ΧΑΛΑΖΙΑ

Tell the truth, you've never wanted me

Tell me

When I wake, I'm going out of my mind

Going out of my mind

Ёсану повезло. Повезло родиться в Секторе 2. Повезло поступить в Престижную Академию. Повезло ни в чём не нуждаться. Его жизнь была объектом зависти. В те редкие выезды в другие Сектора, когда приходилось сопровождать отца по делам корпорации, он ловил на себе любопытные, сальные, вязкие взгляды. Ему завидовали. Им восхищались. Его превозносили. Но его никогда не любили. Те крупицы привязанности, что Ёсан получал со стороны отца, были лишь искусной игрой на публику. Ни один званый вечер не обходился без пространной тирады о том, как отец гордился им, но Ёсан понимал, что это была гордость совсем иного рода, нежели родитель должен испытывать за своего ребёнка. Это была гордость коллекционера, доставшего редкий экземпляр. Охотника, укротившего дикого зверя. Птицей в золотой клетке — вот кем на самом деле чувствовал себя Ёсан. Бесполезным элементом декора, который выставляли напоказ только для того, чтобы похвастаться перед гостями, а после убирали обратно в дальний угол и накрывали пыльным полотном, чтобы не мозолил глаза. Если в юношестве Ёсан ещё тешил себя надеждой, что значил в жизни отца больше, чем просто наследник, то, повзрослев, осознал: отец куда сильнее любил других своих детей. Андроидов. Безжизненных железяк с программой вместо души и двигателем вместо сердца. Тех, кто беспрекословно подчиняется приказам и не позорит имя семьи. Как и любой подросток, Ёсан был не в меру любознателен. И если ребятам ниже по статусу прощались мелкие шалости, любой его проступок карался жестоким наказанием. Любой, кроме одного-единственного, за который Ёсан покарал себя сам. Он, пожалуй, никогда в жизни не забудет ночной побег из Академии. Их было трое — он и ещё двое друзей — отчаянных и достаточно смекалистых, чтобы обойти систему охраны и вырваться за стены кампуса. Тогда Ёсан впервые познал неведомую доселе свободу. Тогда впервые увидел улыбки и услышал смех. Тогда их и выследил «Правый Глаз». Ёсану и правда повезло — высокое положение отца позволило отделаться штрафом и домашним заключением — чего не скажешь о его друзьях. Когда он попытался узнать хоть что-то об их участи, так ничего и не смог добиться, пока однажды, проезжая по улицам Сектора 3, не услышал из спикера «какофонию», в которой распознал знакомые голоса. Они вопили, рыдали, молили о пощаде. Их надсадные крики навсегда отпечатались в памяти Ёсана и стали его проклятием.

***

Ёсан не спал которую ночь. Кошмары стали ещё чаще. Крики стали ещё громче. Он вскакивал в холодном поту, видя искривлённые ужасом лица друзей, и больше не мог заснуть. Отец смотрел на его осунувшееся лицо и почерневшие под глазами круги с каким-то неясным подозрением. Пониманием. Презрением. Так дети смотрят на сломанную игрушку, с которой больше не хотят играть. В гранёном бокале плескалась чёрная и вязкая, как нефть, жидкость. Ёсан делал круговые движения запястьем, скучающе наблюдая за образовавшимся водоворотом. Лунный свет — единственный источник света, озарявший его комнату, — отражался на поверхности, норовил пойти ко дну, но в последний момент выныривал и вновь двигался по кругу. Короткий всплеск — и жидкость зашипела, запузырилась. Ёсан дождался, когда капсула полностью раствориться, принюхался. За пряным запахом вина чувствовалось что-то холодное, могильное. Он поднёс бокал к губам и закрыл глаза. Интересно, что почувствует отец, найдя его мёртвое тело наутро? Досаду, разочарование, облегчение? Ёсан об этом уже не узнает. Сердце будто сжали в тисках, а глаза защипало от горячих слёз. Никогда ещё он не чувствовал подобной яркой и прожигающей нутро эмоции. Не боли и не злости. Отчаяния. Всепоглощающего отчаяния, что так никогда и не познал любви. Из приоткрытого окна послышался шелест лопастей, в стекло что-то ударило, сначала будто бы случайно, потом уже намеренно, настойчиво. Ёсан раздосадовано вздохнул, отставил бокал на подоконник и распахнул форточку. В спальню влетела старушка «Эмма» — первый дрон, который он смастерил своими руками, — кокетливо подмигнула цифровыми глазами и опустилась ему на колени, требуя ласки. — Как же ты не вовремя, — буркнул Ёсан, но всё же протянул руку, чтобы огладить металлический корпус «Эммы». Дрон заурчал довольно, как кошка. — Маленькая подлиза. Отчасти он понимал и даже разделял привязанность отца к роботам. Вкладывая в каждого частичку себя, Ёсан видел в них куда больше, чем лишь бездушные механизмы. Ему не совсем нравилась эта мысль, но в какой-то степени дроны — «Эмма» и более поздние модели — были для него единственными друзьями. Даже больше — семьёй. Настоящей семьёй. Они не осуждали, когда он делал что-то не так. Не говорили тех болезненных слов, что не раз говорили родные. Не заставляли покончить со своей никчёмностью. Хотелось усмехнуться, но смешок застрял в горле. На лице отца — родного отца — не дрогнул ни один мускул, когда он протянул небольшой жестяной ларец со смертоносной капсулой. Для него репутация стояла превыше жизни сына. Ёсан опустил глаза на «Эмму» и криво ухмыльнулся. Почему она, состоящая из проводов, датчиков и металлических пластов, любила его больше, чем человек, чьей плотью от плоти он являлся? «Эмма», словно почуяв смятение хозяина, зажмурилась и перевернулась, подставляя «пузико». В бледном свете сверкнул выбивавшейся из почтового отсека уголок бумаги. — Дай-ка сюда, — Ёсан потянул его на себя и, хорошенько рассмотрев, нахмурился. В его руках была небольшая листовка. На одной стороне было выведено «МАЛЕНЬКАЯ ПТИЧКА, ЧТО ПОТЕРЯЛА СВОЙ ГОЛОС», на другой — «НАЙДИ МАДЛЕН».