Часть 1
10 сентября 2025 г., 11:02
— Отойдем? — Льюис резко влез в разговор, буквально утягивая Нико за рукав и заводя в соседний бокс, закрывая за ними дверь. Тут не было ни души, свет погас, но стояли столы и не было похоже, что это место одной из команд. Тут было очень тихо, отлично для подобных разговоров, главное, чтобы никто не зашел, замок на двери заедал и закрыть его не вышло. — Я заметил у тебя на руке метку, когда она появилась?
— На мое шеснадцатилетие, — Нико непонимающе попятился назад, на всякий случай заводя руки за спину, будто пытаясь скрыть метку.
— Двадцать седьмого июня, да? — Льюис смотрел прямо в глаза, настолько уверенный, что соврать было страшно.
— Да, а ты откуда, — он замолчал, не понимая чего от него хотят, — а зачем тебе? — решил узнать наверняка, надежнее, чем гадать, хотя от ответа и страшно.
— Так моя тоже, — он улыбнулся, смотря в глаза напротив со смесью надежды и радости, ожидая пока собеседник поймет в чем дело.
— Да нет... — Нико неожиданно попятился назад, ударяясь о стол и сразу опираясь на него бедрами и руками. — У меня уже есть соулмейт, мы не можем... — он отклонился ещё дальше, будто надеясь избежать этого разговора, и часто заморгал, сначала глядя в обнадеженные глаза напротив, а затем уставился в пол.
— Сам посмотри, — Льюис подошёл ближе, уверенный в своей правоте, и закатал рукав правой руки, показывая метку ровно на том же месте.
— У нас с девушкой метки очень похожи, но твоя... — он поднес свою руку ближе, прислонив их друг к другу. Им обоим было очевидно, что метки идентичны, не похожи, а именно одинаковые, без единой лишней точки. Казалось, сомнений быть не могло, судьба ткнула их в это носом, принесла разгадку на блюдечке, но не все было так просто.
— Они абсолютно одинаковые, — завершая размышления обоих проговорил Льюис.
Они были так близко, их предплечья уже соприкасались, а почти одинаковый рост оставлял лица совсем рядом. Казалось самым логичным было бы слегка повернуть голову, прикрыть глаза и впервые почувствовать на своих губах теплоту чужих, но почувствовал он лишь толчок в грудь и резкий голос.
— Что ты делаешь! — здесь было явно больше грубости, чем требовала ситуация. Нико убеждал себя в том, что никто из них не знает как правильно себя вести в такие моменты и был готов к непониманию, но такого все же не ожидал.
— Целую тебя... — сам неуверенный в своих словах он попятился назад, будто подсознательно ожидал удара и крика, но этого не последовало и он услышал лишь мягкий голос и руку на плече, усаживающую на стул у края стола.
— Давай не так быстро, — Нико будто сам хотел что-то обдумать, явно не готовый услышать подобное. Уверенный, что нашел свою родственную душу, он не ждал ещё одного предложения, потому оно потрясло его гораздо сильнее, чем могло бы.
— Почему? Мы разве не будем встречаться? — возможно в его словах было много наивности, он и сам это чувствовал, но этот вопрос крутился на языке и он не смог удержаться, чтобы его не задать.
— Коней попридержи, мы не знакомы толком, — ответил Нико на вопросительный взгляд, усаживаясь напротив и наливая воду из бутылки в стакан.
— Но мы соулмейты, мы должны быть вместе! — воскликнул Льюис, не подумав хватаясь за чужой стакан и разом выпивая половину только что налитой воды.
Он был уверен в своей правоте, готов был кричать об этом, ведь знал, что по другому быть не может. Все вокруг говорили о том, что только лишь с родственной душой у тебя есть шансы на счастливую жизнь, и тут кто-то решил подорвать это убеждение? Он не был к этому готов, ему бы ни за что не хватило смелости решиться на что-то подобное и может быть, в глубине души, он даже завидовал ему, восхищался такой смелостью.
— Да не должны мы, — он отмахнулся как от надоедливой мухи, словно пытаясь ускользнуть от реальности, в надежде что она, подобно мухе, просто потеряет его из виду и забудет о нём.
Как будто, если об этом забыть, оно перестанет иметь смысл, если убедить себя, что нет никакого Льюиса и идеально совпадающих меток, что мир полон первой влюбленности, и никаких решений принимать не нужно, то можно жить счастливо. Будто на пути к счастью стоит лишь Льюис, тыкающий в лицо своей идеальной меткой, без него он жил свою лучшую жизнь, заботливыми руками Вивиан убеждённый в нормальности слегка отличающихся меток. А тут он. Приводит неоспоримые аргументы, и так завораживающе уверен в своей правоте, что поверить ему ничего не стоит. Это легко, как поддаться гравитации, как падать на мягкую постель, которая сама тебя притягивает, а вот чтобы сопротивляться нужны силы. И он готов в себе их не искать, не прилагая усилий упасть в мягкие объятия и знать, что теплые руки и широкая грудь никогда не отпустят, они тянули как магнитом, только разреши и пухлые губы коснутся твоих. Но что-то в нём заставляло бороться. Что-то изнутри давало буквы по одной, а он, не составляя в предложения, произносил, совершенно не задумываясь о смысле:
— Я тебя не знаю совсем, а ты меня. Мы виделись то пару раз.
— Так давай узнаем, чем вот ты занимаешься помимо картинга? — Льюис наклонился чуть ближе, не слишком, соблюдая вежливую дистанцию, просто мог бы быть и дальше. Мог бы вообще не приходить, не задавать глупые вопросы и не мешать идеальному плану на будущее.
— Да не в этом дело! — он закрыл лицо руками, будто желая остаться наедине хоть на секунду.
Хотелось обдумать все без пристального взгляда, а лучше спросить у отца правильный ответ и продолжать жить как по методичке, не задавая лишних вопросов, не сворачивая с лыжни. Ведь кто-то эту лыжню проложил, кто-то решил за всех, что ничего лучше брака в жизни нет, так может он на чем-то основывался? Может пока миллиарды людей живут именно так, мы не будем это оспаривать? Он пытался убедить в этом себя, разговаривая с собой будто от лица Вивиан. Ведь проще жить, когда тебя заставили, подчинили, а не отвечать за свои решения, верно?
— А в чем? Может я слишком давлю? Тогда прости меня. Или ты не готов? Тогда я могу отступить, — и он отступил, буквально отошёл на несколько шагов назад, давая чересчур много кислорода.
— Знаешь, я просто не хочу... — он отодвинул от себя стакан резким толчком, чуть ли не проливая содержимое, — я просто не верю в это. Мы должны быть вместе из-за того, что кто-то другой так решил? Сделал этот выбор за нас? — он потер переносицу двумя пальцами, сильнее, чем делал это, когда нужно было заглушить мысли. А затем провёл ещё раз, сначала надавливая пальцами на глаза настолько сильно, что появились круги. — Я не полюблю тебя из-за того, что увидел какую-то метку, может ты её вообще ручкой нарисовал.
— Я не рисовал! На, смотри, потри, если хочешь! — он воскликнул, чуть ли не выпригивая из-за стола, в процессе роняя стул. И одним резким рывком он оказывается прямо напротив, пихая перед лицом руку с меткой.
— Не буду я тереть, господи. Я ничем тебе не обязан, понятно? Бред это все, — и он уже был готов уходить, уже подошёл к двери и тянулся к ручке, когда его руку одернули, а его самого развернули спиной к двери.
Нико был готов реветь от безысходности, бить кулаками как маленький ребенок. Когда пути отступления были отрезаны, сдаться было ещё проще. Как будто стоило лишь уговорить внутреннюю Вивиан отпустить его, заткнуть этот надоедливый голос в голове и просто падать, зная что тебя поймают. Зная, что ты падаешь не на пол, ты падаешь к рукам, а отличная реакция картингиста поможет подхватить тебя раньше, чем ты ожидаешь. Ноги уже чуть подкосились, поддаться гравитации было так просто, проще с каждой минутой, но он убеждал себя, что ему это не нужно. Он же нормальный, всегда таким был, и никогда не замечал Льюиса рядом на стартовой решётке, никогда не замирал при одном только звуке скорой, боясь узнать кто именно разбился.
— Разрешишь хотя бы остаться друзьями? Вне картинга, я не полюблю больше никого, — сбивчиво проговорил Льюис, пытаясь держать дыхание в норме, хотя выходило отвратительно. Он был настолько искренен, насколько мог, каждое слово царапал по воздуху душой, но ценность в этом была лишь для него самого.
— Нет, прости, — этой фразой он закончил диалог. Больше возражений быть не могло, нечего было ответить, и поэтому он выдернул свою руку, которую Льюис так крепко держал и захлопнул за собой дверь, оставляя после себя лишь звенящую тишину и что-то прекрасное, чему не суждено было вырасти, как воздушный шарик, узор которого не узнаешь, пока не надуешь, а дуть не было сил.
Льюис сел, подняв упавший стул, и снова взглянул на метку. Всего несколько чёрных линий, навсегда изменивших его жизнь. Оставалось лишь водить по ним большим пальцем левой руки, а затем тереть до боли жёсткой мочалкой, в надежде, что они все-таки нарисованные или хотя бы готовы слезть вместе с кожей.
давних знакомых незнакомцев рукопожатия и Нико наконец оглушает осознание этого "да". Он как будто почувствовал удар в голову, перед глазами поплыло, но он нашел в себе силы сделать несколько шагов до столика и свалиться в, так услужливо отодвинутый, мягкий стул ближайшей кофейни.
— Знаешь, я до сих пор люблю тебя, — голос Нико не дрогнул, он не закашлялся и не запнулся, ведь был уверен в том, что говорит. Впервые в его жизни это не было притворством, потому что не было обращено к Вивиан. Мысль о ней лишь мельмелькнула-то на границе сознания и исчезла, оставив неприятный след укора, наподобии того, что оставляет улитка своей слизью на чистом листе бумаги.
— А свою дочь? — мерзко царапая по тарелке ножом отвечает Льюис и резко отпускает грохочущие в полёте приборы и, скрещивая руки на груди, подчеркивает важность вопроса серьёзным выражением лица.
Нико не знает что ответить. Он боится опять его потерять, слишком многое на кону. Он любил дочь, но готов был забыть о ней в эту же секунду, лишь бы не потерять его снова, лишь бы выиграть ещё хоть минуту времени рядом с ним.
— А ты? Ты любишь меня, Льюис? — уже на повышенных тонах начал спрашивать Нико, игнорируя вопрос чтобы задать свой.
Он слишком много думал об этом, слишком много жалел, слишком много пил. Крики жены и мигрени были единственными его компаньонами, не считая бармена, слушающего его самобичевания ради чаевых. Алкоголь всегда помогал ему отвлечься, но не сейчас. Слишком плохо было от осознания потери, потому что слишком много он потерял. Всегда всё в его жизни было слишком. Слишком рано ему дали выбор, слишком рано он этот выбор сделал. Слишком рано подумал, что Вивиан важнее Льюиса и себя самого, а теперь погубил четверых. Конечно он не согласится вернуться к нему, да и к чем возвращаться, если никогда ничего и не было.
— Люблю. Не имею права не любить, верно? — растягивая фальшивую улыбку, ошарашивает своим ответом Льюис, задавая не такой уж и риторический, как может показаться на первый взгляд, вопрос. Но собеседник этого тонкого намека не чувствует, или не подает виду, делая глоток из своего бокала и продолжая просверливать взглядом столешницу. — Дашь руку?
И он дал. Отдал как трофей, ни на секунду не сомневаясь закатывая рукав. Что он сделает, оторвет её? Ну и пусть, не будет жечь напоминанием перед глазами.
— Смотри ка, все еще совпадают, — провёл он пальцем по причудливому узору, стараясь скрыть насмешку в словах. Он определенно хотел бы поиздеваться дальше, ведь именно Нико тогда сказал решающую фразу, именно Нико предал, променяв Льюиса на девчонку, именно Нико.... Неважно. Он обрубил мысль, не дав ей проесть мозг до конца, всегда так делал, запрещал себе думать чересчур много, старался отвлечься, забыть о нём.
И Нико отходит не в силах справиться со своими эмоциями, пытается скрыть накатывающую влажность в глазах. А Льюис следует за ним, успевая зайти в ту же кабинку, запирая прочную дверь изнутри.
— Не любишь меня? Врешь в лицо, — Льюис прищурился, говоря это, будто надеялся лучше разглядеть правду. Будто правда была билбордом, а он близоруким, так наивно. Если бы человеческие чувства поддавались такому детальному рассмотрению, человечество ушло бы гораздо дальше. Или не ушло никуда, а стояло бы также окружённое кафелем и смотрело бы глаза в глаза.
— Люблю так, что все бы отдал, — он попытался отстраниться, но встретил лишь стену, закрывающую любые возможности к выходу кроме диалога. Взрослого, здравого диалога, искусством которого он так и не овладел.
— Так отдай. Отдай, Нико, что ты смотришь? Оставь дочь жене, бросай работу, я могу тебя обеспечить. У меня по особняку на каждом континенте и десяток квартир, ни в чем себе не отказывай, — Нико был уверен, что Льюис максимально серьезен. Это читалось в каждом вздохе с надрывом, в каждом дрожащем пальце и в какой капельке пота, которую он так старался незаметно смахнуть рукой.
— Тебе следовало заставить меня восемнадцать лет назад. Схватить за руку и не отпускать тогда, запереть ту блядскую дверь и не дать мне возможности уйти, а сейчас я не могу, у меня семья, — он принял решение, в котором не был уверен, но все же нашел в себе силы поставить точку. Это было самым сложным решением в его жизни и он принял его во второй раз, уверенно и спокойно, внутри разрываясь на куски.
И сейчас он готов был молить Льюиса, чтобы тот схватил его за руки и уволок в один из своих особняков. Чтобы больше не выпускал ни на секунду, не давая соблазна сбежать. Ведь побег был таким простым решением, брак с Вивиан не требовал мужества или упорства, лишь идти у неё и общества на поводу. Ходить на работу, приходить домой, ставить отметки о праздниках в календаре и на каждый заходить за цветами. Нужно было сделать предложение с кольцом, которое выбрал консультант в ювелирном, который выбрала её мама. Нужно было играть по заготовленному сценарию, плыть по течению, даже не интересуясь что же происходит вне русла этого жалкого ручейка.
Но Льюис не стал умолять. Даже не попросил, просто выбежал в зал, сунул официантке несколько купюр и растворился на пустой улице, откуда убежать бы не успел. Нико сразу бросился за ним, но не успел, на улице не было никого, ни одной машины, ни единой живой души. Здесь не было ни поворотов, ни арок, ни переулков почти на километр в каждую сторону. Наверное нужна нереальная мотивация, чтобы бежать так быстро.
***
Он увидел Льюиса улыбающимся за стеклом книжного. Тот был таким взрослым, в идеально выглаженных вещах, с идеальной укладкой и абсолютно голыми руками. Не то чтобы они были без одежды, просто кисти были неестественно пустыми для его возраста, на безымянном пальце не было кольца. Нико сразу это заметил, потому что не мог отвести взгляда от плавных движений рук, одна из которых протягивала продавцу купюру, а вторая постукивала пальцами по только что купленной книге. — Пап, пойдем кушать, — дочка начала дергать за рукав, требуя внимания, но оно было целиком приковано к чему-то далеко за пределами сознания малышки. — Милые, начинайте без меня, — обратился он уже к жене, забирая свою руку назад и разворачиваясь к книжному. Если не подойдет сейчас, то шанса больше не будет, он был в этом уверен, потому что всю жизнь мечтал. Почти двадцать лет он жил с одной только мыслью — вернуться к настоящему себе, и дело было не в жене, дело было в нём. В красивом, как античная скульптура, выверенная до миллиметра, идеальная в каждом уголке, в каждом изгибе и линие. Он сделал ещё шаг, и, не решившись открыть дверь, отшатнулся назад. Но дверь открылась сама пару мгновений спустя и он не устоял перед тем, чтобы протянуть предательски подрагивающую руку. — Помнишь меня? — он надеялся, что забыть связь невозможно и дрогнул, боясь убедиться в обратном. Руки резко стали холодными и кольцо на левой руке начало жечь, напоминая о выборе, который сделал он сам, но он лишь спрятал её в карман, уверенный в неправильности именно этого кольца. Но, возможно, дело было в гравировке с именем на внутренней стороне. — Да, — крепкое рукопожатие, будто они все это время общались минимум раз в неделю и лёгкий кивок головой в сторону, приглашающий на веранду кафе. Затем ответный кивок, разрыв через чур длинного для
