Навеки – мой

      Как мне нравится эта смущающая тишина, следующая за вопросом: «И чем займёмся?», будто в самом вопросе уже заключён ответ. Он вызывает приятную, похожую на шарики газировки, щекочущую злость вперемешку с радостью. «Сам как думаешь?» – ответ, в котором вопроса больше, чем кажется на первый взгляд. Что у тебя в голове? Мне так хотелось бы знать...       Я приподнимаю мантию на худеньких плечах любимого и резко дёргаю вниз. Она падает вниз, к его ногам. Усмешка – он даже не вздрагивает, хотя никогда раньше у нас не было такого доверия. Что изменилось? Мне очень хочется знать.       Выручай-комната сегодня особенно отзывчива: большая кровать, приглушённый свет... Голова приятно кружится от желания. Как же мне хочется тебя! Нехорошо, несдержанно, невероятно – от этих чувств мне становится жарко, и я кидаю свою мантию вслед за твоей.       – Потом разберём, где чья? – негромко хмыкает Оминис.       А ведь и правда, он уже так вытянулся, что в плечах и в росте почти догнал меня. Мне это нравится, хотя младшим братьям и положено оставаться младшими... Я прикрываю глаза, развязывая галстук – кажется, продолжу пялиться в твоё спокойное лицо, совсем с ума сойду, змеёныш.       Когда открываю, замечаю, что он тоже уже развязал свой. Отчего мы не близнецы? Нам бы с ним очень пошло, хотя мне и нравится быть старше него. Быть старше, выше, сильнее – чтобы можно было подмять под себя, сдавить, сжать...       Я избавляю нас обоих от одежды, и через пару мгновений мы оказываемся на кровати. Оминис похож на сложное сладкое пирожное, и я цепляюсь взглядом то за одно, то за другое, не зная, с чего начать.       Бледная кожа вся в синяках и царапинах – я помню их все. Приятно знать, что само его тело хранит следы моих рук...       ...хотя сейчас, скорее, стыдно...       Я легонько толкаю его в плечо, заставляя лечь на спину, и получаю пяткой в колено. Лёгкая возня никогда не обходится без пары-тройки затрещин: вот и в этот раз, прежде чем он, наконец, угомонится, на моём плече, обжигая, вспыхивают царапины, а на его скуле завтра будет синяк от моего кулака.       И всё же, он успокаивается.       Лежит, хихикая, глядя куда-то в пространство... Я провожу ладонью по соскам, и хихиканье стихает. Быстрый рваный вдох – и он замирает, кусая губы.       – Нь! – протестующе заявляет Оминис, когда я убираю ладонь.       – Да ну?       Я наклоняюсь, медленно облизывая нежную кожу по кругу. Он весь вытягивается в струнку, впиваясь пальцами рук и ног в простынь, и громко стонет, всё активнее ёрзая по постели. Мне так нравится диапазон его голоса – он то пищит, как маленькая смешная зверушка, то хныкает как мальчишка... но всё чаще я слышу низкие рокочущие интонации в его голосе. Он так их смущается, но я так их люблю, что готов пытать его сутки напролёт, чтобы извлекать из него всю эту яркую палитру звуков.       Я перехожу к другому соску – он смущённо прикрывает тот, с которым я играл только что, нежно-нежно касается... а потом его ладонь скользит вниз, к паху. Я прикусываю нежную кожу, и он вскрикивает в ответ. Кусаю снова, и он скалит острые зубы, негромко, но выразительно рыча на меня.       – Что?.. – невинно спрашиваю я.       – Дразнишь... – он тянет руки, касаясь моих ключиц, но сегодня я не позволю ему околдовать меня своими нежными прикосновениями. Сегодня он будет моим целиком и полностью.       Я хватаю его за запястья обеих рук, поднимая их высоко над головой. Он быстро-быстро дышит, и мне нравится смотреть на это.       – Знаешь, что сейчас будет?..       Он недоумевает мгновение, а затем его щёки покрываются румянцем. Тело вздрагивает, он отрицательно мотает головой, жмурясь.       – Н-н-не надо!..       – Не бойся, зубы я почистил.       – Слабое утешение... – нервно хмыкает он, ёжась. – Может, нет?..       – Но это же так вкусно, – я хочу этого даже больше, чем он думает.       – Л-ладно... не ослепну же я от этого, – беспокойно хихикает он.       Он чуть запрокидывает голову и сглатывает. Я беру его за лицо свободной рукой и приближаю своё лицо к его.       – Посмотри на меня, – ласково-ласково прошу я.       Оминис порывисто вздыхает и распахивает глаза. Они такие бледные, такие неестественные – я не могу перестать думать о карамельках, глядя на них. Маленьких кругленьких карамельках...       Я осторожно облизываю правый. Чувствую, как брат сжимается, вздрагивает, но всё равно не отстраняется. Солоновато, но как же вкусно... Мог бы – прикусил их, чувствуя забавную круглую упругость под зубами, но пока что – пока что! – довольствуюсь тем, что вылизываю гладкий белок.       Оминис лежит послушно, хоть и заметно боится. Обычно у меня встаёт от одного только вида его перекошенного ужасом личика, но сейчас дело не в этом. Напротив, сейчас я желаю заполучить всё его доверие, на какое он только способен.       – Как же мне хочется съесть их... – я перехожу к другому глазу и чувствую под мизинцем, касающимся шеи Оминиса, резкий толчок пульса.       – Тогда они быстро кончатся, – напоминает он.       Что ж, только это его и спасает. Я в последний раз вылизываю розовенький уголок глаза от горько-солёных слезинок и, когда он моргает, прикусываю его верхнее веко.       Брат возбуждённо ахает – спина выгибается, ноги сжимаются... Я опускаю руку, трогая его твёрдый член. Уверен, он сейчас не прочь войти в меня, агрессивно вбивая в матрас, но у меня другие планы. Сегодня я не позволю ему даже это.       – Нь!.. – он поджимает губы, когда я, крепко сдавив в кулаке его стояк, резко отпускаю его.       Как же он зол... Я задираю его ноги без предупреждения, и мне остаётся только гадать, как ощущается для него его тёмный, но вмиг покачнувшийся мир.       – Иногда мне хочется влезть тебе пальцами в мозг, – признаюсь я. – Кажется, так я тебя лучше пойму.       – Просто позволь мне выдавить тебе глаза. Обещаю, сразу станет яснее.       Его едкий язык почти так же хорош, как мягкие, чуть шершавые губы. Я с усилием вхожу в него и, прильнув к скривившимся от боли губам, изо всех сил целую брата, то и дело кусая его язык. Нужно перетерпеть совсем немножко – я двигаюсь в нём, наваливаясь сверху. Он – хрипит подо мной и сжимает меня бёдрами. Гармония.       Постепенно его дыхание становится ровнее. Теперь не так больно, змеёныш? Оминис морщится, но сам насаживается на меня, заглатывая всё глубже и глубже... В нём тесно до звёздочек в глазах, но мне почти не больно. Всё-таки желание обладать им целиком и полностью во мне сильнее.       Оминис двигается мне навстречу, то обмякая, то сжимая в руках простынь. Та уже вся съехала и сбилась, и меня это раздражает.       – Оставь ты её, – я шлёпаю его по руке. Ладонь отзывается звенящей болью, и он выпускает ткань.       Я двигаюсь, медленно наращивая темп, никуда не торопясь, и любуюсь тем, как он не может найти себе места. Пальцы вздрагивают в воздухе, скользят по простыне, но не решаются ослушаться меня и схватиться за неё снова, царапают живот и грудь, впиваются в мои руки, оглаживают моё лицо и бессильно падают вниз... Я толкаюсь сильнее, и брат, вскрикнув, хватает себя за горло.       Мне нравится он в такие моменты. То, с какой отчаянной решимостью он пытается себя задушить, как кашляет, слишком сдавив кадык, как давится слюной... И всё же всегда есть кое-что получше: я мягко отвожу его руки и, резко войдя на полную, смыкаю руки на его шее.       В нём сразу становится ещё уже, чем раньше. Я мог бы так кончить, но я только начал!.. Я сжимаю его сильнее, в то же время быстрее двигая бёдрами: мне нравится скользить внутри него, соприкасаясь со стенками его кишечника – органы ведь такие хрупкие и нежные!       Лицо у него краснеет, губы почти чернеют от ставших заметными вен... Я знаю, что ему есть ещё, чем дышать – сиплый звук едва слышен, но он есть. Я не боюсь, что он задохнётся, но боюсь, что вот-вот сломаю ему шею, поэтому мягко убираю руки.       Следы от моих пальцев такие яркие, что я совершенно схожу с ума. Как же мне хочется его! Как же хочется видеть во всём нём подтверждения того, что мы действительно вместе...       Он дрожит и тяжело дышит. Губы у него подёргиваются, но я вижу по мутному блеску в глазах, что он счастлив. Он сдавливает меня сильнее, выгибается и почти садится на одном только прессе и руке. А другую руку он мягко-мягко заводит мне за спину, скользя по вспотевшей пояснице...       – Я тебя люблю... – бархатистый мягкий голос даёт петуха – что за мальчишка? – но для меня всё равно нет ничего приятнее, чем слышать его.       А потом его указательный палец входит мне в анус.       – Эй!.. Ну эй!.. – хныкаю, ёрзая я. – Н-не...       – Люблю... – повторяет с нажимом он.       – И я тебя! У-у! Что ты хочешь?!..       Мы в секунду срываемся с цепи, будто кто-то махнул красной тряпкой: я наваливаюсь на него с такой силой, что моя грудная клетка почти вдавливает его, а его пальцы начинают ощутимо трахать мой зад... Вот же змеёныш!       Мы рычим от удовольствия и весёлой, почти щекотной злости. Мы друг другу ничего и никогда не простим, но мы прощения друг у друга и не попросим. Я целую Оминиса, врезаясь в его острые зубы своими и, кажется, готов высосать вместе с его языком душу, но он добавляет ещё палец, и я взвизгиваю, как щенок, которого пнули в живот.       Как же хорошо, как же славно...       В его блёклых глазах полопались все сосуды, а моё сердце давно уже пытается сломать мне рёбра, но мы, наконец, кончаем. Много, грязно – я размазываю всей пятернёй семя брата по его же животу, заставляя хныкать и морщиться, а он елозит, пачкая моим мои же ноги.       – Мыться... – хрипло просит он, делая попытку отползти, когда я выхожу, но кроме пальцев в его теле уже ничто не способно шевелиться.       Я падаю рядом, сгребая его и прижимая к себе. Горячая щека с наслаждением прижимается к его холодному и влажному от пота плечу.       Мыться мы будем позже. В конце концов, даже в этом он сегодня – мой.