Жизнь цвета "Фуксия"

Память – предательский инструмент. Она скрипит, как старый патефон, заедает на самых ярких моментах, иголка подрыгивает, перескакивает немного назад и проигрывает их снова и снова, до тошноты, до головной боли, пока игла не соскочит на другую, более спокойную дорожку. Меня зовут Линдси Лэй. Если вы искали подробный отчет о кокаиновом тумане семидесятых, о панк-революции, сметавшей все на своем пути, о том, как пахнет подвал легендарного «Клуба 100» в три часа ночи и пластинках, купленных в уже не существующем магазине на Бервик-стрит — вам стоит отложить эту книгу и поискать мою автобиографию. Я упаковала все свои личные воспоминания в автобиографию, которую назвала «Черный — цвет страсти». Черный — это цвет кожаных курток, бессонных ночей, смолы на старом асфальте и той бездны, в которую ты смотришь, слушая первые аккорды гитарного соло. Это цвет моей жизни, которая была похожа на длинный, сумрачный, задымлённый альбом, играющий на репите в каком-нибудь дерьмовом полуподвальном баре в котором подают самое дерьмовое в мире пиво. И это почему-то кажется чем-то хорошим. Чёрный - цвет страсти, да, но страсть, как известно, выгорает, оставляя после себя лишь горстку пепла и призрачный запах гари. Эта книга – о другом, точнее она другого цвета - цвета безумия, гламура, траура и самой больной и верной в мире любви – она цвета фуксии. Не того бледного оттенка, что можно увидеть на открытках, этот – электрический, кричащий, порочный, почти невыносимый для глаза. Цвет, который обжигает сетчатку и навсегда оставляет на ней след. Этот цвет для меня всегда будет ассоциироваться с одной единственной фалилией – Хертц. Гаррет, Дэмиен и Киран – три имени, выжигающие яркой краской узоры на моей жизни. И вот я здесь. Мне за шестьдесят. Я в своей квартире, где раньше тикали часы с маятником, а теперь мигает на полке умная колонка, управляющая всей техников в моём доме. А за окном – Лондон, который уже не тот, но в котором всё так же бьётся старое сердце. Воздух пахнет пылью, старой кожей, дымом дешёвых сигарет и виски. Я уже давно не пью и не курю – это запах тлеющих воспоминаний. Моя память — ненадежный свидетель, склонный к преувеличениям и мистификациям. Поэтому я всегда доверяла голосам. Поэтому я ставлю на стол кассетный диктофон – реликвию по нашим нынешнем временам. Старый, добрый «Грюндиг», увесистый, с настоящими кнопками. В него вставлена кассета. Мои внуки сейчас даже не знают что это такое. Щёлк. Жужжание плёнки, похожее на дыхание. Первый голос – Кирана. Сильный, глубокий, уставший. Он спокоен, малоэмоционален, но его история самая больная, самая необычная и самая долгая. Я плачу, когда слушаю его. Кирану было шестьдесят один, когда он тихо ушёл от нас год назад. Фактически, моя книга – лишь слабая попытка отдать ему дань уважения, которое он заслуживал. Боже правый, Киран Хертц – человек с лицом уставшего ангела и длинными, огненно-рыжими волосами, в которых застряли отсветы всех его прошлых жизней.Он нёс в себе тишину целой Вселенной, в центре которой зияла чёрная дыра – смерть его мужа, Алекса. Второй голос – самый родной, самый близки и привычный. Именно с него всё для меня и началось. Гаррет Хертц. Голос хриплый и надтреснутый, но в нём всё ещё слышится мощь того, кто своими песнями вырывал сердца из груди, смывал с них грязь и возвращал обратно. Третий - низкий, прокуренный, с кошмарный немецким акцентом часто произносивший такие же кошмарные шутки. Его владелец сейчас колесит по всему миру и присылает мне совершенно нелепые фотографии, где нет ни его ни его вечного спутника Лео. Зато есть открывалки бутылок, канализационные люки, бочки унитазов и обрывки пакетов на проводах. Они ворвались в мою жизнь не как люди, а как явление, как метеоритный дождь. И я хочу поделиться с вами хотя бы их частичкой. Мои руки, покрытые паутиной прожилок и пятнами возраста, лежат на клавиатуре. Они видели больше, чем могут рассказать, но сегодня они должны постараться. А голоса из диктофона шепчут: «Мы, Хертцы, любим только один раз и навсегда. Даже если навсегда длится недолго». «Он хотел сделать из меня другого человека. А я не знаю, кто я, если не этот беспорядок. Я - старое лоскутное одеяло, сшитое гнилыми нитками». «Линдси, дорогая, на нашей семье лежит проклятие тяжёлой любви. Смотри, не подцепи его тоже».