Мысли

      Громкий хлопок двери наконец-то отгораживает от внешнего мира. Джекс прижимается спиной к холодному дереву, пытаясь отдышаться. Как бы он хотел расцарапать свое лицо прямо сейчас… И всё, что хотя бы немного напоминает о его «человеческом я». Эти поганые мысли точно из-за остатков того, что было до прихода в этот чёртов цирк. До прихода этого клоуна уж точно.       Джекс сжимает щеку до болезненной пульсации, но дурная улыбка остаётся на месте. Он только что проявил заботу? Он? Глупость. Хотя то, что получилось вовремя свернуть лавочку благодаря язвительному комментарию, неплохо всё обнулило.       Да… Неплохо. Но не для неё. Эти цветастые глаза будто видят насквозь, и это пугает не хуже хоррор-приключения. Нет, скорее бесит. Заставляет снова вцепиться в собственные плечи, чтобы не думать. Потому что она, сама не того не зная, продавит, сломает, заставит сказать что-то не по сценарию. А он отшутится. И ей это не понравится.       Как и сейчас.       Джекс прыскает. Тело сотрясает мелкая дрожь, и в тот же мир по комнате прокатывается оглушительный смех, срывающийся на высокие ноты. Стоит признать, в последнее время маска эгоиста трескается даже похуже, чем радостная у Гэнгл. И от этого хочется лезть на стену.       — Точно схожу с ума, — бормочет он, мотая головой. Сбрасывает ненужные мысли, как и всегда. Только в этот раз они покидать его голову совершенно не хотят.       С каждым днём это всё больше начинает походить на злую шутку от их конферансье. Она ведёт себя глупо. Очень… Самоотверженно, со всей возможной отдачей. Так, что оставаться в стороне уже физически неприятно. А вливаться ещё хуже.       Джекс медленно встаёт и оттягивает щёки до неуловимого треска. Все эти мысли и переживания совершенно бесполезны. Вот что действительно важно, так это подумать, как бы её оттолкнуть, отойти и продержаться на расстоянии достаточно долго, чтобы не вляпаться вновь, как было с его проводником. С его...       — Б•$#@, почему я не могу просто забить, — голос теряется где-то в простынях.       Он бьет кулаком по кровати. Матрас слегка прогинается, но это не даёт ни эмоциональной разрядки, ни так нужной сейчас боли. Просто пустой звук в пустой комнате. Бессмысленный. Да всё здесь бессмысленно, если говорить хоть немного честно.       Вторая попытка. Джекс вдавливает лицо в постель, но это не помогает. На секунду кажется, что лёгкие покалывают, совсем немного, словно давая напоминание, что когда-то это было страшно. Но не здесь, где это невозможно, хотя иногда и безумно хочется. Так что, помучив себя ещё пару минут, он наконец-то переворачивается на спину. Пальцы скребут по грубой шерсти «оболочки», упорно пытаясь найти хоть какой-то шов. Старая привычка — искать молнию, застежку, хоть что-то, что можно расстегнуть, сбросить эту маску из плюша и синтепона. Но это его старая, уже изрядно потрёпанная и загрубевшая кожа. Вечное, бесстыдное тело.       Руки безвольно падают по обе стороны. Хочется назад. Не в реальность даже, просто в то время, когда он был как она. Когда буквально свалился на голову другим, а впереди ждали новый мир и приключения вперемешку с неприятностями. С только что выдуманным именем, без привычного тела и понимания происходящего, зато с людьми, что всегда были готовы помочь. Тогда ещё верилось, что «костюм» можно снять. Когда Риббит убеждала, что всё это — временно. Этот шут ворошит совершенно не то, что нужно. Он только всё принял.       Честно, Джекс ненавидит её за то, что она заставляет это тело вести себя не по правилам этого хренового, выдуманного мира. Оно не должно ничего хотеть, ведь здесь нет ни голода, ни потребностей, ни возможности умереть. Тогда почему вдруг появилась социальная потребность? Почему в последнее время он продолжает ловить себя на том, что в каждом приключении ищет колыхание помпонов её дурацкого колпака. К сожалению, не для того, чтобы подшутить или сделать пакость. Просто… Беспокойство.       Если так подумать, не один он сходит с пути. Помни не любит прикосновения, он узнал это случайно, подслушав девчачий разговор. Тогда зачем она позволяет ему касаться её? Взяла бы пример с Зубл, долбанула бы его пару раз, и дело с концом. Или, может, он недостаточно пересёк её границы? Риббит позволяла дёргать себя за бант ровно до того момента, пока не понимала, что это не игра.       Может, с этой сработает то же самое? Достаточно просто нащупать ту самую грань, переступить, и тогда Помни сама отшатнётся. Тогда ему не придётся больше чувствовать это дурацкое чувство от её взгляда.       Джекс переворачивается на спину, оттягивая пальцами нижние ресницы до болезненности и мультяшного растяжения. От осознания, что будь он человеком, уже бы выл от боли, становится дурно. Он нехотя отпускает кожу, и та со звонким шлепком возвращается на место. Джекс более чем уверен, что даже без красноты или синяка. И чёрт его знает, это минус или плюс. Если захочет, даже не умрёт. Только если рассеяться, но это…       Ударит по ней. По ходячему напоминанию, кем он сам был когда-то очень давно. Может, так даже будет лучше. Хотя какое ему дело до чужих чувств? Бред.       Но в этот раз сложнее, она играет по его правилам, но лишь на половину. Вместо смеха в ответ на колкость или, наоборот, отдаления Помни прёт напролом, неосознанно ломает, лезет под фиолетовую шерсть и где-то там, в закромах, ищет того зашуганного парня. И самое ужасное — иногда находит. Словно тычет пальцем в вечно ноющий шрам, а потом ещё и злится, что её оттолкнули.       Дурочка.       Но он тоже не в восторге от себя.       Джекс прикрывает лицо ладонью. Хочется ненавидеть. За её надежду, упрямство, за сотню вещей, которые ещё придется вспомнить. Она даёт тот забытый азарт, пытается стать его другом, заставляет чувствовать то, что он совершенно не хочет. Хоть и нуждается. Она искренне протягивает руку помощи, даже пытается подстроиться и понять его. Как и Рагата когда-то, только без этой скрипучей приторности.       Помни — другая. Более приятная, похожая на смесь старых знакомых. Настолько, что иногда, на секунду, кажется: он снова видит зелёную макушку и красный бант.       Джекс садится, словно ошпаренный. Сознание ноет, сигнализируя об опасности, что-то внутри трескается. Излюбленная маска болезненно впивается вовнутрь. Это не то, что он думает. Это… просто ошибка кода или новые игры Кейна. Рандомный выброс дофамина. Серотонина. Какая разница? Просто химия. Даже не химия — симуляция химии, проверка возможностей влияния этого конферансье на цирк. Хотя действовать втихую не в его стиле, он слишком любит наблюдать, но всё равно.       Джекс сам не понимает, как оказывается у стены, упирается в неё лбом. Прохладная гладкая поверхность медленно приводит в чувства. Фантомное ощущение, симуляция прохлады для симуляции кожи... Всё здесь нереально. Он бьётся головой — раз, другой. Глухой стук. Неужели он настолько привык к этому, что уже не чувствует головокружения? Только назойливый гул мыслей.       Может, это просто лимб-синдром души, подарок от почившей совести? Иначе как объяснить этот контраст? Какие ещё могут быть варианты?       Его рука сама тянется вниз, к животу, к тому месту, где когда-то было что-то большее, чем просто шерсть невозможного для природы цвета. Пальцы впиваются в комбинезон, сжимают, трут, пытаясь вызвать хоть какой-то отклик, хоть намёк на то самое низменное, животное желание, которым было бы так удобно всё оправдать. Но там ничего нет. Ни напряжения, ни тепла, ни грубого физиологического подтверждения его теории. Мягкая, безжизненная оболочка бесстыдной игрушки.       «Шоу для всех возрастов». Да, конечно. Для двадцатидвухлетнего участника это лучшее, что может быть. Чёртов Кейн.       Ну не может же всё быть настолько глубоко?       Джекс издает смешок, прикрывает глаза и нервно сглатывает. Нужно просто напрячь фантазию, понять, что это не более чем тоска по теплу, а не желание быть по-настоящему ближе. Он себя обманывает. Это тело, насмешка над его разумом, создано для шуток и падений, для кривляний перед вечно смеющейся пустотой. Не для… Никогда не для этого. Для…       — Просто так устроена психика, — яростно твердит он сам себе, отрываясь от стены и принимаясь метаться по комнате.       Это проблема. Не привязанность и уж тем более не симпатия. В жизни всё было бы так легко списать на физиологию, но не здесь.       Нет, всё равно во всем виновато одно и то же. Если нельзя получить разрядку телом, то голову, из-за которой всё и ноет, никто не отменял. Свести всё к низости, к простому, животному «хочу», будет просто. Она же наверняка была кем-то там. В реальности. У неё было тело — нормальное, человеческое, со всеми изгибами. Волосы, которые можно собрать в кулак. Кожа, на которой остаются следы.       Джекс зажмуривается, пытаясь представить. Создание упорно рисует нужный контур, но из темноты вылезает только абрис этого дурацкого аватара: тонкая шея, нелепые помпоны, большая голова, яркие глаза, полоска рта, которая иногда кривится в улыбке. Джекс мычит, давит на веки, заставляя себя представить что-то другое. Грудь. Бёдра. Всё, что угодно, лишь бы не эти дурацкие разноцветные лоскуты.       Но Помни никогда не говорила о своей внешности больше, чем другие. Словно нарочно оставила этот вакуум, чтобы он додумывал сам. Но в очередной раз, стоит ему попытаться свести всё к похоти, к простому и понятному «хочу трахнуть», перед глазами встаёт чертова мультяшка, которая смотрит на него с этой своей дурацкой надеждой. Которая трогает его за плечо, хотя сама не выносит прикосновений.       Если она узнает. Если поймёт, что он представляет её в таком виде, что думает о ней в таком ключе, лишь бы вытравить реальный образ — отшатнётся. Точно уйдет за спины тех, кто с правится с ролью напарника лучше. Потому что кто захочет оставаться рядом с тем, кто низводит любую привязанность до грязи.       Никто. Даже Риббит, которая однажды просто перестала выходить на посиделки. Которая смотрела на него пустыми глазами из-за стола, а потом рассеялась на чужих руках. Кауфмо тогда тоже молчал. А Рагата… Рагата впервые на него замахнулась.       Кто бы мог подумать, что тряпичные руки могут быть настолько жёсткими. Но помогло же. Значит, и сейчас сработает. Джекс без лишних раздумий ударяет кулаком в висок, а затем резко станавливается около нелепого комода, осматривая себя с ног до головы.       Бегать от самого себя долго не получится. Помни, она… Наверно, стоит признать, что она смотрит на него не как на задиру-зайца-кролика, а как на что-то, что ещё можно спасти.       И это сводит с ума сильнее любой похоти.       — Еб@~^@× терпила, — шипит он под нос, адресуя это то ли себе, то ли ей, и замахивается. Кулак прилетает прямо в сердцевину большого зеркала.       А оно не разбивается. Лишь гнусно изгибается, растягивая его отражение в уродливой ухмылке, затем возвращается в идеальную форму без единой трещины. Даже разрушить ничего нельзя. Всё иллюзия. И она наверняка тоже.       Значит, и эти внезапные чувства. Возможно. Только ни один из вариантов всё равно не успокаивает. Зрачки расширяются, когда он смотрит на своё искажённое лицо. Стекло гуляет от нового удара, издавая бесячий звук. Его грудь тяжело вздымается, хотя дышать нечем. Горло сдавливает невидимой удавкой, но сдаться будет глупо.       Джекс выпрямляется, опускает взгляд на руки. Тело молчит. Да, это что-то другое, что сидит глубоко в его цифровом коде, а может и в самой душе, и ноет, и скребётся, требуя её. Не её тело. Её.       — Чёрт, — шипит он. Руки сами тянутся к зеркалу, снимают его с крепления, обламывая края, только чтобы уронить на пол и ударить со всей силы. Всё, чтобы только заглушить рокот внутри. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Звук разбитого стекла заставляет с непривычки вздрогнуть. Джекс замирает над осколками, которые уже начинают подрагивать, медленно исчезая. Он переводит взгляд от одного к другому, ловя растерянное лицо. Будто ищет хоть что-то, чем можно помочь, защититься. Но в ответ на него лишь смотрит некогда циничный заяц.       Да, стоит с этим смириться. Но точно не раскаяться.       Рот медленно растягивается в знакомой неестественной ухмылке. Очередная тренировка, чтобы завтра, когда он её увидит, сыграть свою роль ещё жёстче. Чтобы оттолкнуть и защитить то, что осталось. Джекс прокашливается.       — В этот раз появилась слишком интересная игрушка, — он говорит твердо, смотря вниз, на один из оставшихся осколков. Жёлтые зубы блестят в знакомой широкой улыбке, и Джекс узнает самого себя.       Только руки дрожат. Да и уши с хвостом поникли. Врать самому себе становится всё сложнее. Но он будет стараться. Иначе всё будет зря.