Superman's Not My Type (But Apparently He's Bruce's)

Ладно, для начала, я не шпионил. Я писал. Разница есть. Было уже... не знаю, очень поздно? Луна взошла, Альфред спал, Брюс точно должен был спать, и мне снилось, что я делаю сальто назад на Луне, а потом внезапно я проснулся с этим ужасным чувством- ух. Таким, от которого болит живот, потому что тебе нужно прямо сейчас. Итак, я выпрыгиваю из кровати и бегу по коридору в своей пижаме с Бэтмишками (у них есть маленькие плащи, большое спасибо), и делаю свои дела, как ответственный гражданин. Я даже собираюсь помыть руки с мылом, потому что Альфред смотрит на меня так, когда я не мою. Вы знаете этот взгляд. «Я знаю, что ты сделал, и Бог тебя осудит» взгляд. Но потом- Я слышу какой-то звук. Странный звук. Как. Хлюпанье? Хлюпанье и как будто... мокрый кашель? И дыхание. Очень тяжёлое дыхание. Так что, очевидно, очевидно, мне нужно разобраться.

__________

Я крадусь по коридору на цыпочках, как настоящий акробат, заглядывая в тёмные углы. В доме тихо, если не считать тиканья старинных часов и той трубы, которая вечно гудит. Я знал, что что-то не так. Нельзя, чтобы тебя усыновил сумасшедший-миллиардер, борющийся с преступностью, и ты не развил инстинктов. Я, по сути, ниндзя. Я должен получить награду. В общем, я прихожу на кухню — и свет горит. Свет. Горит. Что странно, потому что Брюс всегда говорит: «Мы не тратим электричество в этом доме зря, Ричард». Хотя он настоящий миллиардер. Типа. Ты можешь купить всё электричество, Брюс. Расслабься. Итак, я подкрадываюсь ближе. Ближе. Ближе. И тут. Я вижу его. Брюс. На кухне. В футболке. В обычной футболке. Без капюшона. И он— Он— ЦЕЛУЕТ ПАРНЯ. Я кричу. Я даже не хотел. Оно просто вырвалось. Как сирена. Как “ААААААААААААААА” из глубины лёгких. Как будто я ушиб палец ноги о предательство. Брюс подпрыгивает так сильно, что ударяется головой о шкаф. Мужчина, которого он целовал, отшатывается назад, моргая за большими очками-ботаниками. Он высокий. Очень высокий. Как. Как нестандартный жираф. У него кудрявые волосы и это странно красивое лицо, как у мужчин в «ностальгических» любовных романах Альфреда. Брюс такой: «Дик?!» А я: «Что вы ДЕЛАЕТЕ?!» Брюс моргает, словно забыл, что такое ребёнок. Мужчина рядом с ним просто прочищает горло, поправляет очки и пытается улыбнуться. Что, кстати, безумие, потому что почему ты улыбаешься, когда моя жизнь рушится? — Дик, – говорит Брюс таким нежным голосом, будто я вот-вот взорвусь. Что я и делаю. — Зачем ты его целуешь? – спрашиваю я, театрально указывая пальцем. – Кто он? Зачем он трогает твоё лицо?! — Он... это Кларк, — говорит Брюс, потирая лоб, словно это у него проблемы. Кларк снова улыбается и говорит: «Привет, приятель.» — Nu sunt prietenul tău! – кричу я ему. (Я не твой друг!) Кларк моргает. — Брюс— э... это был...? — Румынский, – вздыхает Брюс, – Дик. Он не чужой. Он... он мой... друг. — Ты так целуешь друзей?! – взрываюсь я. – Ртом?! Друзья так не целуются! У меня есть друзья! Я им лица не облизываю! Кларк кашляет. — Это было не—облизывание. — Ты облизывал его рот! – кричу я, продолжая тыкать пальцем. – Ты такой: хлюп-хлюп и— – Я изображаю преступление руками и лицом и, вероятно, навсегда разрушаю любовь для каждого. Брюс трёт виски, словно проблема во мне. — Дик, – очень медленно говорит он, – иногда взрослые целуются. Это... это нормально. — Я думал, я твой любимый человек! – кричу я. (И да, может быть, я говорю немного драматично. Но я и есть драма. Я из цирка.) — Так и есть, – говорит Брюс, подходя ко мне, – но это не значит, что я не могу— — Ага! – я отпрыгиваю назад, как ниндзя. – Так он теперь твой любимый?! Ты собираешься выбросить меня в мусорку?! Затем я поворачиваюсь к Кларку. — А ты! Ты- высокий человек! Кем работаешь?! Чем занимаешься?! Ты вообще богат?! Кларк выглядит таким растерянным. — Ух. Я репортёр? — ЧТО? – Я смотрю на Брюса. – Ты встречаешься с писателем?! Насколько он беден?! Кларк чешет затылок. — Я— э-э… у меня все в порядке с— — У тебя есть дворецкий? – спрашиваю я. Кларк открывает рот. Потом закрывает. Потом снова открывает. — Нет? — У тебя есть тайная пещера?! – шиплю я. Брюс щиплет себя за переносицу. — Дик. — Держу пари, у тебя даже крюка нет. Вот тут появляется Альфред в пижаме, халате, пушистых тапочках и с сонным гневом человека, чьи пенсионные планы на грани краха. — Клянусь всеми именами Бога, – бормочет Альфред, — если вы не прекратите целоваться на моей кухне и травмировать моего внука в три часа ночи, я лично подожгу этот особняк. Брюс начинает говорить. Альфред поднимает руку. Брюс не издает ни звука. Он захлопывает рот, словно дверь. Кларк очень вежливо говорит: «Извините, сэр.» Альфред смотрит на него. — Вы, должно быть, журналист. Кларк кивает. Альфред спрашивает: «Вы собираетесь сделать визиты постоянными или вы совершили разовую ошибку?» — Альфред! – протестует Брюс. — Я оцениваю, нужно ли мне печь больше булочек. Кларк, всё ещё каким-то вежливым тоном, говорит: «Я— я хотел бы вернуться.» Я снова кричу. — ОН ВЕРНЁТСЯ?! Брюс несёт меня из кухни, как мешок с картошкой, а я, размахивая руками, кричу: «Tradătorule! Trădător de copii! Надеюсь, в следующий раз ты поцелуешь лягушку! Кларк говорит: «Приятно познакомиться, Дик!» — NU MI-A PLĂCUT! (Мне неприятно!) Брюс молчит. Я требую летучую мышь эмоциональной поддержки. Брюс вздыхает. — Поговорим об этом утром. — Я больше никогда не засну! — Ты заснешь сейчас. — Передай репортёру, что я кусаюсь! — Я думаю, он это понял.

__________

Я не спал всю ночь. Я лежал в постели, планируя месть, и шептал Бэтмедведю о том, какие взрослые — лжецы и предатели. В конце концов я загуглил «Что такое репортёр» на бэтпаде Брюса. Он даже не крутой. Он пишет о статьях. И чувствах. Фу. Я клянусь. Эта семья — катастрофа.

__________

Итак. Брюс сказал, что мы идём в парк. Только я и он. Только я и он. Что означает один (1) миллиардер, один (1) восьмилетний акробат и ноль (0) предательских спагетти-мэнов с целующимися лицами и голосами библиотекаря. Верно? Неверно. Потому что, похоже, вся моя жизнь — ложь. Позвольте мне начать с самого начала. Был очень солнечный день. Просто ужасно солнечный. Как будто солнце издевалось надо мной. Мне это не понравилось. Я сказал Брюсу, что слишком ярко, солнце было грубым, и я надеялся, что оно взорвётся. Брюс сказал: «Звезды работают не так.» А я сказал: «Звезды работают не как твоя МАМА.» Что, конечно, не имело никакого смысла, но дело было в энергии, понятно? Нужно соответствовать моменту. В общем. Брюс взял с собой небольшой обед. Сэндвичи. Дольки яблока. Два пакета сока — виноградный и яблочный — и книгу для себя. (Скукотища.) Я взял метательный нож, который он заставил меня убрать. (Несправедливо.) И я подумал — я правда подумал, — что это знак. Типа. Может быть, Брюс понял. Может быть, он понял, что весь его мир вращается вокруг меня, как и положено. Я имею ввиду, я маленький. Я драматичный. Я сирота. Вот такая вот трагическая предыстория. Я здесь явно главный герой. Итак, мы добираемся до парка. Я прыгаю. Брюс читает газету, словно викторианское привидение. Всё нормально. Там утки. Я им вежливо угрожаю. Там старушки. Я улыбаюсь им и говорю, что Брюс одинок, холост и у него больные колени. Брюс говорит: «Дик.» Я спрашиваю: «Что?» Он смотрит на меня Отцовским Взглядом. Я невинно улыбаюсь. (Я не невинен.) Мы находим скамейку. Я сажусь на спинку, закинув ноги на сиденье, как настоящий ребёнок хаоса. Брюс сидит по-обычному, как неудачник. Он открывает свою книгу. Я открываю мою коробку с соком. А потом— Я чувствую это. Присутствие. Как холодный ветер. Как предательство. Как будто кто-то съедает твоё последнее печенье, а потом улыбается. Я поднимаю взгляд— И вот он. Угроза. Узурпатор. Библиотекарь с губами. Кларк Кент. И не как случайный встречный. Нет. Этот человек ИДЁТ ПРЯМО НА НАС. Как будто он здесь ДОЛЖЕН БЫТЬ. Брюс поднимает взгляд. Улыбается. — Кларк. Кларк улыбается в ответ, весь такой зубастый и вежливый, словно он не РАЗРУШАЕТ СЕМЬИ своим ЯЗЫКОМ. — Хей, Брюс. Хей, Дик! Я почти взорвался на скамейке. Но потом. Вспоминаю. Мы. НА ПУБЛИКЕ. И есть ПРАВИЛО. Глупое, злобное, тираническое, высасывающее душу правило Брюса и Альфреда: «Не кричать на публике.» Это одна из Десяти Заповедей особняка Уэйнов. Прямо под «Не бросать еду в Альфреда» и «Никаких взрывов в гостиной.» Поэтому. Я не могу кричать. Я не могу шипеть. Я не могу театрально броситься в фонтан и крикнуть: «ТЫ МЕНЯ УНИЧТОЖИЛ, БРЮС!» Вместо этого я говорю: «…Привет.» Самым ровным, самым невозмутимым, самым саркастическим голосом, на который только способно моё крошечное тело. Кларк – этот бессознательный предатель – садится рядом с Брюсом, словно это его скамейка. Будто это его место. Будто он не разрушил всю мою жизнь своим дурацким жилетом и добрым взглядом. Брюс поворачивается ко мне. — Ты в порядке, малыш? Я улыбаюсь. Я улыбаюсь так сильно, что у меня болят щёки. — Супер. Кларк достаёт контейнер. «Я принёс печенье.» Печенье?! Это работа для меня. — Я испек его, – говорит он, как военный преступник. Брюс берёт одно. — Спасибо. Я с ужасом смотрю, как он ест печенье. Он наслаждается печеньем. Он улыбается. Он УЛЫБАЕТСЯ. Я говорю очень спокойно: — Брюс, можно мне пойти в песочницу? Брюс говорит: «Конечно, только оставайся в поле зрения.» И я беру коробку сока и ухожу, как очень взрослый человек, который точно не злится. Я сажусь в песочницу. Я сердит. Я потягиваю сок и планирую падение Кларка Кента. Я не кричу. Я не кидаю песок. Я делаю маленькую могилу из веток и шепчу: «Aici mint speranțele mele» (Здесь покоится моя надежда). Малыши рядом медленно отходят. Они чувствуют, что я опасен. Брюс кричит: «Дик, ты злишься?» Я кричу в ответ: «Nu sunt supărat!» (Я не злюсь!) Кларк наклоняется к нему. — Что он сказал? Брюс вздыхает. — Он сказал, что не злится. Кларк моргает. — Это… правда? Брюс снова вздыхает. — Нет. Точно нет. Наконец они подходят. Кларк приседает у песочницы. — Эй, приятель. Я тебя чем-то расстроил? Я смотрю на него. — Ты существуешь. Брюс прочищает горло. Я улыбаюсь. — Я имею ввиду, нет. Спасибо за печенье. Кларк говорит: «Пожалуйста?» Брюс тоже приседает рядом со мной. — Дик. Слушай, я знаю, что это… ново. — Как инфекция, – шепчу я. Брюс делает вид, что не слышит. — Но Кларк — тот, кто мне дорог. Он важен для меня. Я смотрю на него. — Важнее меня? Его лицо как у грустного отца. — Нет. Не важнее. Это по-другому. —Ты целуешь Альфреда? – с вызовом спрашиваю я. — Нет! — Тогда чем же это отличается? Брюс моргает. — Это… не так работает— — Ты целуешь его на кухне, – бормочу я, втыкая веточку в землю, словно маленький директор похоронного бюро, – Ты никогда не целовал меня на кухне— Кларк открывает рот, понимает, что не должен говорить, и снова закрывает его. Брюс кладет руку мне на спину. — Я не думал, что ты этого хочешь— Я театрально шмыгаю носом. — Я хочу, чтобы ты хотел, чтобы я этого хотел. Кларк шепчет Брюсу: «Он очень эмоционально развит для восьми». Брюс бормочет: «Он очень драматичный для восьми». — Я тебя слышу, – говорю я. В конце концов, Брюс уговаривает меня вернуться. Кларк предлагает мне ещё одно печенье. Я беру его, потому что я мелочный, а не глупый. Мы все снова садимся на скамейку. Кларк говорит: «Знаешь, я очень надеюсь, что мы сможем быть друзьями». Я медленно жую. Потом говорю: —Надеюсь, твои шнурки застрянут в эскалаторе, он сорвёт с тебя ботинки, и ты наступишь в лужу. Кларк смотрит. Брюс бормочет: «Это шаг вперёд по сравнению с прошлой неделей». Когда мы приходим домой, я рассказываю Альфреду о засаде в парке. Альфред говорит: «О боже, как ужасно неожиданно», — без каких-либо эмоций и затем даёт мне горячий шоколад. Брюс снова пытается сказать мне, что любит меня и Кларка. Я говорю ему, что это отвратительно, и пусть он выберет кого-нибудь одного, и что я надеюсь, что меня, иначе я уйду в цирк. Брюс напоминает мне, что я итак из цирка. Я говорю: «Именно». Он вздыхает. Я выиграл. Снова.

__________

Ладно. Итак, для начала: я задремал. Задремал. Невинный, мирный, детский, чистый короткий сон в простынях с Бэтменом под моим цирковым одеялом с Бэтмишкой под подбородком и всë такое. И пока я спал? Брюс пошёл на свидание. БЕЗ МЕНЯ. Как будто я не замечу. Как будто я глупый или что-то в этом роде. Как будто я не чувствую запаха предательства на его пальто, когда он приходит домой с запахом того переростка-фермера, словно какое-то парфюмированное воспоминание о неправильном выборе. Позвольте мне обрисовать ситуацию. Я просыпаюсь. Я очарователен. Я потягиваюсь. Я зеваю. Я моргаю глазами, весь сонный и уязвимый как викторианский трубочист в романе Чарльза Диккенса. Я зову Брюса. Нет ответа. Я проверяю время. Я проверяю дом. Я проверяю своё сердце. Брюс. УШЁЛ. Он оставил мне записку. «Скоро вернусь, малыш. Альфред в теплице, если что-нибудь понадобится. Сэндвичи в холодильнике. Люблю тебя. —Б» Нет. Нет, нет, нет. Нельзя оставлять восьмилетнего ребёнка одного в особняке, пока ты идёшь целоваться с человеческим небоскрёбом. Это измена. Это предательство. Это повод запереть тебя вне собственного дома.

__________

Итак, я делаю то, что сделал бы любой эмоционально уравновешенный ребёнок. Я ЗАПИРАЮ ВХОДНУЮ ДВЕРЬ. Затем заднюю дверь. Затем боковую дверь. Затем гараж. Затем нахожу запасной ключ за статуей горгульи в третьем горшке слева (Брюс, думаешь, я об этом не знаю? Правда?) — —и смываю его в унитаз. Потом сажусь в большом коридоре, скрестив ноги, скрестив руки, и выгляжу как маленький главарь мафии, который затаил обиду и которому нечего терять. Через двадцать минут входит Альфред в грязных перчатках с подносом чая. Он бросает на меня взгляд. — …Что он на этот раз сделал? — Он бросил меня, – торжественно говорю я. Альфред вздыхает, как человек, сожалеющий, что не вышел на пенсию в 1984 году. Час спустя я слышу их. Шаги. Смех. Дверная ручка трясётся. Брюс спрашивает: «Дик? Привет— почему дверь—?» Потом: тишина. Потом: стук. Потом: «Ричард». Я медленно подхожу. Драматично. Я открываю маленькое окошко в большой двери ровно настолько, чтобы увидеть лицо Брюса и Кларка за ним, держащего пакет с пирожными, словно мирное подношение. Я смотрю на них. Они смотрят на меня. Брюс спрашивает: «Ты заперся?» Я говорю: «Может быть». Брюс спрашивает: «Где запасной ключ?» Я говорю: «Încă înoată». (Всё ещё плывёт.) Брюс закрывает глаза. Кларк – благослови его предательское сердце – пытается улыбнуться. — Привет, малыш. Мы принесли тебе круассаны! Я прищуриваюсь. — Я что, похож на француза? Брюс вздыхает. — Дик. Впусти нас. — Нет. — Почему нет? Я поднимаю подбородок. — Потому что это мой дом. — Это мой дом. — Я живу здесь. Он мой. Брюс сжимает губы. — Мы можем поговорить об этом? — В доме. Да. — Мы на улице. Я улыбаюсь. — Именно. Они стоят там, как идиоты. В конце концов Брюс сдаётся и уходит по дому, бормоча что-то о поисках Альфреда. Кларк пытается позвать его — он вздыхает, смотрит на меня так, будто хочет просто пойти домой и посмотреть новости или чем там журналисты занимаются, когда не рушат семьи, — и следует за Брюсом сбоку. Тогда я бегу наверх. Потому что, если я знаю Брюса — а я знаю — он попытается залезть через окно спальни. Поэтому я заползаю под занавеску на лестничной площадке западного крыла и прижимаюсь лицом к стеклу. Я уже прятался здесь раньше. Это разведывательное место. Это война. И я жду. И я жду. А потом — Я вижу их. Поднимающихся по воздуху. Буквально. По. ВОЗДУХУ. Кларк обнимает Брюса, который выглядит слегка смущённым и совершенно смирившимся. А Кларк просто. Парит. Небрежно. Как будто люди так делают. Брюс бормочет что-то, чего я не слышу, а затем Кларк СМЕЁТСЯ и ПОДРАЖАЕТ ЕМУ, словно голосом и жестом руки, всё это дразняще и шутливо — И Брюс ТОЛКАЕТ ЕГО (ласково) в руку, и они СМЕЮТСЯ, а затем Кларк просто забрасывает их в открытое окно. ОНИ ВЛЕТЕЛИ. В СПАЛЬНЮ. КАК ГИГАНТСКИЕ МОТЫЛЬКИ. Я сижу там. Очень неподвижно. Моя коробка сока выскальзывает из руки. Мой рот открыт. — Ce... dracu? – шепчу я. (Что... за чёрт?) Я вхожу в спальню десять секунд спустя. Они уже на середине приземления. Кларк выглядит смущённым. Брюс выглядит так, будто собирается мне солгать. Я показываю на Кларка. — У тебя есть секрет. Кларк моргает. — Я— что? —Ты ЛЕТЕЛ. Люди не летают. Это обман. Ты волшебник?! Кларк открывает рот. Я кричу: «ТЫ ЛЕТАЮЩИЙ ВОЛШЕБНИК?!» Брюс мягко говорит: «Он не волшебник.» — Тогда он инопланетянин. Кларк морщится. — Ну— технически— — АГА! Брюс щиплет себя за переносицу. — Дик. — Твой парень — инопланетянин! Кларк говорит: «Я предпочитаю термин «криптонец»—» — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРОСТО ГОВОРИТЬ ЭТО ТАК, КАК БУДТО ЭТО НОРМАЛЬНО. Я выбегаю. Я иду к Альфреду. Я рассказываю ему всё. Альфред делает большой глоток чая. Потом говорит: «Хорошо. По крайней мере, теперь ты знаешь, что он не журналист». Брюс попытался объяснить. Кларк пытался сказать, что надеется, что я не буду его бояться. Я сказал ему, что не боюсь. Вкус Брюса на мужчин меня глубоко предал. Если собираешься встречаться с кем-то за моей спиной, пусть это будет тот, кто ходит. Потом я заставил Брюса укрыть меня одеялом в ту ночь. Я заставил его поцеловать меня в лоб, висок и щёку. Никаких губ. Это мерзко. Он спросил, злюсь ли я всё ещё. Я сказал: «Да». Он сказал: «Ладно». Я сказал: «Хорошо». Мы с Бэтмишкой пошли спать победителями. Опять.

__________

Было рождественское утро. Снег был искуственным, а радостные возгласы - фальшивыми, и я был готов. У меня были мечты, понятно? Большие. Например: Разбудить Брюса крепкими объятиями Сварить горячий какао с зефиром Обниматься на диване за просмотром дурацкого чёрно-белого фильма, который так любит Альфред, где все грустят, но потом поют в конце Может быть, получить один (1) подарок Стать самым любимым человеком Брюса на свете на целый день, чтобы Кларк «Летающий Самозванец» Кент нигде не появлялся Вот это был план. Вот это был План. Что же случилось вместо этого? Я спускаюсь по лестнице. Ухмыляясь. В своих пушистых носках с Бэтменом. Держа Бэтмедведя в одной руке. Напевая «Jingle Bells», словно маленькая эмоциональная граната, готовая взорваться. И вот он. Кларк. На диване. Улыбаясь. Как будто это нормально. Как будто он должен быть здесь. Я замер. Как будто. Действительно замер. Как будто время остановилось, снег за окном повис в воздухе, звук выключился, и остался только этот высокий мужчина в рождественском свитере со снежинками, сидящий на моём диване, как будто это его диван. Мой диван. Мой Брюс. Я смотрю на него. Я смотрю на Брюса, стоящего рядом с ним в футболке и пижамных штанах с двумя кружками. Я чувствую, как моё сердце вянет, как тот салат, который Альфред однажды пытался заставить меня съесть. Моя губа дрожит. Брюс видит меня. Его лицо меняется. — Дик. Кларк встаёт. — Эй, приятель— Я роняю Бэтмедведя. Я даже не хотел. Он просто. Падает. Как будто всё счастье из моего тела уходит. Брюс бросает на меня один взгляд и роняет кружки. — Воу, воу, воу… Дик… нет, нет, нет… он не останется! Я знал, что сейчас заплачу. Ненавижу плакать. От этого у меня мокрый нос, и я издаю странные звуки, похожие на икоту, а потом Альфред гладит меня по голове, словно я викторианское привидение. —Почему он здесь? – шепчу я. – Это должны быть мы. Кларк поднимает руки. — Я просто зашёл. Просто закинуть вещи. —Он врёт? – спрашиваю я Брюса. – Клянись моим Лего. — Клянусь твоим Лего, – тут же говорит Брюс, приседая передо мной. – Он не остается. Просто погостит. Всего на секунду. Кларк кивает, словно пытаясь устоять перед лазерами из глаз. Я шмыгаю носом. —Хорошо, – с подозрением говорю я, – Но если ты его поцелуешь, я укушу. Брюс вздыхает. — Понял. — Я серьёзно. Очень сильно укушу. Кларк кашляет. — Сообщение получено. Мы все садимся на пол вокруг ёлки, как обычные люди (только один из нас из космоса, но ладно). Появляется Альфред с эффектным серебряным подносом рождественского чая и крошечными звёздочками с корицей, которые, наверное, старше меня. Мы открываем подарки. Я получаю: Чёрный шарф («Под стать твоей душе», — говорит Альфред) Новый набор метательных ножей (от Брюса; Альфред смотрит на него так, что можно убить). Набор Lego от Брюса с лицом Бэтмена на коробке. Мои глаза расширяются. Я пытаюсь не ахнуть. Мне это удаётся. Едва. Я сжимаю губы и киваю, словно всё в порядке, хотя внутри меня всё кричит и устраивает вечеринку. Затем Кларк говорит: «А это от меня.» Я остановился. Посмотрел на коробку. Это ещё один набор Lego. На нём лицо Супермена. Коробка красно-синяя, весёлая и отвратительная. Я говорю: «Спасибо». Как кто-то, кто пытается не подавиться Рождеством. Пять минут спустя Кларка нет. Он машет рукой, желает счастливого Рождества, просит Брюса позвонить ему позже. Я щурюсь на него с лестницы, словно подозрительный сирота из романа Диккенса. Он исчезает в снегу, словно оживший олень. Я жду, пока Брюс на кухне будет печь блины. Затем я поднимаюсь наверх. Беру набор Lego «Супермен». Захожу в ванную. Поднимаю крышку унитаза. Приходится несколько раз толкнуть. Голова лего-Супермена жутко плавает в воде, прежде чем я спускаю воду. Она кружится. Исчезает. Справедливость восторжествовала. Позже Брюс находит меня, собирающего набор Lego «Бэтмен» под столом, с высунутым в уголке рта языком, сосредоточенно смотрящего. Он приседает рядом со мной. — Хэй. Где набор Супермена? Я моргаю. — Хм? — Тот, который тебе дал Кларк. Я наклоняю голову. — Poate a plecat. (Может быть, он ушёл.) — Дик... Я невинно улыбаюсь. — Может, у него были другие планы. Брюс смотрит вверх, словно просит Бога о помощи. Я протягиваю ему крошечную фигурку Бэтмена. — Хочешь собрать со мной Бэтмобиль? Он вздыхает. — Ага. Я бы с удовольствием. Альфред находит в туалетном фильтре полуразмокший плащ Супермена и бормочет что-то про сантехнику и инопланетян. Брюс целует меня в щёку, лоб и висок перед сном. Я слежу за тем, чтобы он не позвонил Кларку. Хорошее Рождество. Только я, Брюс, Бэтмедведь и Бэтпещера из Лего. Как задумал Бог.

__________

Прежде всего, я должен прояснить: Я не драматичен. Я экспрессивен. Я бывший цирковой артист. Театральный деятель. Дитя трагедии, кружения и блеска. Это значит, что когда я хочу играть пиратов с пенопластовыми мечами, а Брюс стоит в гостиной в костюме, с портфелем в руке, выглядя как папаша-бизнесмен, а не как папаша Бэтмен, это чрезвычайная ситуация. Чрезвычайная эмоциональная ситуация.

__________

Я проскальзываю в комнату на носках. Разворот. Ветер развевает волосы. Меч в одной руке. Повязка на глазу слегка съехала. —Йохоу! – кричу я, театрально указывая в лицо Брюсу. – Ты опоздал на палубную вахту, капитан Уэйн! Море никого не ждёт! Брюс даже не вздрагивает. Он смотрит на часы, как предатель. — У меня через пятнадцать минут встреча с советом директоров. Я опускаю меч. —Какой совет директоров? — Совет директоров Wayne Enterprises. Я моргаю. — У тебя есть работа? Брюс поднимает взгляд. — У меня всегда была работа. Я хмурюсь. — Нет. Ты притворяешься, что у тебя есть работа, и позволяешь Альфреду заваривать тебе чай, пока ты носишь галстук и жалуешься на акции. Это не настоящая работа. Это косплей. Брюс трёт лоб. — Чёрт. Всего два часа. Я щурюсь. — Два часа? Моей жизни? — Да. — Моей очень короткой, маленькой, крошечной жизни? — Да. И я театрально прижимаю меч к груди. Я отворачиваюсь. Я дрожу губой. Протокол фальшивого плача: ВКЛЮЧЕН. Он сломается. Он всегда ломается. Я оттачиваю это со второго дня, как попал сюда. Но потом. Он говорит это. Самое злобное, ужасное, отвратительное высказывание, которое может произнести отец. «Если хочешь, Кларк может потусоваться с тобой». … … … ЧТО. Я уронил меч. Он падает на пол с тихим стуком, как звучит мое развающееся сердце. Всё моё лицо сморщивается. — Cu adevărat? – шепчу я. (Правда?) Брюс замолкает. — Что ты сказал? Я резко поворачиваюсь к нему, ярость пронзает мои крошечные кости. — Я СКАЗАЛ "ПРАВДА"? Ну, правда, Брюс?! Ты собираешься ЗАМЕНИТЬ себя Кларком? Тем, кто летает, рассказывает банальные шутки и у которого улыбка как в рекламе зубной пасты?! — Он не заменяет меня— — Тогда зачем он идёт? — Провести время с тобой? — Я его не хочу! – Я вскидываю руки. – Я хочу тебя! Брюс закрывает глаза. — Дик– — Ты сказал, что эти выходные для нас! — Я этого не говорил. — Но я так думал! — Это не одно и то же. — Ну, так и ДОЛЖНО БЫТЬ. Я топаю по ковру и падаю на диван, словно шекспировская вдова. — Ты меня бросил. — Я вернусь после встречи. — Ты вернёшься, и мне будет двадцать три, и я снова буду сиротой. Брюс подходит ко мне. Он приседает рядом, нежно кладя руку мне на спину. — Ты все еще будешь восьмилетним. — Восьмилетним и брошенным. — Я не пытаюсь причинить тебе боль, Дик. — Ты пытаешься меня уничтожить. — Я иду на работу. — То же самое. Он наклоняется ко мне. — Как насчёт этого? После встречи я отведу тебя на пирс, и мы съедим чуррос. Я прищуриваюсь. — Два чуррос. — Договорились. — И пакет сока. — Хорошо. — А пиратскую шляпу наденешь? Брюс колеблется. —...Да. Я смотрю на него. Он вздыхает. — Хорошо. Да. Надену шляпу. Я скрещиваю руки на груди. — Хорошо. Он целует меня в лоб, висок и щеку — трифекта — и уходит. Три минуты спустя Кларк появляется в дверях с термосом и улыбкой, которая словно говорит: «Привет, я разочарование!» — Привет, Дик! – говорит он. Я смотрю на него. Дверь не открываю. Он пытается снова. — Твой отец— э-э, Брюс— сказал, что мы можем потусоваться? Я продолжаю смотреть. Он снова улыбается. — Я испеку печенье? Наконец я открываю дверь. — Хорошо, – говорю я уныло, – Но если ты снова заставишь меня играть в «Монополию», я спрячу твой плащ. Кларк поднимает бровь. — Тебе не нравится Монополия? — Я не люблю проигрывать. — Ты меня разорил. — И ты плакал. — Я не плак- — Супермен плакал, – говорю я, пожимая плечами, – И я всё помню. Мы испекли печенье. Кларк позволил мне кинуть в него мукой. Я попал ему в глаз. Он влетел в холодильник. Это было потрясающе. Брюс вернулся, выглядя уставшим. Я схватил его. Он был в пиратской шляпе. Мы пошли на пирс. Я заказал три чуррос. Кларк не пришёл. Всё было идеально.

__________

Позвольте мне кое-что объяснить: Есть только три причины, по которым Брюс Уэйн собирает мою одежду. 1. У меня проблемы. 2. Мы идём на похороны. 3. Он замышляет что-то ужасное. Поэтому, когда я захожу в свою комнату и вижу свою любимую толстовку — да, ту самую, зелёную с птичкой, на которую я пролил горячий какао, а Брюс даже не закричал, — сложенную на моей кровати, словно она возносит себя к небесам, я понимаю, что что-то не так. Я останавливаюсь в дверях. —...Брюс? – зову я. Он не отвечает. Я прищуриваюсь. — Альфред? Из коридора: «Я занят, мастер Ричард. Ваша судьба больше не в моих руках». Хорошо. Я подхожу к кровати. Тыкаю толстовку, словно она может укусить. И тут я вижу его. Рюкзак. Это рюкзак. Необычный. Не школьный. Это Дорожная Сумка. Большая. Чёрная. Немного пугающая. Полная вещей, которые означают только одно: «Мы куда-то идём, но я не скажу тебе куда, и нет, ты не можешь взять с собой меч». Я разворачиваюсь и убегаю. — БРЮЮЮЮЮЮС! — На кухне, – зовёт он. Я влетаю, драматичный и готовый кричать, но он просто стоит и упаковывает закуски в пластиковый контейнер, как будто ничего не происходит. Он даже не смотрит на меня. — Ты хочешь крекеры с арахисовым маслом или с сыром? Я ахаю. — Как ты смеешь спрашивать об этом, как будто всё нормально?! Что происходит?! Почему рюкзак достан?! — Сыр. — Нет! Скажи мне прямо сейчас! Мы что, идём на свадьбу?! Я что, сыграю свадьбу?! Это что, что-то вроде школы-интерната?! Меня что, высылают?! Он моргает. — Ты не попадёшь в школу-интернат. — Альфред сказал, что моя судьба не в его руках. Он отдаёт меня государству, не так ли?! Брюс с грохотом захлопывает контейнер. — Мы уходим на целый день. Это сюрприз. — Что? — Сюрприз. — Я не люблю сюрпризы. — Это неправда. Ты любишь сюрпризы. — Я люблю сюрпризы, которые контролирую. Это сюрприз от Брюса. Это плохой вариант. Брюс приседает и начинает застёгивать рюкзак, словно собирается на мирную прогулку на природе, а не для того, чтобы предать обнимающихся отца и сына. Я скрещиваю руки на груди. — Ты сказал, что сегодня выходной. — Так и есть. — Без костюма? — Без костюма. — Без писем? — Без писем. — Тогда мы обнимаемся, – говорю я, указывая на свою грудь, – Потому что именно так нормальные папы и делают в свой выходной! Едят хлопья, сидят в пижамах и прижимаются к своим очаровательным сыночкам, у которых такие прекрасные волосы! Брюс вздыхает. — Мы будем обниматься позже. — НЕТ! Ты говорил это вчера и позавчера: тебя будут отвлекать акции и Кларк, а потом Альфред накормит меня супом, как будто мне восемьдесят, и я умру один в оранжерее, как профессор Плам. Он встаёт. — Надень толстовку. Мы уходим через десять минут. Я топаю. Я кричу по-румынски. Много. Очень быстро. В основном о предательстве. И о том, что тебя не любят. И что-то о странных бровях Брюса. Он пытается сохранить серьёзное выражение лица, но я вижу, как дергается уголок его рта. Он говорит: «Я разрешу тебе взять одну игрушку».

__________

Десять минут спустя я уже в толстовке. Руки скрещены. Пластиковый меч заткнут за пояс. (Он сказал, что я не могу взять настоящий меч, но ничего не сказал о пластиковом из Target. Это называется «лазейка».) Мы идём к входной двери. Брюс открывает её. Я выглядываю и замираю. У блестящей машины стоит мужчина. Высокий мужчина. В очках. Улыбающееся лицо. Широкие плечи. В фланелевой рубашке, словно хочет продать тебе кукурузу, а потом унести в безопасное место. Я наклоняюсь в сторону Брюса. — Это—? — Да. Я шиплю: «Почему он здесь?!» Брюс говорит: «Мы пойдём все вместе». Я отступаю на шаг. — Брюс. — Дик. — БРЮС. — Дик. — НЕТ. Он пытается положить руку мне на плечо, но я уворачиваюсь, как кошка, и бросаюсь наутек – обратно на кухню, где Альфред может защитить меня сарказмом и чаем. Я уже на полпути к двери, когда – хватка на воротнике. Брюс ловит меня на бегу, словно профессиональный хвататель детей. Он ничего не говорит. Он просто встает на колени передо мной и показывает мне Лицо. Вы знаете, что я имею ввиду. «Пожалуйста, Будь Хорошим Мальчиком» лицо. То самое, с грустными щенячьими глазками и лёгким чувством вины. То самое, которое говорит: «Я пытаюсь быть хорошим отцом и не развалиться, хотя я очень плох в эмоциях, пожалуйста, помоги мне». Я вздыхаю. Громко. Театрально. — Ненавижу всё, – бормочу я. Брюс приглаживает мои волосы. — Можешь сесть спереди. —…Ладно. Кларк открывает дверь машины, словно мы едем в Диснейленд или куда-то ещё. — Привет, напарник! – говорит он. Я смотрю на него. Я говорю: «Я здесь только потому, что Брюс манипулировал мной эмоционально». Он моргает. — Ох. Я сажусь. Он закрывает за мной дверь. И я шепчу: «Вот так начинается похищение».

__________

Ладно. В общем, возможно — я говорю «возможно» — эта поездка не самое худшее, что Брюс когда-либо делал со мной. Это не хуже, чем тот раз, когда он сказал, что мы идём на «фабрику мороженого», а потом отвёз меня к стоматологу. (Это не фабрика. Это здание боли.) И это точно не хуже, чем когда он пытался уложить мне волосы гелем. («Они чистые», — сказал он. «Они хрустят», — сказал я. Я выглядел как телепроповедник.) Но это? Этот поход в зоопарк? ...Всё нормально. Наверное. Мы здесь уже около часа, и я научно обнаружил ровно три вещи: 1. Брюс ходит слишком быстро, если только не держать его за руку, а потом он замедляется. 2. Кларк ходит так, будто притворяется, что не подозрителен. 3. Я могу использовать свою миловидность в качестве оружия, чтобы заставить Брюса поднять меня, если я притворно потяну его за рукав и прошепчу: «obosit…» (Это означает «устал», для тех, кто не говорит на языке Улучшенный Многоязычный Усыновитель.) Мы проходим мимо фламинго (некрасивых), выдр (приемлемых) и птиц (подозрительных), когда я чувствую, что рука Брюса выскальзывает из моей. — Эй, – говорю я, снова хватаясь за руку, – Куда ты идёшь? — Я никуда не иду. — Ты об этом подумал. Он слегка улыбается. — Я просто сверялся с картой. — Я сверяюсь с картой. (Не сверяюсь. Но мог бы.) Я театрально склоняю голову ему на руку. — Я очень хрупкий. Кларк, который весь день изо всех сил старался быть нормальным, подходит с кренделем в руках. — Ребята, хотите? – спрашивает он так, словно предлагает нам щенка. Брюс говорит: «Нет, спасибо». Я говорю: «Я хочу этого больше, чем чего-либо в своей жизни». Кларк протягивает мне его, словно я теперь его сын или что-то в этом роде. Я беру его и смотрю на него свирепо. — Спасибо, незнакомец. Брюс наконец-то поднимает меня, и я кладу голову ему на плечо, словно жертва предательства и углеводов. Он перекладывает руку. — Ты сказал, что устал. — Да. Устал от Кларка. Кларк смеётся. — Шучу, – лгу я, – Ты очень высокий и, наверное, хорошо катаешь на спине. Мы проходим мимо чего-то скучного (верблюдов? скал? Кларка?), когда я вижу это. Большое. Серое. Красивое. И очень, очень знакомое. Я замираю. Мой крендель падает. У меня отвисает челюсть. Я кричу: — ЗИТКА. Брюс вздрагивает, словно я выстрелил ему в барабанную перепонку. Я начинаю дико извиваться, хлопая его по груди — ЗИТКА! Брюс, БРЮС, СЛОНЫ! — Что… — ELEFANȚII, БРЮС, ELEFANȚII! Я начинаю брыкаться. Я показываю, как будто увидел землю после трёх недель плавания. — Спусти меня! Спусти меня! Моя кузина! Брюс опускает меня на землю, словно я горю. — Какая кузина?! Я хватаю его за руку и начинаю тащить. — ЗИТКА. Она не моя кузина. Но в то же время и кузина. Кларк подбегает, чтобы догнать его. — Зитка?.. — Это слон из цирка, – кричу я через плечо, – Она играла на скрипке! Не на настоящей. На деревянной. Но она могла позировать вот так… (Я принимаю позу. Она великолепна.) — И она была ТАКОЙ УМНОЙ, и я ей всё рассказывал, а однажды она даже попыталась съесть мои туфли, но это было очень уважительно. Брюс: «Подожди, а этот слон здесь?» — Нет! Но это её кузены, и я должен с ними поговорить. Мы подходим к вольеру со слоном, и я прижимаюсь к стеклу, словно пытаюсь впитать его. Они там. Большие. Морщинистые. Идеальные. Один ест сено. Другой чешет зад о камень. У еще одного висячее ухо, как у Зитки. Моё сердце болит. Я шепчу: «Te iubesc…» Брюс приседает рядом со мной. — Что это значит? Я прижимаюсь к нему. — Это значит, что я люблю тебя. — О. Я поднимаю взгляд. — Не тебя. Слона. —…Верно. Кларк приседает позади нас. — Ты правда знал слона? — Да, – гордо отвечаю я, – Она была очень знаменита. Однажды она чуть не пнула мэра. Это было потрясающе. Брюс спрашивает: «Это тот самый слон, который пытался пробраться за кулисы и съесть обед твоего отца?» Я задыхаюсь. — Да! Это была её единственная слабость. Фалафель! Кларк смеётся. — Умная слониха. — Она гений. Она была умнее половины клоунов. Брюс: «...Разве она не была одним из клоунов?» — Она была главной среди клоунов. Я сижу на земле, скрестив ноги, Брюс позади меня, Кларк рядом, и моё сердце странно бьётся в груди, одновременно радостное и грустное. Я откидываюсь назад, прижимаясь к груди Брюса, и он обнимает меня, тёплый и тяжёлый. Его подбородок касается моих волос. — Ты в порядке? – спрашивает он. Я киваю. — Я просто не думал, что увижу что-то похожее на дом. Его рука сжимается. Он молчит. Но ему и не нужно. Я чувствую это. Мы сидим так долго. Пока слоны не начинают уходить. Пока я не вспоминаю, что у меня всё ещё есть меч в рюкзаке. Пока я не вспоминаю, что всё ещё не простил Кларка за то, что он существует. — Эй, – шепчу я. Брюс мычит. — Думаю, Зитке ты бы понравился. Он говорит: «Да?» — Да. Ты такой же сварливый, как она. Но ты бы давал ей закуски, а она любила закуски. И вы оба корчите странные рожицы, когда кто-то трогает ваши вещи. —…Я приму это за комплимент. — Тебе следует. Позже Кларк покупает мне сувенирного плюшевого слона, и я называю его Мини-Зиткой и заставляю его целовать Брюса в щёку, пока он пытается воспользоваться телефоном. Меня это очень раздражает. Но Брюс не против. Я знаю, потому что он целует мои волосы и даже не притворяется, что злится. Значит, я победил. Как всегда.

__________

Ладно, слушайте. Кларк мне даже не нравится. Он слишком большой. Слишком спокойный. Слишком вежливый. Слишком «О, Брюс, хочешь бутылку воды?», словно он знает, какую пьёт Брюс. (Он знает. Он дал ему нужную. Я заметил). К тому же, он ходит так, будто пытается не парить в воздухе. Что подозрительно. Никто не ходит так легко, если ему нечего скрывать. Например, способность парить. Или тайную любовь к брокколи. А ещё у него большие очки, а люди в больших очках всегда пытаются тебя научить налогам. В любом случае. Мы сидим на скамейке возле туалетов зоопарка. Я занимаюсь своими делами – своими делами – а именно: ритмично дрыгаю ногами, доедаю остатки кренделя, гневно смотрю на белку за то, что она странно на меня посмотрела, и жду Брюса, который минут пятнадцать назад вышел в туалет. («Наверное, бреется», – сказал я Кларку) (Кларк ответил: «Наверное, ему просто нужна была минутка».) (Что означает: «Брюс там, обхватил голову руками и жалеет, что усыновил тебя».) Грубиян. Кларк стоит рядом, похожий на живой фонарный столб, руки в карманах, словно старается не тревожить воздух. Я нарочно его игнорирую. Он тоже меня игнорирует. Наверное, потому, что я зашипел на него, когда он спросил: «Как крендель?» (Он это заслужил.) Потом — лязг. Что-то скрипит надо мной. Это старая ржавая вывеска зоопарка, висящая на одной цепи. Я лениво поднимаю взгляд, жую. Один укус. Два. Три. Затем — ЩЕЛЧОК. Она отваливается. Вывеска падает. Прямо мне в лицо. «Дик!» — голос Кларка ударяет, как удар грома. Громкий. Резкий. Как у Брюса, когда он находит крошки печенья в Бэтпещере. Потом всё размыто. Внезапно — Я не на скамейке. Я в воздухе. Нет— подождите— Я в объятиях Кларка. Его большие, гигантские, несправедливо сильные руки. Он двигался быстрее, чем я моргнул, словно торнадо отцовских рефлексов, и вот я уже у него на груди, а металлическая табличка врезалась в скамейку с ужасным звуком, похожим на: БАХ-ВИЗГ-МЫ-ВСЕ-УМРЕМ (примерный перевод) Я замираю. Он замирает. Всё замирает, кроме моего сердца, которое бьётся, как барабаны в вампирском цирке. Кларк медленно опускает нас и приседает рядом со мной. «Ты в порядке?» — спрашивает он очень мягко. Я моргаю, глядя на него, широко раскрыв глаза. Моя челюсть отвисает, как будто я никогда раньше не видел мужчину. — Ты— Я пытаюсь снова. — Ты… ce-a fost asta? Кларк наклоняет голову. —…Что это значит? Я прищуриваюсь на него, всё ещё держась за его рубашку обеими кулаками. — Это значит… ЧТО ЭТО БЫЛО, Здоровяк?! Ты летел?? — Нет, – быстро отвечает он, – Не летел. — Телепортация?! — Просто быстрая реакция. Я смотрю. Затем моргаю. Потом шепчу: — Ты… волшебник. Кларк смеётся так сильно, что я чувствую это в его груди. Сотрудники зоопарка подбегают, крича, как пингвины в шортах цвета хаки. — Боже мой, с ребёнком всё в порядке?! Кларк смотрит на меня. Я цепляюсь за него, как обезьянка за своего избранного бога. — Да, – говорит он, – Он в порядке. Просто испугался. — Я не испугался, – объявляю я. Один из них нервно пытается поднять погнутую табличку. — Она из 60-х. Мы собирались её заменить… — Да, ну, – говорю я, – Вы провалили задание. И тут я слышу голос. Очень определённый, очень низкий голос. —…Что случилось? Брюс. Вернулся из уборной. И в ярости. Как Бэтмен, дышащий в ярости. Кларк выдаёт ему полную взрослую версию: «Старая табличка треснула — чуть не задела Дика. Я схватил его как раз вовремя». Вся душа Брюса обращена ко мне. Он приседает и обхватывает моё лицо обеими руками. «Ты в порядке?» — спрашивает он низким и хриплым голосом. —…Я в порядке, – шепчу я, – Кларк спас меня. Брюс смотрит на Кларка. Искренне смотрит. Его челюсть двигается. — Спасибо, – говорит он. Кларк улыбается. — Конечно. Позже, после того как сотрудники зоопарка угостили нас бесплатным мороженым, а Брюс пообещал поговорить с городом об их «ржавых ловушках», мы выходим. Я всё ещё сжимаю в руке своего плюшевого слона, словно это священная реликвия. Брюс предлагает ему руку. Я беру её. Затем — тихо — отпускаю. И подхожу к Кларку. — Хей, – говорю я. Он смотрит вниз. — Да? Я хватаю его за руку. В его глазах появляется странное выражение. —…Ты уверен? — Заткнись, – бормочу я, – Ты спас мне жизнь. Он ничего не говорит, но очень осторожно сжимает мою руку. Брюс приподнимает бровь. Я пожимаю плечами, словно это не так уж важно. Но это не так. Потому что в моём сердце — моём огромном, драматичном, совершенно нормальном восьмилетнем сердце — теперь комната в форме Кларка. Прямо между слонихой Зиткой, шоколадными блинчиками и Брюсом. И, пожалуй, это нормально. Хотя он всё ещё слишком высокий.