Dancing with your ghost

Инхо просыпается нехотя — уставший и вымотанный, с тяжелой головой от сдерживаемых эмоций, но пустотой внутри. Так происходит каждое утро в последние дни. И хотя умом он знает, что произошло, в глубине души упорно отказывается в это верить. Утыкается в плечо офицера нарочно, хоть и пытается все выставить так будто делает это неосознанно, сквозь сон. Тот привычно зачесывает его волосы, целует в макушку, прижимаясь губами и оставаясь в таком положении еще на несколько мгновений, предполагая, что Инхо не запомнит. Но Инхо запоминает. И этот миг — компромат сразу на обоих. Инхо дергается, когда тело проваливается в сон, но разум возвращает его к реальности. Офицер замечает, переворачивается на бок, обхватывает рукой за плечи, прижимая ближе, будто Инхо собирается отстраниться, сбежать — хотя куда он сбежит из собственной квартиры. — Хочешь, приготовлю нам что-нибудь? — хрипло, вместо доброго утра, спрашивает он. Голос у него мягкий и низкий, и от того становится еще труднее дышать. Инхо лишь качает головой, обнимая его за талию. — М-м. Останься в постели. Легкая улыбка играет на губах офицера, и он хмыкает, но соглашается. Остается. Потому что это желание Инхо, а против него он бессилен, что на работе, что дома. И пока Инхо вдыхает запах его кожи, кажется, что мир можно собрать воедино. Но он ничего не чувствует. Открывает глаза. Место на кровати рядом темное и холодное, до отвращения аккуратное. Рука все еще помнит удобное положение на чужой груди, словно там ее законное место, лбом хочется прижаться к телу, проснуться утром от назойливого будильника и заснуть снова на несколько минут с запахом обволакивающим сознание. Но даже простыни больше не пахнут им — порошок все давно перебил. Душ. Завтрак. Тренажерный зал. Снова душ. Ничего. Механика вместо жизни, рутина, которую больше нечем романтизировать. Как будто смысл выпал, и теперь Инхо движется не по течению даже, а по системе, бездумно заставляет себя следовать протоколу, который больше, кажется, не работает. Заваривает кофе на кухне машинально — две кружки, по привычке. Себе — одна ложка сахара, офицеру — две. Молоко безлактозное для обоих, чтобы случайно не перепутать. Негромкий хлопок дверью привлекает внимание. Или даже скорее не он, а шаги, что Инхо узнает всегда. Офицер возвращается с пробежки: футболка без рукавов прилипает к телу, темные пятна пота красуются на груди, а волосы на лбу липнут к коже. Он подходит ближе медленно, не нарушая хрупкий утренний покой только вставшего Инхо, кладет ладонь на талию уже привычным жестом, губами касается шеи. — Доброе утро, — произносит едва слышно. Инхо подавляет желание закатить глаза, спросить, у кого оно доброе и с чего вдруг. — От тебя несет потом, — говорит он вместо этого, не отвлекаясь от размешивания сахара. — И теперь — от меня тоже. Офицер усмехается, выпуская легкий вздох. Он редко бывает таким, и Инхо уже и не помнит причину, но помнит его лицо в деталях: улыбка широкая, совсем несвойственная ему, такая, какую не хочется видеть, когда просыпаешься в плохом настроении. Офицер шутит: — Можем принять душ вместе. Удаляется, и Инхо с запозданием поднимает голову, готовый что-то язвительное бросить ему в спину, но тот уже снова стоит перед ним, и Инхо хмурится от неожиданности. В руках офицера небольшой букет, и он почти скучающе протягивает его Инхо. Или скорее даже не протягивает, а мягко пихает ему в грудь, словно делает одолжение. Ухмылка слегка блекнет, уступая место едва заметному беспокойству, и он быстро облизывает губы. Инхо медлит, но все же принимает цветы. Смотрит на офицера взглядом, полным непонимания. — Что это? — вырывается глупо. В животе нелепо трепещет, и он не может сказать с уверенностью: бесит его это чувство или, наоборот, прельщает. — Захотелось просто, — жмет плечами офицер. — Цветы? — Для разнообразия. Щеки слегка заливаются красным, когда офицер фиксирует на нем взгляд, и Инхо не до конца понимает — шутка ли это, или так теперь будет всегда. — Я жду, — бросает офицер и теперь точно удаляется в ванну. Инхо откладывает букет на столешницу. Маленький, перемотанный лентой, с яркими полевыми цветами, которые никак не вписываются ни в интерьер квартиры, ни в паттерн их отношений. Но… Почему он не додумался сделать это первым? Что теперь может подарить в ответ? Он оборачивается, чтобы пойти следом, но никто не ждет его в душе. Он уже там был сегодня — один. Возвращается в комнату бесшумным привидением. Останавливается у панорамного окна и смотрит на просыпающийся город, грея пальцы о горячую кружку. На нем уже деловой костюм, потому что заставить себя работать проще, если одеваться соответствующе. Он слышит тихий смешок офицера позади, он наверняка уже научился читать его мысли. Инхо разворачивается. Тот стоит спокойно, руки в карманах брюк, на губах легкая улыбка. — Тебе идут костюмы, — замечает Инхо, скользя по нему оценивающим взглядом. Офицер подходит ближе. — Где твой галстук? — спрашивает он, застегивая верхнюю пуговицу на его рубашке. Короткий кивок в сторону стула, и офицер плавным движением снимает со спинки предмет гардероба, чтобы повязать ему на шею. Тянет резко за два конца, наматывая их на кулаки, носы почти соприкасаются, дыхание смешивается, но не целует, лишь выдыхает в губы. Играется. Повязывает галстук быстро и красиво, словно сама цель его жизни повязывать галстуки на шее Инхо. Так и не целует, отстраняется почти равнодушно, но именно это нарочитое безразличие вызывает мурашки по спине Инхо. Он слишком любит эту близость, эту теплую иллюзию нормы, будто они могут быть вместе просто так — здесь, посреди квартиры, перед тем как разойтись на работу. Инхо моргает — никого рядом нет. Галстук все еще висит на спинке стула, и сегодня он не будет надевать его. Как и вчера, и завтра. Он давит на переносицу двумя пальцами, сжимает зубы и челюсть, глаза жжет изнутри, но он не дает этому идиотскому чувству выйти наружу. На работу едет нехотя, как всегда, только теперь больше нет привычного бронирования столика на двоих для ужина, и поездка кажется бесконечно долгой и тусклой. Он забывает дома что-то важное, и никто не пишет ему напоминание. Сообщений новых не поступает и не поступит, но Инхо все равно по привычке крутит телефон в руке, открывает мессенджер, лишь для того, чтобы увидеть режущую глаза надпись: «был в сети…». Последнее сообщение он написал, когда уже убирался с острова, просто чтобы убедиться, что офицер тоже зашел на корабль с остальным персоналом. Сообщение так и осталось непрочитанным, от чего ком в горле с каждым разом все больше. Это должно пройти. Так говорили ему и раньше, но Инхо прекрасно знает: подобное не проходит. Он не думал, что у него получится построить что-то новое, настоящее на руинах прошлой жизни. Не думал, что кто-то сумеет создать уют в его холодной квартире, превратить ее в дом. Не думал, что снова услышит слова «поехали домой» — и поверит в них. А когда все было уже у него в руках, не думал, что он так быстро снова это потеряет. Возвращается поздно, офицер стягивает с него пиджак и рубашку, оставляя мимолетные поцелуи на плечах. И когда Инхо ловит его взгляд, тот слегка вскидывает брови, почти невинно. Они могут себе позволить сидеть с ноутбуком на диване в гостиной пол ночи, смотря очередной тупой триллер, подсунутый медиатекой. График у них безумный, но на материке всегда было больше выходных, чем рабочих дней. Было время для того, чтобы просто оставаться рядом. И даже сейчас — офицер все еще есть в пространстве квартиры. Но только в памяти Инхо. Какой-то актер на экране до безумия похож на вербовщика, и они синхронно усмехаются. Молчат, но понимают друг друга без слов. — Кто красивее, я или вербовщик? — почти серьезно спрашивает офицер, наклоняясь к самому уху Инхо. Он смотрит на него снисходительно, хмурится, словно действительно обдумывает вопрос. — Ты себя давно в зеркало видел? Зарос весь. Проводит костяшками пальцев по щетине, короткой и колючей, нарочно отталкивая его голову в сторону. Только притворяется, что ему не нравится прижиматься губами к его шее и чувствовать это легкое покалывание. Офицер ухмыляется, отворачивается, но ничего не отвечает. — Пойдем спать, — предлагает он устало, когда фильм заканчивается. Его локоть лежит на спинке дивана, ладонь — на плече Инхо. Он прикрывает глаза, ждет ответа. И когда Инхо кивает, осторожно убирает ладонь, позволяя ему подняться, а сам пока тушит сигарету в пепельнице на кофейном столике. Инхо поправляет ткань домашних штанов и футболки. — Идешь? — спрашивает он тихо, оборачиваясь. Но на диване никого, а ноутбук лежит на столике закрытый. Пепельницы рядом нет — она давно в мусорке. Но круглый след на черном стекле столешницы ничем не вымыть. Он режет глаза, и Инхо злится на него даже сильнее, чем злился на саму пепельницу. Она раздражала, занимая место в квартире, но ее отсутствие как оказалось может раздражать даже сильнее. Это больно. На нем по-прежнему деловой костюм, который он так и не снял, придя с работы. Ему плевать. Сегодня он не уснет. И завтра тоже. Ложится на кровать прямо в одежде, притягивает к себе подушку, кусает ее край. Скучает сильнее, чем когда-либо мог предположить, что способен скучать. Сильнее, чем готов признать это вновь. И даже зажмурив глаза убежать не выходит, и эмоции все равно находят выход.