из себя жертву обстоятельств и свалив в закат! это поведение ребенка! — сережа чуть ли не орет.       — еще ты мне будешь заливать про поведение ребенка, ублюдок, — ицков почти шипит. — я терпел. как псина терпел, понимаешь? ждал. думал, ты переживешь эту хуйню. вырастешь. но нет, сереж. ты стал только хуже. я ебал терпеть и смотреть, как мой некогда самый близкий человек превращается в отброса общества.       — ты говоришь обо мне, как о самом близком человеке, а потом говоришь о том, что мы прекращаем дружбу через пост в телеграмм канале. может снимем сериал? в жанре комедия, блять, — дмитриев встаёт с кровати, равняясь со старшим.       — а ты бы что-то предпринял, если бы я написал тебе об этом в личку? если бы сказал напрямую? скажи мне, а? предпринял бы? — ицков шепчет, подходя почти вплотную. — ну, скажи, сереж. озвучь то, что не хочешь озвучивать.       — мне надо бегать за тобой и переубеждать?       — всегда бегал тут только я, мразь ты блять недоделанная! — ицков взрывается. — да, прикинь! я бегал! как псина, сереж! но тебе было похуй. тебе лишь бы упороться. найти девочку на ночь. закошмарить бывшую. сделать вид, что у тебя нет ни перед кем ответственности ни за что. я заебался от этого, понимаешь? я был в этом аду. я знаю какого это, сначала начинать с травы, а потом сидеть на мефе и быть готовым на всё ради дозы. я не хочу, чтобы ты был таким же, но тебе, конечно, абсолютно поебать, потому что ты взрослый мальчик и сам можешь решить. ну вот и решай, сука. без меня.       дмитриев смотрит. пристально смотрит, пытаясь уловить какую-нибудь фальш, подвох. молчит. но молчание между ними не такое, как прежде, оно не состоит из комфорта и благодарности за присутствие рядом. от него веет негативом, холодом, неприязнью. они оба дышат сбито, сжимая кулаки покрепче.        — нечего сказать, да? я так и знал, — дима начинает говорить первый, — а теперь съеби.       — никуда я не пойду, — сережа откликается чуть обижено, оскорблено.        — тебе может тортик на выпускной из детского сада подарить, м? мне надо тебя за ручку выводить из номера? чего ты добиваешься? — кай понижает тон, когда видит, как с дмитриева впервые за большой промежуток времени начинает сползать маска. ему стоило бы остановиться, не пытаться надавить. но ему хочется сделать больно. так, чтобы человек напротив понял какого ему, диме.       — мне страшно, — сережа говорит в пол тона, но ицков слышит. и молчит, опеша. ему же не послышалось? — я не смогу без тебя.       дима, кажется, заснул. ему это всё приснилось, да? это не может быть реальностью, потому что серёжа не может сейчас стоять перед ним и выглядеть, как провинившаяся псина. слишком много ассоциаций с собаками в его голове, отчего он вспоминает то, как они записывали «i wanna be your dog». ицкова передергивает.       — хватит нести хуйню, дмитриев, ты-       — я серьезно. меня как перекручивает, понимаешь? как будто легкие сжимает, когда я думаю, что это конец и, блять, — о, дима понимает. он понимает лучше всех. он чувствовал это на протяжении скольки-то там дней, сбившись со счету. он не слышит, что говорит серёжа дальше. чувствует. прогоняет через себя. пялится в открытую, сжимая кулаки сильнее, чуть продавливая кожу до крови. делает всё, лишь бы не чувствовать эту жгучую жижу внутри себя.        даже не от того, что сейчас происходит, а от того, что это ненормально. так не чувствуют себя обычные друзья. он знал, что они не были обычными, простыми, примитивными. они всегда были выше, будто внеземными. их связь была схожа с судьбой, потому что кто ещё бьет точно такие же татухи на точно таком же месте? кто ещё понимает друг друга так, как понимают они? кто ещё чувствует себя связанными железными прутьями? у всех друзей так? или они снова особенные? неприкосновенные? не от мира сего?        — давай поговорим. нормально поговорим, — дмитриев подходит близко. слишком близко. дима видит, как младший обрубает своё желание взять за запястье, затянуть в объятия и простоять так, пока рассвет не зальет помещение нежностью, которой они сами никогда не славились.       они были резкими. излишне эмоциональными, всегда импульсивными. ненормальными, спонтанными. забивающими хуй на чувства, пытающимися задеть побольнее. колючими, холодными, как айсберг. но никогда нежными. это не было любовью, дима был уверен. но было ли это дружбой? сомнительно.        — блять, перестань молчать, иначе я-, — голос серёжи чуть дрожит, веет сомнением, но пытается быть убедительным. правда дима молчать не перестает, а заставляет это сделать серёжу.       губы ицкова шершавые от постоянных покусываний, требовательные, уничтожающие. майс падает на кровать от неожиданности, увлекая за собой и старшего. дима устраивается на коленях поудобнее, не отрываясь, пытается насладиться, выпить серёжу до дна, не оставляя ничего. попробовать. ошибиться. испортить к хуям собачьим то, что и без этого держалось на волоске. но они же всегда такими были? в этом и есть их суть. не думать о последствиях, принимать хуёвые решения, давить в себе сожаления. оторвавшись от дмитриева, ицков не чувствует сожалений. он не находит в себе того, что так отчаянно пытался отрыть. парень видит блеск в глазах напротив, видит подрагивание нижний губы, попытку что-то сказать. видит сомнение, непонимание, отрицание, но он улавливает там частицу желания, и крышу сносит моментально.       его губы везде — на лице, на шее, он прикусывает каждую букву татуировки ангел зубами, зализывая, будто извиняясь, а потом кусает сильнее до чувства сжимающихся ладоней на бедрах и тихого шипения сверху. дима ерзает, чувствуя чужое желание, улавливает каждый сумбурный выдох, каждый импульс этого дикого, даже животного чего-то. он никогда не был тупым, но слов в данный момент времени подобрать был не в силах.        — блять, дима-       — завали ебало.       грубо, безоговорочно, местами холоднее льда, но руки под футболкой младшего, хаотичное поглаживание тела напротив, невозможность оторваться от губ выдает ицкова с потрохами. в голове мелькает, что так нельзя. они не договорили. они должны выяснить проблему. а ещё они оба парни. их уничтожат, если кто-нибудь узнает. диме плевать. дима хочет сделать хорошо. он снова чувствует себя псиной-прокляните-уже-это-слово-блять, потому что ему снова хватило минимума, чтобы захотеть удовлетворить, а не уничтожить. он знает последствия. он в курсе, что его это раскромсает на кусочки.       но серёжа — такой открытый, румяный, смущенный, готовый хныкать от желания, — лишь усиливает безумие, которое дима пытался зарыть в землю. дмитриев пытается снять спортивки кая дрожащими руками, но тот не позволяет ему этого сделать — сползает на пол, вставая на колени, а у серёжи кажется сейчас случится приступ от картины перед ним.       дима не дрожит, он движим адреналином, который не даёт покоя им обоим. он дышит ровно, когда расстегивает джинсы майса, он дышит ровно, когда спускает их вместе с боксерами. дышит ровно, когда видит полувставший член и начинает двигать рукой так, как дрочил себе. дмитриев сходит с ума от взгляда снизу вверх. он реагирует соответсвенно  — толкается в руку димы, стимулируя хоть какой-то контакт.       — тише, тише, не спеши, ебанный тебя в рот.       — ты просто нахуй не поверишь в каком хуевом положении ты сейчас находишься, чтобы говорить про еблю в рот, — сережа шипит, когда ицков берет в рот головку, не переставая дрочить, — блять-       дима действует аккуратно, заглатывает постепенно. не то что бы каждый день приходится кому-то сосать. ну так, к нему в копилку оправданий. дмитриев слишком нетерпелив, он давит диме на голову, чуть оттягивая достаточно отросшие каштановые волосы. ицков давится, но не пытается отстраниться. он же хочет сделать хорошо — он сделает. даже если его унизят. ему уже до лампочки.       кай пытается повторить то, что делали ему девчонки до этого — убирает зубы, всасывает щеки, от чего сверху слышит что-то похожее на мат, и давит довольную улыбку в себе. ему не хватает воздуха, но он продолжает, продолжает даже когда слышит бормотание о том, что серёжа скоро кончит, и сопротивляется ладони, пытающейся его отстранить.        он сглатывает всё до последней капли, выпуская член изо рта и облизывает губы слишком по-блядски для восприятия серёжи. сердце щемит, когда на него смотрят так, будто готовы подарить весь мир. ицков знает, что это остатки возбуждения, но из-за своего собственного готов поверить. во всё. даже в самый абсурд.       у серёжи сердце в груди бьётся бешено, но он тянет диму на себя, целует, сцеловывает свой собственный вкус с его губ и запускает ладонь в штаны димы, больше похожие на пижамные. от перепада температур ицков дергается, но наваливается сверху на младшего и тихо стонет прямо в шею дмитриева, пока тот ему дрочит, доводя до разрядки. серёжа сцеловывает слишком громкий хнык с губ кая, когда тот кончает, и вытирает руку о постельное белье.       — мразь ебанная, как я здесь спать буду? — дима бормочет уже на последнем издыхании.       — со мной, — дмитриев переворачивает их, сбрасывая свои ботинки, и прижимает ицкова к себе спиной, — спи.       — чтобы ты сбежал на утро, а я чувствовал себя брошенной шавкой?        — умоляю, завали ебало.       дима шепчет что-то неразборчивое, но всё же замолкает и двигается ближе. ещё ближе. чтобы слиться в единое целое. он не знает, что их ждёт дальше, не видит будущего. но самое ужасающее, что он в итоге понял: он влюблен. страшно влюблен. в самого отвратительного человека на планете. правда проблема в том, что только с этим хуевым человеком ему спокойно и хорошо, как ни с кем другим.       он влип. по-еблански влип.