Cianala

1 июня, 1991, СФРЮ. Гелио широко распахнул дверь, и Том поморщился. Дверь скрипела давно и часто, а разнëсшийся звук был подобно скрежету наждачки по металлу. — Эй, Ио-Мио, смотри, что мы принесли. Вслед за Гелио показалась косматая причёска Энди, который едва тащился вслед за братом и с облегчением выдохнул, когда упал на пустующий стул. — Ну же, Ио-Мио, твои любимые гирлянды. Повесишь в комнате и ни разу не включишь ту ужасную люстру. Его глаза следили за этими раздражающими кусками оранжевого и светло-синего, пока сетчатка не начинала проситься на выход, прямо в его горячий суп. Энди одевался вполне сносно, но Гелио… подстать имечко, ничего не скажешь. Оранжевая туника Гелио привлекала внимание всей столовой, куда они с братом так бесцеремонно вломились. Хотя жителей пансионата здесь было мало, но они были, и Том, к великому сожалению, стал одним из этих неудачников. Не мог он есть с людьми, не мог. Его раздражало даже почëсывание руки соседа, так что эта проблема быстро решалась добровольной изоляцией. Не хотелось ему находиться среди этой отсталой мелкотни. Один взгляд на шизофреника — и появлялось желание сброситься с пятого этажа Колдовстворца. Колдовстворец был пансионатом для, как это называлось, людей с ограниченными возможностями, хотя здесь их было принято величать психами. Вполне лаконично и чётко указывалось, кто здесь обитал. К счастью, у каждого человека была своя комната в связи с тем, что этих самых обитателей было не так уж и много — человек сто, если ещё считать персонал, половина которого разъезжалась по домам после рабочего дня. С самим Томом работали только психолог и психиатр, который одновременно выполнял функции, так сказать, кастеляна этого огромного поместья, которое напоминало Версаль. Санитарки подавали ему таблетки, но заводить разговор не спешили, хотя его диагноз следовало лечить — фу — социальной адаптацией. Впрочем, как и её. Едва он посмотрел в сторону их столика, как столкнулся взглядом с возбуждённым Гелио, намешивающим в кубке — иначе эти стаканы не назовёшь — ярко-зелёное марево и с интересом наблюдающим за шипением, как только он опустил туда капсулу. — Я избавил тебя от мучений, Ио-Мио. В ответ она только кивнула, ничуть не впечатлëнная выходками Гелио. Зато Энди выглядел умиротворëнным, после того как переварил свежую и холодную минеральную воду, поданную сердобольной мадам Милош, кухаркой. — Как хорошо, что здесь есть кондиционер. Иногда я тебе завидую, — удивительно членораздельно и чётко произнёс Энди, подпирая свой подбородок кулаком. Она снова безучастно кивнула. Тому всегда казалось, что её движения так же молчаливы и обезличены, как она сама. Он ведь даже не знал её имени, кроме этого нелепого прозвища, которым её постоянно называл Гелио. Энди вообще к ней никак не обращался, да и в принципе принимал мало участия в разговоре. Обычно ведущим выступал Гелио, хотя был младше Энди, и в основном говорил о себе и каком-то огне, который видел во снах. Хоть и навыков общения у него было немного — да что там, они скорее отсутствовали вовсе, — Том не разучился слушать и запоминать. Он был скор на гнев, падок на бесконтрольную ярость, но эти вспышки были редки в последнее время, поскольку из-за таблеток он стал более пассивным и, как сказала бы психолог Анна Беркович, нормальным. Энди и Гелио были её братьями, посещавшими пансионат раз в неделю без нареканий и жалоб. Гелио был весьма разговорчив и, когда отключал внутреннего нарцисса, немного рассказывал о вечных командировках родителей, которые слыли военными корреспондентами. Именно из-за работы их семья была вынуждена переехать из Великобритании — откуда сам Том был родом — в Югославию десять лет назад. Гелио даже упоминал некую Марион, которая была то ли его девушкой, то ли их сестрой. Том знал об их семье всё. Всё, кроме её имени. Она ни с кем не дружила, приходила раньше всех в столовую и садилась в отдалении, ела другую еду, поскольку её родители были щедрыми спонсорами пансионата, жила в комнате, которая имела собственную ванную комнату, и выходила гулять после завтрака. Её пышные волосы, лезшие в лицо Энди при каждом случае, не спасали даже укладочные средства. Однажды Гелио пытался сделать ей причёску и слепил собственные руки, а волосы так и остались развеваться в разные стороны. Энди только зевал, пил много воды из кулера и игнорировал болтовню младшего брата, витая в пространстве явно за много миль отсюда. Том никогда не видел его нормального цвета лицо, а что уж говорить о ней и Гелио. Её неприкаянность поражала даже его. Хотя Тома и сторонились многие, всё же некоторая женская часть с любопытством смотрела на него и его агрессию, которую кто-то назвал «сексуальной». Раздражение, вылившееся в небольшое… буйство, усмирило этих розоватых черепах. С тех пор он сам начал покидать тех людей, что присаживались к нему, или и вовсе приходить засветло, как это делала она. Её молчаливость никто не посмел бы назвать «сексуальной». Иногда она настолько замыкалась в себе, что могла минутами напролёт разглядывать свои мюсли, обрызганные свежей черешней — даже в зиму. Никто не подходил к ней сам, да и она сторонилась многих. Единственные, кого она подпускала к себе настолько близко, что могла позволить коснуться себя, — это Энди и Гелио. Энди не пытался притронуться к ней, разговаривал с натяжкой, но даже самому тупому «психу» Брану Фрэнкишу было понятно почему. Гелио был похож на сумасшедшего, который пытался растормошить серийного убийцу, и весьма преуспевал, поскольку она разрешала касаться себя. — Представляешь, родаки сказали, что скоро у них совпадают дни отпуска, и они проведут его в Словении. Уедут на пару недель, но обещали вернуться ко дню рождения Энди. Опять новая информация. Интересно, а когда у неё день рождения? Она кивнула и с толикой сожаления проследила за яблоком, уплывающим в рот Энди. Тот безучастно похрустывал пальцами, словно готовился к бою. — Ещё Марион беременна. На этот раз она действительно заинтересовалась. Вскинула голову и открыла рот, чтобы произнести хоть что-то, и даже Энди чуть не выронил яблоко, а Гелио едва не начал стучать носом причудливых — или, проще сказать, нелепых — кроссовок. Но очарование момента прошло сквозь туманную пелену: она закрыла рот и прищурилась, явно готовясь что-то сделать. Если она не могла сказать, то всегда показывала, и сейчас Том отложил вилку и историю Обреновичей. Её глаза сверкнули в свете люстры, волосы встряхнулись, как только она приблизилась через разделяющий их стол к Гелио. Его рот изогнулся, словно он сдерживал улыбку — или саркастическую ухмылку. Том до сих пор многого не мог разглядеть в её братьях. — Ах, да, прости. Ты же поздравить не сможешь. Её бровь поднялась, лицо будто перекосило от отвращения, и, пожалуй, Том впервые с момента поступления сюда увидел её живой. — Прекрати, — вдруг твёрдо повелел Энди, его голос разнëсся сквозь утреннюю росу, что опоясала еле спешную столовую, куда начала стекаться волна проснувшихся обитателей. — Марион не с чем поздравлять. Её пожалеть бы. Гелио прищурился. — Почему же? Поднимает демографию. — Чью? На секунду Гелио задумался и ответил как ни в чем не бывало: — Конечно же, Югославии. — Ещё один британец в этой стране. Какой позор. Том с удивлением обнаружил, что Энди мягко подкалывал Гелио, что было нечасто. — Эй, по паспорту он будет полноценным гражданином! Подумаешь, в душе британец. Золотые, чуть ли не платиновые волосы Гелио отзеркалили солнце, выходящее из-под власти горизонта. Когда Том только прибыл на Балканы, то с какой-то меланхолией воспринимал столь солнечную погоду, сохранявшуюся даже зимой. После пасмурной Великобритании ему было некомфортно в столь светлой обстановке, поэтому Касия Драган, директор Колдовстворца, позволила ему купить занавески на окна и попросила садовника их установить. Теперь что днём, что ночью стояла плотная тьма, наиболее близкая ему, чем её отсутствие. Том скучающе зевнул: иногда семейные прения утомляли. Он ловил себя на мысли, что тщетно сидел в наполняющейся столовой уже с обглоданной словно косточка тарелкой. Сидел, сидел, и чего-то ждал — сам не понимал чего. — Ты бы написала Марион, — Энди протянул ей листок, сложенный вдвое, — а то она волнуется. Она не ответила, но взяла бумажку и спрятала ту в карман своего тёмного сарафана с синим воротником, как всегда выглаженного так, что ни единая стрелка не имела шанса на выживание. Губы Гелио сложились в ухмылку, когда она мрачно продолжила выцеживать из кубка своё питьё. К сожалению, ничего более Том не смог узнать, потому что она встала и, схватив с собой тарелку и кубок, передала грязную посуду мадам Милош, ответившей ей всё той же старческой дружелюбной улыбкой и суетой по поводу десерта. Она, как ни странно, отказалась, хотя до этого не скупилась даже постоять в очереди за ним. Вместо неё десерт взял Энди, разделивший дефицитное желе на три равные части, видимо, соблюдая некий компромисс между ними. Всё же за столько месяцев наблюдений Том выяснил, какая она сладкоежка, и, вероятнее всего, её братья тоже. Двери столовой слегка приоткрылись, впуская первую летнюю прохладу. *** 27 июня, 1991, СФРЮ. Газет стало только больше, и Том не смог побороть инстинктивный импульс узнать последние новости, связанные с нагнетающей обстановкой в Словении. Он, как и все, знал, что шарик лопнет, и Словения начала действовать буквально пару дней назад. За это время он ни разу не увидел её. Зато видел Энди и Гелио, заходивших в кабинет Драган, словно поднимались на эшафот. Небольшой сад, щедро выделенный сербской администрацией для пансионата, был переполнен, однако на этот раз Том не чурался находиться среди людей. Его скамейка была довольно уединённой, так что и жаловаться с его стороны на мельтешащих, словно мошки, ребят было грешно. Заглянув в газету и проплыв поток корреспондентских строк, Том отложил кусок бесполезной бумаги подле себя и скептически хмыкнул. «Неповиновение Словении»… Ну надо же, как всё обставили. Нет, Том понимал власти Югославии: кто хочет, чтобы какая-либо единица пыталась вырваться из тисков союза. Словения сама по себе уже давно бунтовала против Югославии, поэтому неудивительно, что после самоизъятия социалистического в названии принялись действовать пуще прежнего. Игнорирование назревающей проблемы со стороны Югославии было ошибочной политикой. Такому крупному балканскому союзу не нужна была встряска, особенно крупных масштабов, которые растянутся по всей восточноевропейской карте. НАТО не упустит возможности показать себя, а надеяться на трещавшуюся по швам СССР было гиблым делом. — Мы заберём тебя. Голос Гелио неожиданно вобрался к нему в голову, словно наждачка к бумаге. — Оставаться здесь уже опасно. — Хотя предки не согласились бы с нами, — вздохнул Гелио и потрепал её по волосам, что мгновенно прилипли к его кольцу. — Они вызвались участвовать в Словении. ЮНА не справляется уже сейчас, а ведь это только начало. — Они не были готовы, — возразил Энди, потирая шею. — Знаешь, вся Югославия гудит не со вчерашнего утра. Это ещё… — Не здесь, Гелио, — пресëк Энди. — Как только мы уговорим предков, то заберëм тебя отсюда. Пока не волнуйся. Сербия открыто не противостоит никому, кроме Словении, так что вряд ли здесь будут активные боевые действия. Том видел, что Гелио хотел вклиниться, однако Энди непривычно строго взглянул на него, и тот словно уполз в свою нору. Его надменное выражение лица стало притчей во языцех для тех, кто хоть как-то замечал посещавших её братьев. Она, в свою очередь, будто не слышала их, бредя по саду, явно отрешенная от их болтовни, которая напоминала шуточную полемику между двумя девятилетками. Том признавал, что, будучи не самым заинтересованным в политике человеком, расставлял противовес сил так же, как знающие люди. Югославия была не готова к активным действиям, однако знала, что они будут — отрицать это было метанием бисера перед свиньями. Что, конечно же, эти дураки и делали. Оставаться в самой республике было опасно — и не только из-за того, что начиналась давка между конфессиями и этносами, но и благодаря тому, что управленческих закрытых глаз было так полно, что это могло разразиться в геноцид крупномасштабных планов со стороны ущемленных Сербией народов. Том не знал полную историю — да и не хотел бы знать — образования СФРЮ, но, как подсказывал опыт, не всегда республика могла добровольно принять в своё стадо желающих. Аннексия всё ещё существовала: даже после Второй Мировой и с существованием ООН. А самое главное — когда разгорался конфликт, это не сулило ничего хорошего всему миру. Югославия перестанет существовать — это аксиома. Поэтому находиться здесь, в самой топи событий, Том не желал. Ещё неизвестно, чем закончится завязавшийся гордиевым узлом конфликт между Словенией и Югославской народной армией. Прошло по меньшей мере пятнадцать минут и сорок три секунды, прежде чем Энди и Гелио откланялись, чтобы отойти в ближайший кабак, при этом не стесняясь упоминать это заведение перед сестрой — не бордель, конечно, но всё же. Учитывая, что они до сих пор являлись подданными чопорной Великобритании, было странно, что она даже не скривилась на их слова. Странно было то, что она присела рядом с ним, но Том думал, что она не заметила его — хотя, спрашивалось, каким образом, если их разделяла только никчемная, неинформативная газета. Она гладила загибы своей юбки, чересчур длинной даже по британским меркам, рисовала эфемерные узоры на перилах и скучающе играла со своими неуправляемыми кудрями, развевающими змеями Горгоны. Жалко, что не шипели, вот была бы потеха. Но Том вряд ли оценил бы взрывы хохота от других людей. Неловкость ощущалась набатами лелеющихся волн, отчего Том поджал губы. Ситуация начала раздражать: ну и чего она подсела именно к нему? Вокруг были ещё скамейки — да, занятые, но всё же. Однако, заметив, что на тех сидела весьма дрянная для неё компания, которая не смогла бы смирно воспринимать молчаливую девку, немного поумерил свой пыл. Из представившейся картины только он мог походить на сколь-нибудь адекватного соседа. Очертив линию её островатого лица, Том искоса продолжал за ней слежку: впрочем, как и всегда. Едва ли она замечала это среди всей творящейся суеты в саду, учитывая её полную отрешенность, как только ушли её братья. Тому казалось, что она отключалась от всего происходящего, если не видела родные лица. Спросить было не у кого, так что это оставалось лишь предположением, которое он не мог опровергнуть или подтвердить. Да и с чем она сюда загремела? О Томе, даже если он большую часть времени молчал и пропадал в своей комнатушке, знали все. Первые месяцы он не вылезал из острых ощущений агрессии, опоясывающей его стальными тросами. Скованность мешала ему, и в большинстве случаев это выливалось в «непозволительные выходки», как любила это называть Касия Драган. Разочарование в ней только веселило Тома — всё же здесь он оказался не по своей воле, как некоторые другие. Он не знал, каким образом она сюда загребла, но видел, как тяжело ей это далось. Её кудри растрепались, когда заколка выскользнула из крепкого захвата. Том едва ли обратил на это внимание, если бы она не соизволила обернуться в его сторону, ведь заколка лежала буквально в его ногах. Чтоб её! Ничего не оставалось, как поднять блестящую вещицу, аккуратно стряхивая с неё лёгкий слой пыли и грязи, и передать ей. Пальцы неловко отняли заколку, соприкоснувшись с его, отчего Тому захотелось протереть руку платком. Он не выносил чужих прикосновений — повсюду бытовали бактерии, которые разносили всякие болезни. Только этого ему ещё не хватало. Но она удивила его: сама протянула ему маленький платочек, изрисованный сотнями сорняками, которых именовали ромашками, и позволила вытереть руки. Вряд ли она понимала, что стряхивал он далеко не грязь, едва ли его коснувшуюся. Газета между ними раскрылась, напоминая о чрезвычайном положении в Словении, но из них двоих никто не обратил на это ни малейшего внимания. *** Октябрь-ноябрь, 1991, СФРЮ. Ее тарелка как всегда благоухала пригоршней ягод, которые не были доступны другим людям в этом пансионате. Ленивые линии, напоминающие диагонали квадрата, выводились в мюслях, хотя она была далека от еды. Она даже не заметила, как Том придвинул к себе её компот и сделал глоток, зная, что такое она не потерпит. Приплыла ожидаемая реакция: её взгляд резанул отвращением к полукругу слюны, оставшейся на кубке, а губы скривились. Она была прекрасна. И она до сих пор молчала. Несмотря на то, что сидели они вместе со «времени сада», она не проявляла к этому событию почти никакой заинтересованности и по большему счету игнорировала внезапного соседа, однако позволяла в принципе сидеть с ней за одним столом. Все знали о её нелюдимости, и все же ему она дала негласное разрешение быть рядом, пусть их и разделял целый стол. Том дразнил её: то схватит тонко нарезанные кусочки яблок с общей тарелки, случайно накрыв ту всей рукой, то выпьет вкусный сок с её кубка, тем самым вызывая одну и ту же реакцию — омерзение его действиями. После этого она не притрагивалась к еде или напитку, предпочитая читать свежую газету, едва отлипшую от типографского станка. Противостояние ЮНА и Словении окрестили Десятидневной войной, что было довольно глупо — фантазии у людей вроде не занимать, а здесь продемонстрировано её отсутствие. ЮНА слишком потрепалась за эти десять дней и предпочла капитулировать, учитывая давление СФРЮ и ЕС. Обе стороны получили то, что хотели, — словенцы с хорватами приостанавливали принятие деклараций, но всё же принять они её примут в ближайшее время — Брионское соглашение было подписано ещё в начале июля. Югославия понимала, что Словения только наращивала свой экономический потенциал и возвращалась в строй после ожесточённых боевых действий, потому что признание независимости требовало определённых стандартов для будущего государства. Без фундамента ничего не получилось бы. Как оказалось, Десятидневная война стала серьёзным толчком к начавшемуся аду. Если не считать прошедшие ещё весной столкновение в Пакраце и Плитвицкую кровавую пасху, то Десятидневная война создала активную начальную точку к раскачиванию маятника существования Югославии. Словения и Хорватия имели преимущество — готовились они к сражениям за независимость давно. Правительство СФРЮ то и дело пыталось централизовать власть, мешая другим карты, но получалось из рук вон плохо. ЮНА потерпела поражение в недавнем конфликте, что показывало её неэффективность — это признавали даже СМИ. Либо её распустят, либо кого-то отправят в отставку. Милошевич позаботится о том, чтобы на будущие столкновения, которые обязательно произойдут, на стороне Югославии были сильные полководцы, хотя что с них взять, если все словенцы и хорваты дезертировали из ЮНА, оставив лишь шлейф из сербов и черногорцев. Югославии больше не существует, как верно подметил Милошевич. Этот союз распался как рассыпчатое стекло под давлением противоречий. Едва ли прошедший вернисаж подразумевал такой скорый конец целой республики, собравшей в своё лоно столь великую территорию. Сербия будет биться до победного, это понимал каждый дурак. Вот только что будет с ними, гражданами СФРЮ не по рождению? Депортация? Сделают наживкой? Привлекут в армию? Тому не хотелось даже допускать мысль о том, что свобода может быть отобрана. Милошевич давно держал страну в стальных тисках, словно волк пойманного зимой зайца. Он не остановится, пока не вернёт всё на свои места, хотя и признался, что союза больше не было. Словения и Хорватия, так долго ждавшие и готовившие почву для сепаратизма, были сильны, и недавние события это наглядно показали. Сербия с оставшимися республиками не сможет долго сдерживать столь ярый натиск, и от Югославии останется лишь бездна, покрытая пеплом амбиций Милошевича. С другой стороны, Том думал, что надолго это не затянется. Скорее всего, Сербию даже не заденет осколками войны, потому что сложившаяся ситуация и активные боевые действия происходили не на её территории, насколько он помнил. До пансионата не дошло абсолютно ничего, кроме пропитанных пахучими чернилами газет. Да и те были редкостью: Сербия не желала, чтобы её жители знали больше, чем положено. Все, что знал Том, рассказывали приходящие по пятницам Энди и Гелио, которые выглядели уставшими и полными раздражения. Конечно, ведь их родители отправились в самую гущу событий, даже не подумав о троих детях, оставив их позади, выбирая военное поле как единственно важную константу. Сами Энди и Гелио, насколько понимал Том, не работали, а использовали время, доставшееся от отсутствующих родителей, во их благо: пили, курили и что-еще-там-делали. Она не заставала их, да и когда? Она, возможно, подозревала, что они злоупотребляли, но сказать ничего не могла. В прямом смысле. Лишь после месяца устоявшегося расписания у их столика она подозрительно много смотрела на него и едва ли не забывала клевать из своей тарелки. Том удивленно подумал, что она сейчас выгонит его, но он не ожидал, что, только выпустив из рук кубок, она возьмёт свой неизменный блокнот, где делала много записей о прочитанных книгах, и протянет вырванный — Том аж подавился вкусным сэндвичем — кусочек бумажки. На нём было выверено одно слово: «Гермиона». Том почему-то пытался сдержать улыбку — откуда она вообще появилась? *** Всё стало непросто. Милошевич дрянно справлялся со своими обязанностями — это знали все. Том уже подумывал о том, чтобы покинуть страну после случившейся недавно Вуковарской резни, но Гермиона оставалась тверда в своём решении: она не покинет свою страну. Свою, как же. Едва ли она, конечно, помнила Великобританию, но всё же та манила своей безопасностью. Сама Югославия находилась в политической изоляции и стала отбросом среди других стран Балканов. К сожалению, покинуть её тоже оказалось весьма не просто: Касия Драган пыталась отправить несколько подданных Великобритании обратно на остров, чтобы хотя бы они избежали неизвестного будущего, усыпанного осколками снарядов, бушующих всё ближе и ближе, но едва ли их выпустили за пределы Сербии. Изоляция оказалась не только политическая, и многие стали недовольными в сотых раз действиями правительства. Не все отдавали свои сердца патриотизму и славной Родине, кому-то она и вовсе не Родина. Всё больше и больше стало дезертиров: это в общем-то нормально, учитывая агрессивные обстоятельства. Том не знал, на сколько затянется эта бесполезная война, которая работала по принципу «убили нас вы — убьем вас мы». Трагедия в Вуковаре произошла не только вследствие боевых действий, но и раннего геноцида сербского населения в этом месте. Конечно же, хорваты даже не расследовали это дело. Сейчас же пожинали плоды сербских добровольцев и ЮНА. — Скоро отбой, — проговорил Том, вставая и собирая их подносы. Гермиона, как он успел заметить, всегда брезговала брать в руки его. — Пошли, нам ещё в библиотеку зайти нужно. От неё он дождался только кивка. Гермиона встала и вынесла за собой использованные салфетки, перед этим вытерев ими со стола. Она всегда так делала, словно здесь никто за ними не убирал. Но Том перестал уже обращать на её странности внимание — привык. Подносы отправились на удлинённый стол с грязной посудой, а чересчур медленный пацан, стоящий у раковины, — в котёл к черту. Едва он подошёл к выходу из столовой, двери распахнулись, и Тому даже не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто это. — Ио-Мио! Малышка! — Гелио разразился на всё помещение, словно громкоговоритель. — Подросла на целый миллиметр, как вижу. Раздражение, исходящее от Тома, заставило Гелио обратить на него своё внимание, что не сподобился сделать Энди, благоухающий винным ароматом. — О, дружочек, и ты здесь. Прости, не заметил. Уж чего-чего, а всë веселье при его виде у Гелио пропадало. Почему — Том не представлял ни малейшего понятия. Как только братья Гермионы заходили в столовую и видели его, сидящего с ней за одним столом, то Гелио становился похожим на гончего пса, учуявшего свою добычу и готового разорвать её в песчаные слёзы. На благодетельного и любимого брата он похож не был, да и Гермиона не была шибко довольна их визитами, будто бы они её доводили до дёргающего глаза одним своим присутствием. Но, если кто-то из них упоминал некую Марион, оттаивала и могла даже улыбнуться на нелепую шутку Гелио. — Ничего, — Том благодушно отмахнулся. — Ты тоже не светишься маяком. Гелио медленно прищурился. Гермиона хихикнула. Энди подавился воздухом и неверяще обводил взглядом сестру, и Том едва ли не присоединился к нему: он никогда не слышал, как она смеялась. Как она издавала хоть звук. Только вздохи разочарования и отвращения. Гелио медленно, как скаламбурил бы Том, расщурился. — Ты говоришь, конфетка? Она покачала головой, но Гелио это не смутило. Да и её в общем-то тоже, хотя несколько месяцев назад, Том был уверен, она бы испепелила взглядом любого, кто задал бы этот болезненный вопрос. — Ну ничего. И так сойдет. Энди потонул в неудержимом хохоте. Гермиона едва сдержала порыв дёрнуться подальше от него, но неловко придвинулась ближе к Тому, что заметил цепко следящий за ней Гелио. Это, кстати, стало порядком раздражать. — Э, шалопай, где мои два доллара? Высокая инфляция заставляла людей поначалу скупать другую валюту, но сейчас даже и её не было, поэтому Том приподнял бровь. Что же за военные корреспонденты такие были? Им там золотом платили за один чих в камеру? — Я лучше сразу оплачу кабак. А то как обычно пропьёшь даже свои ботинки. Энди хмыкнул, но вряд ли обиделся. Гермиона настырно притопнула ногой, чтобы братья обратили на неё свои взоры. Гелио в то же мгновение перестал пререкаться с Энди, тот же продолжал тихо ворчать, как упавший в кусты старик. — Что такое, конфетка? Она посмотрела на него так уничтожающе, что Том слегка сделал шаг назад, а вот Гелио — дурак! — похлопал её по плечу. — Не можешь сказать, да? — он картинно щелкнул пальцами, обвитыми кольцами. — Какая жалость. Её губы дёрнулись и сложились в тонкую линию. Том понимал, что сейчас случится что-то непоправимое — например, убийство, — и боязно, нерешительно тронул её пальцы. Гермиона застыла статуей, а вместе с ней и её братья, смотрящие на то, как она не шарахалась от постороннего. Том предполагал, что она не любила прикосновения, но принимала их: Гелио очень много раз её расчёсывал и помогал мазать лицо от покраснений, которые появлялись благодаря Балканскому багряному солнцу. Британцы не были приспособлены к такому климату, а тем более жить в нём. Кожа у Гермионы хоть и была бледной, но не настолько, как у него, например. Или даже, как у зализанного Гелио. Внезапно Том почувствовал, что его пальцы взяли в маленькие, мягкие тиски подобно аккуратной змее, обвившей свою жертву. Стало понятно мгновенно: это была Гермиона. — Ну-ну, конфетка, не нужно здесь телячьих нежностей, — фыркнул Гелио со сморщенным носом. Энди отвёл взгляд. Впрочем, Том не был удивлён: он предпочитал глотать воду, а не разговаривать с ними. — Мы по делу вообще-то, — былая спесь вернулась с утроенной силой к Гелио, отчего Тому захотелось почесать свои кулаки, чтобы не напороться на неприятности. Вряд ли Гермиона, даже будучи не слишком привязанной к братьям, вновь допустит его к их столу. — Надо переговорить. Ещё одно дёргание глаза, и на этот раз не только у неё. — А, говорить ты не будешь. Это буду делать я. И отошёл от двери, сверкая зубами, будто купидон, готовившийся свести давно влюбленную пару. Том поморщился от такого сравнения и не стал подслушивать разговор, уйдя за угол. — Я подожду поблизости. Ожидаемо, ответа он не дождался, но, уходя, услышал отчетливое хмыканье Энди. — Каков мерзавец, — высокомерно сказал Гелио и хлопнул в ладоши. Больше Том ничего не услышал. *** 18 мая, 1994, СРЮ. Дела складывались паршиво. Два года прошли словно в котле, варящимся Милошевичем и НАТО. Германия признала Словению и Хорватию, а это многого стоило на политической арене. Многие западники вставали на сторону сепаратистов, как назывались они в сербских СМИ, у Сербии были лишь свои и черногорские силы — Северная Македония объявила независимость. Босния и Герцеговина знатно отличилась: начавшееся противостояние босняков и боснийских сербов привлекло внимание ООН, которая отправила сформированное для другой миссии СООНО в отделившееся государство. Сейчас там происходили наращивание военного потенциала и тотальный геноцид, в котором затесались миротворцы. Югославия потерпела крах, и вместо СФРЮ на ниточках остались висеть Сербия и Черногория, носивших наименование СРЮ, хотя её уже окрестили Третьей Югославией, что сулило не очень хороший знак. Его перепады — или приступы, как любила их молчаливо окрещивать Гермиона, потерявшая родителей в осажденном Сараево, — практически прекратили своё существование, что послужило насмешкам с её стороны, словно быть более-менее нормальным в этой шайке уже считалось преступлением. Том, конечно же, не придавал особое значение её многочисленным хмыканьям и фырканьям и спокойно — впервые за всю жизнь — позволял другим приближаться к себе. В основном, то были Энди и Гелио. Которые всё больше и больше говорили о том, чтобы забрать её отсюда и уехать навсегда из рассыпающейся страны. Том хотел бы возразить, да что он мог? Кто он им? Он и с Гермионой друзьями не особо звался, на самом-то деле. А если уехать с ними… На каких основаниях? Великобритания хоть и проводила некоторые выселения своих подданных за границу Югославии, но не то чтобы часто и много. Даже семье Гермионы стоило значительных усилий, чтобы получить добро на выезд, который в основном обстреливали хорваты или босняки. Агрессивность людей поражала. Осада Сараево подтвердила это: уже около двух лет ситуация так и не разрешилась, несмотря на тысячи погибших гражданских. Едва ли хорватам, хотевшим присоединение земли для своей этнической группы к стране, дано было понятие жалость. Ветер был переменчив: после сербов наступило время босняков. Уже на данный момент войну в Боснии и Герцеговине окрестили одной из самых кровопролитных в истории после Второй Мировой войны. Страны начали посылать миротворческие силы, чтобы прекратить конфликты, однако и добровольцы, оказавшиеся за югославской границей, встречали не радушный приём: война, длившаяся несколько лет, была локальна, и вряд ли миротворцы понимали весь масштаб угнетения других народов сербами, помнящими, как во Вторую Мировую истребляли в первую очередь их. Замкнутый порочный круг, из которого Югославия выберется только после полного уничтожения альянса стран. Обиды и смерти сохранятся, но благодаря этому потомки не будут совершать ошибок, хотя Том в этом был не слишком уверен. Как правило, учения истории люди не видели или не хотели видеть. Впрочем, какое ему дело? Он выберется из этого гниющего места, чего бы это ему ни стоило. Предпочтительнее, конечно, с Гермионой, но тут как карты лягут. Её родители ездили по всей полыхающей Югославии — это была их работа. Военным корреспондентам платили неплохо в состоянии военных действии, однако и риск был связан с вероятностью смерти. Так и произошло: они направились в Сараево, а после началась осада, которая продолжалась до сих пор, что не могло не впечатлять. Город держался чуть больше двух лет, а масштабность действий поражала: участие принимали не только сербские, черногорские, боснийские и хорватские силы, но и добровольческие миротворцы со всех стран, в том числе и силы ООН, которая не могла не среагировать на творившуюся резню в балканских странах, ведь задача её была не дать повториться Второй Мировой. Её родители погибли в мае 1992 года после артиллерийского обстрела парламента Боснии и Герцеговины. Об этом она узнала только спустя несколько месяцев, потому частые прерывания связи с ними были для Гермионы и её братьев в какой-то степени нормой. Энди и Гелио прислали официальное письмо от сербских представителей со словами скорби — выдуманной. Их тела так и не привезли для похорон, да и вряд ли от них хоть что-то осталось, но Том тогда промолчал, не желая усугублять негативное настроение Гермионы, которая не выходила из комнаты три недели. Всё это время Том подносил ей завтрак, обед и ужин к плотно закрытой двери, занося руку, чтобы постучать, но в последние моменты одергивал себя. Что он мог предложить? Поддержку и сочувствие? Ему не было жаль её родителей: для него они были призрачными незнакомцами, о которых он знал почти всё. Едва ли Гермиона оценила бы пустую руку, не наполненную пониманием. Зато Энди, бывший всегда не от мира сего при посещении пансионата, как ни странно, поблагодарил его. — Спасибо, пацан, — сказал Энди, почëсывая голову, — без тебя ей было бы хуже. Гелио фыркнул. Но, тоже как ни странно, промолчал. Она вышла неожиданно. Том, как уже было заведено, поставил наполненный поднос на тумбочку рядом с её дверью — обычно отсюда он уносил едва ли ополовиненную еду. Но, не успев уйти подальше, почувствовал, как в его лоб зарядил приклад открывшейся двери. Послышался сдавленный вздох, который он почти пропустил мимо ушей. Почти. Гермиона подошла к нему настолько быстро, что Том не отличил её шаги в пустом, обезличенном коридоре. Она прикоснулась к его лицу холодными пальцами — ну как всегда не грелась! Сколько ей нужно было повторять, что конец весны на Балканах бывал обманчив. Но тогда… Она прикоснулась к нему. Том подавил вдох. Гермиона открыла рот, но не смогла сказать что-либо. Тому было и без этого понятно: наверняка хотела попросить прощения. Ему оно не сдалось ни в каком виде. — В сад? Пожалуй, это было единственное место, которое не подвергалось оккупации других психов. В холода туда мало кто заглядывал, в основном, дворник и садовник. Злачные кусты и исполинный мусор надлежало тщательно почистить. Гермиона мало реагировала на его присутствие и часто смотрела вдаль. Том не знал, как её растормошить, поэтому принял позицию средней линии: сидел и также молчал. Единственное, что он смог добиться от неё в тот день, — это два имени, выведенные ею носком туфель по рыхлой земле. — Марион передаёт привет, — вытянул его из воспоминаний Гелио, отделившийся от Энди, широким шагом подходящего к кухарке за щедрой порцией лимонной воды. Жизнь в её теле определялась лишь по руке, крутящей ложку в кубке. — Да брось, хватит уже, растолкаешь всю ежевику. Гермиона вздохнула и лениво пододвинула к себе блокнот, в котором обычно вела переписку с кем-либо, в основном, с Томом или Драган. Энди и Гелио понимали её и без этого, из-за чего Том всегда испытывал жгучую несправедливость, хотя не понимал почему. «Зачем вы здесь?» Её почерк был плавным, выверенным до идеальности, и он признался, что сам часто вырисовывал буквы на бумажках, ища тот наклон, который пришёлся бы по душе. Конечно, в британской школе ему не было равных среди других по чистописанию, но она… Гермиона даже не старалась и жутко спешила. Гелио цыкнул. — А что, мы не можем навещать тебя раньше обычного? Она приподняла бровь. Весь её вид говорил о нелепости, произнесённом Гелио, потому что они приходили буквально два дня назад. — Ну ладно, — он закатил глаза, словно шут. — Мы хотели как можно более плавно прийти к этому вопросу. Стакан с лимонной водой стукнулся о стол, едва не расплескав содержимое за края. Энди сел рядом с Гелио и закинул ступню на колено. — Ты что, уже сказал, что мы её забираем? Гермиона отшатнулась от стола. — О. Гелио шумно вздохнул, словно пытался успокоить себя, и потëр переносицу тремя пальцами. — Да, «о». — Да кто же знал, что ты умеешь не сразу в хлебало бить, а аккуратно давать пощёчины. Гелио закатил глаза. Но, как только перевёл взгляд на Гермиону, необычно стал серьёзным. Его глаза потускнели, весь лоск сошёл с лица, и Том обнаружил, что от прежнего Гелио мало что осталось. — Мы уезжаем. Здесь больше оставаться нельзя. То, что происходит в Боснии и Герцеговине… Это крайняя точка. Переберëмся в Великобританию, Энди уже нашел там работу. Я присоединюсь к нему, как только приземлимся туда. Марион будет в декрете, малыша тоже надо на что-то содержать, поэтому будем стараться не терять места, — Гелио с напором придавил ногу Энди, — и не пропивать. Энди молчаливо смотрел в пол, явно не понимая, что речь сейчас шла о нём. — Родители оставили нам денег, но этого не хватит, — продолжил Гелио. — Если бы не ребёнок, то мы вполне смогли бы продержаться несколько месяцев, но дети очень… дорогое удовольствие. Так, мы не протянем и месяца. Этот паршивец ещё и растёт как постель для принцессы на горошине. Так что я и Энди будем обеспечивать вас, пока… Пока что. А что, собственно, будет дальше? Как только Югославия окончательно разрушится, потеряв даже своё название, они вернутся сюда? Это уж вряд ли. В Великобритании довольно хорошие условия жизни для таких, как они: Гелио по образованию был юристом и довольно неплохим, если верить его же рассказам, а вот Энди когда-то работал с финансовыми отчётами различных компаний, так что с наличием опыта неудивительно, что его загребли к себе, даже не увидев вживую и несмотря на разделяющее их море. Их семья там освоится, и Гермиона никогда не вернётся туда, куда невозможно. Югославия перестанет существовать, и она не сможет прийти домой. Ведь дома уже не будет. И его тоже. *** 15 июля, 1995, СРЮ. Несмотря на то, что лето находилось в самом разгаре, Том ощущал холод, пронизывающий не хуже пуль, летящих в перекрëстные стороны. Касия Драган лишь скромно примостилась рядом с ним, её нелепая шляпка, защищавшая от палящего солнечного жара, рябила в и без того больных глазах. Гермиона стояла у подножия лестницы и прижимала к себе шоколадного медведя, почëсывая игрушку за ухом, словно ластившуюся к хозяйке кошку. Её братья были чуть позади, таская чемоданы в чёрную машину, и искоса наблюдали за ними ястребиным взглядом. Касия Драган улыбнулась одними уголками губ и отошла к Энди и Гелио, которые, закончив погрузку вещей Гермионы, прикурили и притоптывали носками ботинок. — Я… — Том внезапно почувствовал острый укол тоски. Он ведь больше её не увидит — никогда. — Я буду скучать. Гермиона привычно молчала, но подошла ближе и неловко дёрнула его руку к себе. Он повиновался и осторожно поглаживал кончиками заиневших пальцев её нежную, отлитую из бархата кожу ладоней, которые были настолько горячими, что охлаждали его растопленное сердце. Он привык к ней за столько времени вместе, и расставаться сейчас означало выкинуть часть себя на встречу хорватским пулям. Том не знал, как существовать без их ежедневных ритуалов, как видеть пустоту на противоположной стороне их стола, как сидеть на скамейке без шороха справа, которые она издавала, когда рисовала слова. Он не знал, как жить без неё. Югославия подарила ему её, но и забрала Гермиону тоже она. Его глаза покраснели от налившейся в сердце ярости, распространяющейся по крови не хуже заморского яда, но Том ничего не мог поделать. В Великобритании она будет в безопасности, однако сам он не мог вернуться туда: это означало вновь жить в приюте и ждать совершеннолетия. Здесь условия были лучше, но дышащая в спину война и осколки скорби сербов не давали ему вырваться из тисков. Гермиона открыла рот, и Том был уверен, что она заговорит, но нет. «Я тоже буду скучать», — вот что он прочитал по её раскрывшимся губам, которые так и манили своей краснотой: он слышал, как утром она плакала. Том отнял руку, чтобы обнять её — впервые в жизни и вероятно в последний, — но она удивила его: приподнялась на носочках своих лакированных туфель и медленно оставила целомудренный поцелуй на его плотно сомкнутых губах. От шока он не мог пошевелиться, ведь желаемое попало в его руки, и если бы обстоятельства были другие, то Том бы обнял её и прижал к себе, впаивая в своё тело. Но реальность оказалась хуже, намного хуже. Гермиона отступила на шаг и смотрела на него глазами, полными непролитых слёз. Стало быть, она тоже не хотела расставаться, но что она могла противопоставить своим братьям? Всё же звучали они логично: безопасность сейчас не повредила бы. Поэтому Том, как бы непривычно и тоскливо ему ни было, отвернулся и краем глаза заметил, как Гермиона начала уходить от подножия лестницы в сторону Энди и Гелио, беседующих с Касией Драган. Они хотели забрать её позже, и тогда у Тома было бы чуть больше времени смириться и насладиться оставшимся временем, однако произошедшая накануне резня в Сребренице заставила Энди и Гелио поторопиться с переездом. Вчера утром они передали сообщение Касии Драган, чтобы та отдала его Гермионе, и тогда начался хаос. Хаос, который он не в силах был предотвратить. Она увидела то, что не должна была. Его приступы прекратились, и грешным делом Анна Беркович предположила, что он полностью излечился от своего недуга, однако прошлый день доказал, что он был далёк от выздоровления. Впрочем, как и Гермиона, у которой не было вообще никакого прогресса. Он разнес столовую в мелкие щепки, и понадобилось трое человек, включая другого сильного психа, чтобы его усмирить и не дать напугать самых мелких. Те ходили гусеницами и едва ли сообразили, что случилось что-то плохое. Бран лениво взлохмачивал волосы и заставлял малышей уходить, словно Харон, распугивающий странников без денег. Касия Драган разочарованно скривилась. Тому не оставалось ничего, как откатиться назад в прошлое и сидеть в своей комнате взаперти. Первые месяцы после прибытия он так и делал, потому что горячился с поводом и без. Он громил свою комнату и злился, если его просили убраться, поэтому переключался на другие помещения. Однажды Анна Беркович вывела его в сад и наказала, чтобы всю скопившуюся злость он вымещал здесь: садовник и дворник более чем обожали свою работу, так что они приберутся лучше, чем он в своей комнате. Так продолжалось недолго: сюда начали заглядывать малыши и играть в песочнице, поэтому Том решил громить комнату, нежели ребятня увидела бы его ужасающую и бесконтрольную ярость. Чувствуя, как поджилки затряслись от первобытного ужаса, Том развернулся и увидел, как Гермиона села в машину, напоследок посмотрев на него пронзительным, искромëтным взглядом и закрыв дверь, отрезав нить, которая связывала их столь долгое время. Глаза налились краснотой, и он ушёл в свою комнату, благоухающую чистотой и лишениями. *** 31 декабря, 1995, СРЮ. Это было первое день рождения без Гермионы, которая не посылала весточки. Том мог бы принять хоть голубя, но ничего не было, и это ранило не хуже насмешек других психов. На этот раз не было большого маффина и свечки в нём, потому что кухарка и повар не расщедривались на такое: то была заслуга Гермионы и родительских денег. И сейчас, сидя перед телевизором, который транслировал новости о том, что Алия Изетбегович, Слободан Милошевич и Франьо Туджман подписали Общее рамочное соглашение о мире в Боснии и Герцеговине, которое уже прозвали Дейтонскими соглашениями, Том не испытывал ничего. Война пошла на спад, многие уезжали из гиблой Сербии, у которой остались лишь Черногория и Косово. Югославии больше не было. Ни в каком виде. Остатки стран, сохранившихся в дружбе с Сербией, стремительно падали так же, как авторитет преемников Югославии на политической арене. МТБЮ находился в самом расцвете сил и судил каждого с особой тщательностью, хотя и прослеживались некоторые несправедливости, потому что осужденных сербов было больше, чем хорватов, босняков и словенцев. Словно одна Югославия в лице Сербии была агрессором в гражданской войне. Тома это практически не интересовало. Его дни были разнообразны и заканчивались мыслями о том, чего не было и что могло бы быть. Гермиона скорее всего обустроилась в своём доме с братьями и Марион, которая воспитывала ребёнка. Он точно не знал, помогала ли Гермиона ей, но мог сказать, что если да, то несладко приходилось ребёнку. Он помнил, с каким выражением лица она смотрела на малышей и их истерики. Приступов стало меньше к зиме. Он старался, как мог, сдерживал внутреннюю злость на весь грёбаный мир за то, что отнял её, но понимал, что этим Гермиону не вернуть. Её не вернуть вовсе. *** 10 апреля, 1996, северная Скандинавия. — Здравствуй, мальчик мой, — с улыбкой встретил его Гораций Слизнорт и отправил в свой морщинистый рот пару виноградинок. — Как ты сегодня? Том скупо улыбнулся. После заключения Дейтонских соглашений Сербия пришла в норму и разрешила покидать стадо. Касия Драган обеспокоилась и отправила всех британцев на остров, однако Том не пожелал туда возвращаться: всё же ему девятнадцать, а приют Вула отпускал своих воспитанников только после двадцати. Поэтому тех, кто не вернулся в Великобританию, она перевезла в Дурмстранг, где можно было и дальше влачить своё жалкое существование. — Сносно. Слизнорт деланно устало вздохнул и грузно опустился в кресло, больше напоминающее трон Генриха VIII. Сам он напоминал человекоподобного моржа с лысиной в форме полумесяца. Его пухлые ручонки постоянно трепали Тому волосы, поэтому он перестал их приводить в лощëнный вид, и те стали напоминать гнездо. К сожалению, на Анну Беркович и Касию Драган Слизнорт не походил. Его елейный голос вызывал тошноту, а постоянно прищуренные глаза делали из него немощного, слепого старика, которому хотелось не помочь, а, как сказал бы Энди, набить хлебало. Тоска прочно отзеркалила его грустный вдох. — Тогда приступим, мальчик мой. Лишившись цели, Том в принципе не реагировал на курс лечения и старался не глотать таблетки. Дурмстранг был палатой агрессивного лечения, и это было непривычно после мягкого Колдовстворца. Четыре раза в день два препарата и физические нагрузки не давали времени на то, чтобы злость вновь воспылала в нём. Иногда он выходил в маленький сад — здесь он тоже был. Только не был ограждён высокими воротами, как в Колдовстворце. Том мог видеть прохожий, но в большинстве случаев не обращал на них внимания: желания разглядывать холодных северян не изъявлялось. — Арне, не скачи ты так, — послышался голос молодой женщины, заставляя Тома невольно перевести на неё взгляд. — Эндимион, скажи ему. И голос незнакомца потонул в шуме, который начался на первом этаже пансионата. Люди отошли от ворот столь близко, и Тому стало намного легче терпеть эти хладные стены безумия. Он ждал того момента, когда смог бы выбраться отсюда, но улыбка Слизнорта выдернула его из воспоминаний о вчерашнем утре. — Выпей вот это, дорогой, — он протянул Тому таблетницу и доброжелательно подсунул под нос стакан с фильтрованной водой. — И начнём. Том запил эти ужасные таблетки, и на миг ему показалось, что улыбка Горация Слизнорта напоминала оскал. *** 16 октября, 1999, Великобритания. Её звали Беллатрикс. Тому было всё равно, как её звали, честное слово. С ней было удобно. Беллатрикс не лезла почём зря, но Том видел, как её склеенные мечты о большем рушались в глазах каждый раз, когда он не удостаивал её этим самым «большим». Её внешность — то, почему он выбрал её. Кудрявые неуправляемые волосы, хоть и чуть чернее оттенка, который был предпочтителен. Бледное лицо, но не румяное на солнце. Бархатная кожа, расстилавшаяся перед ним на кровати каждый раз, когда он того желал. Был, конечно, один минус у Беллатрикс: она разговаривала. Много, нудно, иногда визгливо, словно Том сумасшедшую из психушки трахал, а не интеллигентную женщину из благородной семьи. Ему в принципе было всё равно: лишь бы она продолжала напоминать ему о прошлом, которое никогда не станет будущим. Но в один момент всё рухнуло. — Я беременна, Том, — её глаза светились безумным блеском, и от этого его чуть не вывернуло. — У нас будет ребёнок. — И каким образом это произошло? — Том опустил газету на стол и старался сдержаться, ведь его диагноз до сих пор горел красным в его медицинской карточке. Беллатрикс смутилась. — От большой любви? Том нахмурился ещё сильнее, чем после внезапной новости о скором отцовстве, которого он не хотел. — Я всегда предохранялся, Белла. У нас не было спонтанного секса. Она брезгливо поморщилась, словно одно упоминания о том, чем они занимались, могло плохо отразиться на её репутации благородной леди. — Я сделала всё, чтобы это произошло. Ты спал, когда я ушла на кухню и… — Ты дурная? Что ты сделала? Том не мог поверить своим ушам: она вытащила остатки из латекса и засунула в себя? Что происходило с этой женщиной? Насколько она повредилась рассудком? — Я хотела ребёнка и получила его. — Ребёнок это не игрушка, Белла! Ты хоть представляешь, что с тобой будет, когда вернёшься к семье с тяжестью? Беллатрикс прищурилась и смахнула упрямую прядь волос себе за ухо, прямо как… Нет, нет. — Когда вернусь с тяжестью и мужем. — С чего ты взяла, что я возьму тебя в жёны? Это не входило в мои планы. Честно говоря, в планы Тома входило поскорее бросить Беллатрикс и заняться поисками Грейнджеров. Он отдалённо слышал, что Гелио переехал из Воксхолла в Пимлико, хоть и не знал, куда именно и был ли он один. Прошло так много лет… — Как будто у тебя есть выбор, Том. Мой отец размажет все твои планы другого характера, если ты оставишь меня вот так. Том усмехнулся и сардонически поинтересовался у Беллатрикс: — Ты думаешь, я боюсь твоего отца? Что он может без одобрения лорда Ориона? Беллатрикс всхлипнула, едва коснувшись изящной ладонью своего плоского живота, и скривилась, когда слёзы потекли по её бледному лицу, которому не хватало кровинок румянца. Ей много чего не хватало, в том числе знаний о нём. Они встретились спонтанно и совершенно нелепо: её жених, Рудольфус Лестрейндж, представил Беллатрикс Блэк, которая сначала не подавала признаков любопытства, но с большим развитием разговора Тома и Рудольфуса постоянно пыталась влезть со своими странными комментариями, начинавшими раздражать не только Тома, но и Лестрейнджа, который впоследствие и отослал Беллатрикс к своей сестре Андромеде. На миг у Тома тогда запершило в горле, сжавшимся тисками тоски и меланхолии — и надежды. Это была… Она? Гермиона? Но нет, Рудольфус нарушил его скопление тщетных ударов сердца, пояснив, кто такая Андромеда Блэк. К тому же, скоро замужняя Андромеда Тонкс. Все надежды, выстроенные в те мгновения, которые пролетали медленнее авиаударов по безопасным землям, рухнули, не успев обрести уверенную оболочку, завëрнутую в песочные объятия. Прошло столько времени после их последней встречи, и Том малодушно думал, что найти её в необъятной Великобритании будет проще простого, но вот он был здесь и злился, едва сдерживая лавину, пышущую магматическим дымом. Его на тот момент отвлёк Орион Блэк, едва вступивший в наследственный титул и статуса главы семьи, несмотря на то, что фактически был младше своих кузенов, кроме Сигнуса. Он учтиво, как и полагалось в их обществе, поздоровался и поинтересовался погодой на Балканах, вызывая приступ раздражения. У них что, других тем не было? Но Том ответил. И ещё, ещё, ещё, словно грохочущие пулемёты в Югославии. Орион Блэк был интересным собеседником, но даже он не притупил то раздражение, что теплилось в Томе. Скорее раззадоривал то. Поэтому Том был вынужден спешно покинуть званый ужин, на который его пригласил Гораций Слизнорт. Он не учëл, что Беллатрикс прытко погонится за ним. — Мой отец… — Мне плевать на Сигнуса Блэка так же, как и на тебя, Белла. Я думал, что, как воспитанная и умная леди, ты должна была это понимать. Так же, как и то, что надолго я с тобой не останусь. Беллатрикс дëрнулась за ножом, но Том аккуратно отодвинул его в свою сторону. — Не устраивай сцен, Белла. Мне было хорошо, но и только. Большего я не намеревался тебе дать. Её заплетëнные локоны выскользнули из резинки, словно гадюка, появившаяся из кустов. Том нахмурился и спокойно продолжил читать газету, предпочитая не вспоминать нелепейшую новость. *** 31 декабря, 1999, Великобритания. Он не должен был это делать, но, в конце концов, не был чудовищем. Его свадебная церемония была тусклой, тленной и жалкой. Беллатрикс светилась от счастья, что выпало ей, но, на самом деле, не будь предложение Ориона Блэка столь заманчивым, то Том ни за что на свете не стоял бы здесь, как родственник усопшего. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — произнёс священник — или кто он там был. Роскошное платье Беллатрикс сияло самым белоснежным цветом, хотя на вкус Тома стоило бы добавить немного красного в знак того, что на месте невесты по всем канонам стояла далеко не девственница. Знали об этом все, даже надменная леди Вальбурга, стоящая рядом со своим младшим сыном и приговаривающая: «Подумать только, а ведь я пророчила её в жёны Сириусу. Какой позор». Рядом с Друэллой Розье тихо и незаметно притаилась Нарцисса Блэк, которой после предстоит очистить дом Блэков от того самого позора, которым покрыла их Беллатрикс, связавшая с человеком ниже их по происхождению, тем самым поставив на себе клеймо и разорвав помолвку с Рудольфусом, и выходящая замуж с бременем в животе. Все Блэки так или иначе чувствовали грязь и неодобрительно поглядывали на Беллатрикс. Если бы от тяжести тихо избавились, то Рудольфус этого бы и не заметил, однако она как всегда сделала всё по-своему. И поэтому будет расплачиваться за это всю жизнь: её не допустят на званые ужины, дитя, что она вытащит из своего чрева, не будет носить никакого титула, а сама Беллатрикс, хоть и будет формально продолжать носить «леди» перед своим именем, таковой больше не являлась. Вряд ли она сейчас понимала суть катастрофы, однако скоро поймёт. Прошло уже две недели с того самого события, которое для Тома знаменовалось мрачнее Югославских войн, и, должно признаться, он не ощущал тех пут, о которых говорили те, кто вступал в брак. Его жизнь не изменилась в корне, но появилась женщина, которая не являлась Гермионой. Беллатрикс с явственной грацией расставила свою комнату так, словно до сих пор являлась членом дома Блэк, и Тому стоило бы посмеяться. Уже скоро Орион Блэк продемонстрирует ей список условий, которым она заперла себя ради ребëнка, ненужного Тому. Предновогодняя суета никогда не прельщала его: дети носились без дозволения родителей по магазинам, подростки курили и слушали рок, а взрослые поспешно добирались до своих домов, выстроенных в перфекционистскую линию. День рождения, что он не отмечал довольно долгое время, пролетел мгновенно, едва стоило привычным серым тучам осветить его рабочий стол. К сожалению, Беллатрикс умудрилась учиться готовить именно сегодня, поэтому Тому пришлось с утра уйти из квартиры, иначе он рисковал получить интоксикацию из-за гари. Уличная еда вполне пришлась по вкусу, хотя Том не всегда ел в кафе. Обычно он забирал оттуда готовую еду и отправлялся домой, чтобы отужинать. Завтраки он покупал вместе с ужином и поутру лишь разогревал их. Но сейчас был другой случай: находиться с Беллатрикс в одном пространстве было выше его сил. Поэтому он был вынужден побольше посидеть в почти переполненном кафе, лишь бы не возвращаться в квартиру. Зазвонил колокольчик, и в проходе показалась тёмная макушка. Орион Блэк никогда бы в жизни не зашёл в столь не богатое заведение, но и Том не ожидал, что рядом с ним примостится Нарцисса. — Добрый день, Томас, — высокопарно произнёс Орион и присел на соседний диванчик. Почти в сантиметре от него скромно расположилась Нарцисса. — Как твои дела? Он пожал плечами и отпил кофе. — Неплохо. Орион усмехнулся и леденяще медленно вынул из своего внутреннего кармана пальто белоснежный конверт с чугунной печатью, на которой был высечен герб Марволо Гонта. — Это твоё условие. Большим я ничем не обязан тебе. Том кивнул и с хищной скоростью придвинул к себе конверт, разорвав печать, словно кофейную палочку. — Тогда прощай, Томас Реддл. После этих слов Нарцисса изящно встала на ноги и подхватила Ориона за локоть, как только тот поднялся. Вместе они покинули кофейню, и Том выдохнул. Теперь он узнает то, ради чего продал себя в бесконечную вселенную рядом с Беллатрикс. Едва он увидел адрес, то подозвал официанта и расплатился, щедро присыпав чаевые. Тот, конечно, удивился, но ничего не сказал и отошёл от его стола. Том подобрал распоротый конверт и, выйдя из заведения, кинул в ближайшую урну, стараясь не обращать внимания на прожигающую память печать. Всё это было в прошлом, и ворошить его Том не был готов. Так что, взвесив, насколько далеко он от конечной точки назначения, Том неспеша начал цедить кофе, проходясь по тротуару и думая, нужно ли купить ей подарок. Он никогда ничего ей особенного не дарил, в конце концов, Гермиона была довольно обеспечена сама по себе благодаря родителям. А сейчас наверняка нашла хорошую работу, где не платят сущие гроши, на которые хватало только разве что не умереть с голода. Нужно было подумать. Причем, очень хорошо. Она любила ягоды: он помнил, как её мюсли были покрыты то ежевикой, то малиной, то черешней — и это было всё зимой. Летом она предпочитала обычную овсянку, но с нашинкованным яблоком в отдельной тарелке или маффином с посыпкой из сахарной пудры. Многие из-за рациона считали её мажоркой — что, на самом деле, так и было — и кривлялись, когда видели её еду на отдельном блюде. Ни у кого из них не было таких изысков, а у Гермионы Грейнджер было всё. Даже Энди и Гелио было позволено навещать её, хотя с посещениями в пансионате всегда было строго. Он помнил её холодную отрешëнность и мягкие глаза, которые горевали в их последнюю встречу несколько лет назад. Том до сих пор был в сомнениях: быть может, Энди и Гелио смогли бы взять его? Да, фактически он был им никем, но всё же… Гермионой, судя по всему, они дорожили. А она, он смел надеяться, — им. Том запомнил их поцелуй до мельчайших подробностей и, что уж греха таить, мечтал о большем в ту встречу. Если бы у него не случился приступ, были бы они в последнюю ночь вместе? Он сомневался, однако ему хотелось верить, что она не отказалась бы. Этим поцелуем Гермиона призналась ему в чувствах, ведь, если бы это было не так, она бы просто обняла его? Прикосновения она не любила, но позволяла касаться к себе некоторым. Сама никогда не проявляла инициативу или хоть какой-либо интерес к этому. Том забывал моменты, связанные с ней, и потому не помнил, прикасался ли он к ней когда-нибудь намеренно, для того чтобы выразить чувства. К сожалению, многое померкло в его памяти из-за лечения его недуга, однако запомнил, насколько сильно Гермиона не любила шум. Значит, жила она не в квартире, а в доме? Размышляя дальше, Том остановился у светофора и задумчиво смотрел на зебру. Вдруг она забыла его? Выкинула из памяти всё, что связано с местом, где погибли её родители? Сейчас он мог бы сказать, что погибли они нигде, ведь это место было давно уничтожено собственным народом. Неизвестно, хоронил ли кто-то погибших в Сараево или трупы сгнили за столь долгую осаду. Наверняка бросили то, что осталось, в братскую могилу — и всё на этом. Ему было жаль Гермиону, которая лишилась родителей в сознательном возрасте — это пережить было труднее, чем потерю в детстве. Том особо не помнил свою мать, поэтому и жил в приюте едва ли не с младенчества. Он не горевал по ней — он вообще ничего не чувствовал к этой женщине, которая дала ему жизнь и после оставила. Загорелся нужный цвет, и люди вместе с Томом начали переходить дорогу, сплошь покрытую белоснежными столпами. Его злило, что в канун Нового года на улице так многолюдно, что аж воротило. В Югославии такого не было. Что поделать, Великобритания была маленьким островом. Его ботинки громко зеркалили асфальт, и Том старался идти медленнее. Он признавался, что очень переживал — даже новость об отцовстве его так не напрягала, как будущая встреча. Пытаясь набраться храбрости и смелости, как в день никому не нужной свадьбы, Том осторожно пил кофе, словно тот смог бы ошпарить его. Он не думал, что будет так взволнован, однако теперь немного жалел, что попросил условием именно адрес — так бы он искал и искал до сих пор, подогреваемый азартом и тоской по прошлому. За эти годы Том много раз представлял их встречу — и всегда та была размытой картинкой, которую не хотелось узнавать в деталях. Он страшился, что всё пойдет не по плану, и это связывало его активность в поисках. К сожалению, жизнь подкидывала неожиданности, которые потом стояли пеплом во рту и ожогами — в сердце. Достоверно Том знал, что навсегда разобьётся в прах, как только поймёт, что все его надежды обречены метаться в его теле, не имея выхода в реальность. Его ноги ещё раз специально замедлились, и один дом Том проходил едва ли за полторы минуты, напоминая хромого старика. Разноцветная мишура из зелёных веточек на дверях скользила в поле зрения и мешала сконцентрироваться на серых оттенках будущего. Лужи, образованные из талого снега, брызгали в разные стороны, заставляя прохожих обходить его десятой дорогой. Том не поскупился испачкаться в грязи, лишь бы люди сторонились его. Анна Беркович не оценила бы столь низкое желание вылечиться, но как и всегда его мало интересовало мнение других — особенно тех, кто остался в далёком прошлом и не собирался возвращаться. Кофе предательски закончился и очутился в ближайшей урне — кинуть на залитую снегом дорогу Том стаканчик не мог: уж слишком чистоплотными были эти англичане. Едва заметят такое невежество, то придумают санкцию, и явно не положительную. Его и так трясло, как на опасных аттракционах, поэтому трястись ещё из-за ярости, выливающейся за края разумных пределов, не предстояло делом благим. Завидев дом, так похожий на ресторан с виллой, Том вчитался в надпись и удостоверился, что это не жилое помещение, а и вправду ресторан. Он грешным делом подумал забронировать столик и после прийти сюда с Гермионой: отметить наступающий Новый год и поговорить о… обо всëм. Всё, что было, всё, что есть, и всё, что будет. Но у него складывалось впечатление, что это было бы слишком. Они только встретятся впервые за столько лет разлуки, а он сразу её окружит нелепейшим вниманием. Лучше было бы подождать благоприятного момента, поэтому Том дошёл до первой приличной забегаловки и заказал себе обычный маффин. Быть может, они снова задуют свечку на его день рождения, которое он так ненавидел. Приготовили ему очень быстро, учитывая предновогоднюю суету, и Том вышел из душного помещение, которое пропахло дешёвыми цветочными женскими духами. Его охватило раздражение, пылающее не хуже керосина, и он поспешил уйти от триггера. Представать перед Гермионой в не самом лучшем виде Том не рискнул бы. Всё должно быть на высшем уровне — даже выше всяких светских приёмов Блэков и Малфоев. Ленивым шагом он обошёл сломанный велосипед, потерявший боевых товарищей-колëсиков, и остановился у дома, у которого висела табличка «В47». Он решился постучать, но никто не ответил, и Том подумал, что, возможно, Гермиона отмечала предстоящий Новый год с семьёй: Энди и Гелио с Марион. Он едва не хлопнул себя по лбу в раздражении: ну как он мог об этом не подумать и прийти к ней в такой день? Что ж, придётся наведаться завтра, и Том будет надеяться, что вместе с ней не жили её родные. Уходя, он напоследок обернулся, но никто не выглянул за дверь, чтобы узнать, кто пришёл. Разочарованно вздохнув и потрепав идеальную укладку, Том пошёл в обратном направлении домой. Уже стемнело, и немногие люди теперь неслись потоком к нему навстречу. Буквально через час-другой Биг-Бен оповестит о начале нового тысячелетия, и наверняка англичане хотели бы встретить его дома, а не на улице. Но у Тома не было выбора: возвращаться к Беллатрикс, которую наверняка уже оповестил Орион о том, что она лишилась многих привилегий своего статуса, было сродни смерти. Поэтому он пошел на главную площадь Пимлико, коротая время за покручиванием маффина. Главная площадь, как ни странно, была достаточно многолюдна. Черт бы побрал этих весельчаков и оптимистов! Не сиделось им дома, видите ли! Как же Тома это раздражало. Даже на лавочке посидеть в одиночестве не получится. Казалось, с такой толпой и в принципе посидеть не получится, потому что, проходя тонкую линию дороги, Том удостоверился, что свободных мест не было. Ну что ж. Это было лучше, чем истерика Беллатрикс, которая скорее всего уже разнесла всю квартиру. Недальновидная дурочка. — Да ладно тебе, Гермиона, попробуй! Её имя сработал будто триггер. Его шея хрустнула, когда Том повернулся на источник женского голоса. Та оказалась рыжеватой женщиной с белым беретом, который едва не сползал с её головы. — Она категорически не переносит лактозу, — флегматично заявил, о ужас, трезвый Энди и подошёл с ребёнком к ним. — А мне кажется, глупый Эндимион, что Гермиона просто никогда не пробовала. Давай, это всего лишь сладость. Гермиона, ставшая выше и наверняка красивее, чем была в подростковом возрасте, покачала головой. Она до сих пор не говорила? — Ты подожди Рональда, она слопает всё, что он любит. — Эй! — возмущенно запричитала женщина и стукнула Энди по плечу. — Вряд ли в неё влезет столько курицы. Гермиона отвернулась от них, явив себя ему. Он поражённо замер и не мог отлипнуть от её покрасневшего лица, бледной кожи и россыпи веснушек. Её волосы ещё больше завились, но аккуратными волнами ложились на плечи, покрытые тёплым слоем зимнего пальто. Она была такой безупречной, такой настоящей, что от одного взгляда, брошенного в её сторону, захватывало дух. А вот от рыжего парня, который неловко ударил её в плечо из-за того, что его толкнула слащавая парочка, началось подëргивание глаза. Это кто? — Рональд, ну что же ты так? Всё такой же яркий Гелио искусно вырулил из толпы и похлопал парня по спине. Оценив покрасневшее лицо Гермионы и неловкое покашливание этого самого Рональда, он хмыкнул и умыкнул к рыжей женщине и Энди, который уже взял ребёнка на руки. — Извини, немного задержался, — Рональд застенчиво улыбнулся, отчего многочисленные веснушки, исполосовавшие его щеки и нос, выглядели нелепо. — Я принёс вату. Гелио сказал, что ты любишь персиковую. Гермиона, кивнув, улыбнулась и показала очаровательные ямочки. Рональд в ответ притянул её немного ближе к себе, и в Томе достигла точка кипения. Он не пошел к ним, разнимать их, нет. Он сверкнул глазами и с яростью выкинул маффин, который отбил прощальные аккорды в его душе. Том не ожидал… Он думал, что она ждала его так же, как он — её! Что думала о нём! Но тут появился какой-то Рональд, которому она улыбалась и из-за которого так мило краснела. Что это значило? Тот поцелуй был правдивым прощанием? Она не планировала больше увидеть его и начала новую жизнь, без него в прошлом? Признаться, он много обращался к прошлому, но как можно было выбросить Гермиону из головы? Он с ней столько пережил в Колдовстворце, что не переживёт никогда с Беллатрикс и этим плодом. Раннее его забавляла только мысль, что Гермиона не ждала его, однако сейчас он понимал, что, вероятно, то прощание было последней встречей, и она не надеялась увидеть его вновь: Гермиона уезжала в Великобританию, а Том оставался в опоясанной жаром Югославии. Неужели у них никогда не было и шанса на будущее? — С Новым годом! Повсюду послышались голоса, извещающие о начале нового тысячелетия, в котором не было места для них двоих. Том побрëл по тонкой дорожке к Беллатрикс и тому, что она носила в животе.