С тобой до самого конца

Время в Осване текло, как полноводная река — мощно, неумолимо и принося свои дары. Процветание стало привычным состоянием, а молодой король — живой легендой, чей ум и воля, казалось, могли повернуть саму судьбу. Но даже у самых крепких кораблей бывают течи в самых неожиданных местах. Однажды утром Джон проснулся с тяжёлой головой и ломотой во всём теле. Солнце, обычно будившее его своими лучами, сегодня резало глаза, а голос канцлера, доложившего о начале приёма, прозвучал как скрежет железа. — Отменить, — прохрипел Джон, с трудом приподнимаясь на локте. Горло саднило, а в висках стучал навязчивый, тупой молоток. — Всех. На сегодня. Лололошка, уже одетый и готовый к дню, замер у кровати. Его бесстрастное лицо стало маской тревоги. Он молча приблизился и, нарушив все протоколы, приложил ладонь ко лбу короля. Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Вы больны, — констатировал он, и это было не «ваше величество», а сжатое, лишённое всяких церемоний утверждение. — Гениальное наблюдение, — съязвил Джон, но даже язвительность далась ему с трудом. Он свалился обратно на подушки, с ненавистью глядя в полог кровати. Он ненавидел быть слабым. Ненавидел эту беспомощность, которая заставляла его тело предательски дрожать. Он ждал, что Лололошка удалится, чтобы распустить придворных и вызвать лекаря. Но страж не двинулся с места. — Что? — буркнул Джон, закрывая глаза от света. — Я остаюсь, — твёрдо сказал Лололошка. — Не нужно нянчиться, — Джон попытался вложить в слова привычную повелительность, но получился лишь слабый каприз. — Иди делай свою работу. — Моя работа — охранять вашу жизнь. Сейчас главная угроза ей — это жар, — ответил Лололошка. Его голос был ровным, но в нём звучала сталь. Он уже поворачивался к умывальнику, чтобы намочить полотенце. Джон хотел приказать ему уйти, но волна жара и тошноты накатила с новой силой. Он просто застонал, отвернувшись к стене. Затем началось что-то немыслимое. Его личный страж, его «пёс», его молчаливый любовник, отложил в сторону меч и доспехи и превратился в… сиделку. Он задернул шторы, погрузив комнату в спасительный полумрак. Заставил Джона пить тёплую воду с мёдом, не обращая внимания на его брюзжание. Менял прохладные компрессы на его лбу с точностью швейцарского механизма. Его движения были такими же эффективными и беззвучными, как в бою, но теперь в них была странная, несвойственная ему нежность. Джон, измученный жаром, то впадал в забытьё, то просыпался. И каждый раз он видел одно и то же: неподвижную фигуру в тени, сидящую на стуле у его кровати. Бдение было абсолютным. Один раз, когда озноб стал невыносимым, Джон, уже не отдавая себе отчёта, пробормотал: —Холодно… И через мгновение почувствовал, как край одеяла приподнялся, а с другой стороны к нему прижалось тёплое, твёрдое тело. Лололошка лёг рядом, не обнимая, а просто прижавшись спиной, делясь своим теплом, как печка. — Убирайся… заразишься… — попытался протестовать Джон, уткнувшись лицом в его лопатки. — Мой организм крепче, — был спокойный ответ в темноте. — Спите. И Джон заснул. Впервые за весь день — глубоко и без сновидений, чувствуя за спиной надёжный, живой щит. Он очнулся глубокой ночью. Жар спал, осталась лишь разбитость и пустота. В камине догорали угли, освещая комнату алым светом. Лололошка всё так же сидел на стуле, его голова склонилась на грудь, он дремал. Но даже во сне его рука лежала на рукояти кинжала у пояса. Джон смотрел на него. На его уставшее, впервые по-настоящему человеческое лицо. На тёмные круги под глазами. И что-то в его собственном, всегда ясном и холодном уме, перевернулось. Это была не благодарность. Это было нечто более сложное. Осознание. Осознание того, что у его «игрушки», у его «собаки» есть воля. Есть преданность, которая не ограничивается приказами. Есть… что-то, что заставляет его сидеть здесь, рискуя заразиться, вместо того чтобы выполнять свои прямые обязанности. — Дурак, — прошептал Джон в темноту. Его голос был хриплым, но беззлобным. Глаза Лололошки мгновенно открылись. Он был уже на ногах, прежде чем Джон успел моргнуть. —Вам хуже? — его голос был низким и напряжённым. — Нет, — сказал Джон. Он помолчал, глядя на его фигуру на фоне огня. — Почему ты всё ещё здесь? Лололошка замер на мгновение. —Я должен был быть здесь. — Я приказывал тебе уйти. — Есть приказы, которые нельзя выполнять, — тихо ответил страж. — Даже от вас. Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Джон не сердился. Он… изучал. Изучал эту новую грань. — Подойди сюда, — наконец сказал он. Лололошка подошёл. Джон с трудом приподнялся и, прежде чем страж успел среагировать, схватил его за шиворот и потащил вниз, к себе на кровать. — Ваше величество! — в голосе Лололошки впервые прозвучала настоящая паника. — Вы больны! Я… — Замолчи, — прохрипел Джон, заставляя его лечь рядом и накрывая своим одеялом. — Ты весь промёрз. Теперь ты заболеешь, и я останусь без своего телохранителя. Это непрактично. Он сказал это своим обычным, высокомерным тоном, но его рука, брошенная на грудь Лололошки, была тяжела и по-хозяйски тепла. Лололошка лежал, не двигаясь, застывший в шоке. —Я… я не могу… — Можешь, — перебил его Джон, уже засыпая. Его дыхание выравнивалось. — Ты же мой. Значит, твоё место — здесь. Где скажу я. И на этот раз в его голосе не было насмешки. Была простая, неоспоримая констатация факта. Лололошка не спал до самого утра. Он лежал и слушал ровное дыхание короля, чувствуя на себе тяжесть его руки. И внутри него, после долгой борьбы, наконец воцарился мир. Он нарушил приказ. Он переступил черту. И его за это не наказали. Его… оставили рядом. А Джон, даже в болезни, оставался стратегом. Он понял, что некоторые вещи — верность, преданность, готовность быть рядом — нельзя купить приказами. Их можно только принять. И оставить при себе. Навсегда. Рассвет заливал спальню бледным, стерильным светом. Джон проснулся первым. Голова больше не гудела, тело слушалось, хотя слабость ещё оставалась, неприятным осадком на дне сознания. Он лежал на спине и смотрел в потолок, чувствуя тёплый груз на своей груди. Рука Лололошки, та самая, что обычно сжимала рукоять меча, теперь лежала на его грудной клетке, ладонью вниз, пальцы слегка растопырены. Дыхание стража было ровным и глубоким. Джон не стал его будить. Он лежал и анализировал. Вчерашний день был провалом, сбой в идеально отлаженном механизме его жизни. Но последствия этого сбоя… были интересны. Он видел трещины. Трещины в безупречной броне своего стража. Трещины, через которые проглядывало что-то человеческое, уязвимое и оттого — ценное. И самое главное — эти трещины появились из-за него. Из-за его слабости. Мысль была одновременно тревожной и пьянящей. Его власть над Лололошкой всегда была властью силы, ума, положения. А вчера… вчера он был слаб. И вместо того чтобы отступить, Лололошка приблизился. Нарушил приказ. Проявил инициативу. Джон медленно поднял свою свободную руку и посмотрел на неё. Рука, подписывающая указы, держащая скипетр, отдающая приказы. Вчера она беспомощно цеплялась за простыни, а твёрдые, уверенные пальцы Лололошки вытирали с его лба пот. Он опустил руку и положил её поверх руки Лололошки на своей груди. Пальцы сомкнулись вокруг его запястья, чувствуя под кожей ровный, сильный пульс. Лололошка вздрогнул и мгновенно проснулся. Его глаза широко распахнулись, в них мелькнула паника, и он попытался отстраниться, но рука Джона удержала его. — Тихо, — сказал Джон. Его голос всё ещё был хриплым, но в нём уже вернулись привычные нотки власти. — Никуда ты не денешься. — Ваше величество… я… — Лололошка замер, его взгляд метнулся к задернутым шторам, пытаясь понять, который час, как долго он проспал, сколько правил он нарушил. — Ты что, забыл? — Джон приподнял бровь. — Я болен. Ты здесь, чтобы присматривать за мной. Так что лежи. Это приказ. Он произнёс это с лёгкой ухмылкой, но его пальцы всё так же сжимали запястье Лололошки, не давая тому убежать. Лололошка застыл, его тело напряглось, как струна. Он лежал неподвижно, но Джон чувствовал, как бешено бьётся его сердце. — Расслабься, — Джон провёл большим пальцем по его внутренней стороне запястья, чувствуя тонкую кожу и шрамы под ней. — Ты же вчера был таким смелым. Самовольничал, приказы нарушал… А теперь струсил? — Я не смел… я просто… — Лололошка замолк, не в силах найти оправдания. — Ты просто делал то, что считал нужным, — закончил за него Джон. Его голос потерял насмешливый оттенок. — И знаешь что? Мне это понравилось. Он отпустил его запястье и сел на кровати, потягиваясь. Кости затрещали. —Теперь я голоден. И я хочу, чтобы ты мне принёс завтрак. И сам тоже поел. Потом вызовишь лекаря. А потом… — он обернулся и посмотрел на Лололошку, всё ещё лежащего в его постели с видом застигнутого врасплох зверя, — … потом продолжишь присматривать за мной. Понятно? Лололошка молча кивнул. Он медленно, почти неверяще, поднялся с кровати и встал в привычную стойку, но его взгляд был прикован к Джону. — Ну? — Джон сделал нетерпеливый жест. — Или ждёшь, пока я снова загорюсь? Лололошка резко кивнул и, неловко поклонившись, вышел из спальни. Его шаги в коридоре прозвучали слишком громко и поспешно. Джон остался один. Он ухмыльнулся. Болезнь была досадной помехой, но она подарила ему бесценные данные. Его «пёс» не просто слушался. Он заботился. Он брал на себя ответственность. Он нарушал приказы ради него. Это меняло правила игры. Делало её сложнее и… гораздо интереснее. Теперь ему предстояло выяснить, как далеко может зайти эта новая, обретённая Лололошкой воля. И как ею управлять. Он чувствовал прилив сил. Игра продолжалась. И он по-прежнему был в ней королём. Шли дни, сливаясь в череду продуманных решений, блестящих побед и тихих, порочных вечеров за плотно закрытыми дверьми. Джону исполнилось восемнадцать. Он стал ещё острее, ещё самоувереннее, ещё более ослепительным в своём интеллектуальном величии. А Лололошка… Лололошка стал его тенью, его продолжением, его самой большой тайной и самым изощрённым развлечением. Но даже у самых прочных цепей есть предел прочности. Однажды вечером, после особенно изматывающего дня, заполненного спорами с упрямыми герцогами, Джон вернулся в свои покои в скверном расположении духа. Его голова гудела, каждый нерв был напряжён до предела. Ему было нужно одно — выплеснуть это накопившееся раздражение. И перед ним был идеальный объект. Лололошка, как всегда, ждал его, бесшумный и готовый к службе. Он уже протянул руку, чтобы помочь снять тяжёлый парчовый камзол, но Джон резко отстранился. — Не тронь, — бросил он сквозь зубы, с силой срывая с себя перчатки и швыряя их на пол. — Всё равно ничего нормально сделать не можешь. Сегодня на совете стоял, как столб. Ни разу не подсказал, хотя видел, что тот старый хрыч меня в ловушку заманивает. Лололошка опустил руку. Его лицо не выразило ничего, но в глазах мелькнула тень. Он молча поднял перчатки и аккуратно положил их на стол. — Молчишь? — язвительность Джона, подпитанная усталостью, достигла критической точки. Он подошёл вплотную. — Конечно, молчишь. Ты на это и годен. Стоять и молчать. Как хорошо обученная собака. А потом подползать по первому зову и лизать руки. Он толкнул Лололошку в грудь, не сильно, но достаточно, чтобы тот отступил на шаг. Это был жест хозяина, отпихивающего назойливого пса. — Я устал от тебя, — прошипел Джон, и в его голосе звенела неподдельная, жгучая злоба. — От твоей тупой покорности. От твоего вечного подчинения. Ты даже спорить со мной не способен! Ты скучный! Лололошка замер. Его спина была идеально прямой, но пальцы сжались в кулаки. Он молчал. — Ну? — Джон снова толкнул его. — Что скажешь? Оправдывайся! Докажи, что ты не просто кусок мяса с мечом! Молчание. Губы Лололошки были плотно сжаты, взгляд устремлён в пустоту где-то за плечом короля. Ярость Джона достигла пика. Ему нужно было сорваться. Нужно было задеть, ранить, добиться хоть какой-то реакции. — И смотреть на тебя тошно, — он с отвращением провёл рукой по его щеке. — Холодный, безэмоциональный урод. Мне интереснее с придворными шутами говорить. Те хотя бы смешат. Он ждал. Ждал потупленного взгляда, новой порции молчаливой покорности. Ждал, что его «пёс» снова подставит спину под удары. Но произошло нечто иное. Лололошка медленно поднял голову. И его взгляд… его взгляд был не знакомой пустотой или покорностью. Он был полным. Полным такой тихой, такой бездонной боли, что Джон инстинктивно отступил на шаг. — Если я так отвратителен вашему величеству, — голос Лололошки был тихим, низким и абсолютно чётким, без намёка на хрипоту или подобострастие, — то зачем вы держите меня рядом? Джон остолбенел. Он не слышал такого тона никогда. Это был не голос слуги. Это был голос… человека. — Что? — выдохнул он, не веря своим ушам. — Вы сказали — урод. Скучный. Холодный, — перечислял Лололошка всё с той же ледяной, мертвенной точностью. Его глаза не отводились от Джона, и в них плясали отблески огня из камина. — Зачем вам такое… существо… в вашей спальне? Для насмешек? Чтобы было кого пинать, когда плохое настроение? Он сделал шаг вперёд. Джон, к своему собственному изумлению, отступил ещё на шаг. — Я ваш страж. Ваша собственность. Ваша вещь, — продолжал Лололошка, и с каждым словом его голос становился чуть громче, обретая металлический отзвук. — Но даже вещь можно отложить в сторону, если она надоела. Почему вы не отказываетесь от меня? Почему не прикажете уйти и не вернуться? Джон не находил слов. Его острый язык, его блистательный ум вдруг отказали ему. Он видел перед собой не послушного раба, а… кого-то другого. Незнакомца с глазами полными боли и гнева. — Ты… ты смеешь так со мной говорить? — наконец вырвалось у него, но это прозвучало слабо, по-детски. — Нет, — честно ответил Лололошка. Его собственные руки слегка дрожали, будто он и сам был шокирован своей дерзостью. — Не смею. Но вы хотели реакции, ваше величество? Вы её получили. Он повернулся, чтобы уйти. Его фигура, обычно такая подчинённая, сейчас была напряжённой и гордой. — Стой! — крикнул Джон, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а паника. Паника при мысли, что этот уходит. Что он перегнул палку и сейчас потеряет… потеряет что-то, без чего уже не мог. Лололошка остановился, но не обернулся. Джон подошёл к нему сзади. Его гнев испарился, оставив после себя странную, щемящую пустоту. Он смотрел на его спину, на знакомые линии плеч, которые он так часто касался в порыве страсти или власти. — Я… — он запнулся, пытаясь найти нужные слова, но слова были его оружием, а сейчас он был разоружён. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Лололошка не двигался. — Ты не… не надоел, — с трудом выдавил Джон. Это было максимально близко к извинению, на что он был способен. — Я устал. Они все сегодня… они все такие тупые. Он медленно, почти неуверенно, протянул руку и коснулся его плеча. Лололошка вздрогнул, но не отстранился. — Ты… ты не скучный, — пробормотал Джон, и это прозвучало так нелепо, что он сам чуть не фыркнул. — И не урод. Он заставил его повернуться. Лицо Лололошки было бледным, губы поджаты, но в глазах уже не было той ледяной ярости. Там была усталость. И боль. Джон посмотрел на него — по-настоящему посмотрел. Не как на инструмент, не как на игрушку, а как на человека. На человека, которого он сам загнал в угол своей жестокостью и своеволием. Он притянул его к себе и прижался лбом к его плечу. Жест был неожиданным и лишённым всякой страсти. Просто… потребность в опоре. — Молчи, — прошептал он. — Просто помолчи. И останься. Лололошка замер, затем его руки медленно, почти нерешительно, обняли Джона. Это был не жест слуги или любовника. Это было что-то другое. Нечто большее. В тот вечер они не говорили больше ни слова. Джон просто стоял, уткнувшись лицом в его плечо, а Лололошка держал его, пока гнев и усталость не отступили, сменившись тихим, умиротворяющим истощением. Джон понял в тот вечер одну важную вещь. Даже у самой верной собаки есть зубы. И если дразнить её слишком долго — она может укусить. И самое странное было то, что ему… понравилось. Понравилось увидеть в нём наконец-то личность. Понравилось знать, что его преданность — не просто рабская покорность, а осознанный выбор. Он переступил черту. И обнаружил, что по ту сторону не пропасть, а новая, неизведанная территория. И он, вечный ученик, жаждавший нового, уже сгорал от желания её исследовать. Тишина в покоях была густой, как смола. Джон всё ещё стоял, уткнувшись лицом в плечо Лололошки, а руки стража, тяжёлые и неуверенные, лежали на его спине. Это не было объятие — это было скорее удержание, попытка не дать рассыпаться тому, что только что едва не разбилось вдребезги. Первым очнулся Джон. Он медленно отстранился, его взгляд был пристальным и аналитическим, как будто он изучал новый, сложный механизм. Он поднял руку и провёл пальцами по щеке Лололошки, там, где кожа была натянута от сдерживаемых эмоций. — Вот видишь, — прошептал он, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки, лишь холодное, чистое любопытство. — А я думал, ты совсем деревянный. Оказывается, там внутри всё ещё кто-то есть. Лололошка не ответил. Он просто смотрел на Джона, и в его глазах бушевала буря — стыд за свою вспышку, страх за последствия, и та самая преданность, что теперь, обнажённая, казалась ещё более жгучей и болезненной. Джон улыбнулся. Это была не его обычная самодовольная ухмылка, а нечто более острое, более голодное. —Хорошо, — сказал он, как будто ставя точку в проведённом эксперименте. — Очень хорошо. Теперь я знаю. Он развернулся и, скинув наконец надоевший камзол, бросил его на пол. Затем подошёл к столу с вином и налил два бокала. Он протянул один Лололошке. — Пей. На этот раз это не было проверкой. Это было предложение. Ритуал. Лололошка медленно взял бокал. Его пальцы всё ещё дрожали. Он отпил, не отрывая взгляда от Джона. Джон выпил свой бокал одним долгим глотком и поставил его на стол с твёрдым стуком. —С сегодняшнего дня кое-что меняется, — объявил он. Его голос снова приобрёл повелительные нотки, но теперь в них был новый оттенок. Оттенок… уважения? Нет, скорее признания. Признания равной силы в другом качестве. — Ты получил право голоса. Когда мы одни. Только когда мы одни, — подчеркнул он. — И только если твои слова будут умными. Глупостей я не потерплю. Лололошка смотрел на него, явно не понимая. — Ты сегодня задал вопрос, — пояснил Джон. — «Зачем вы держите меня рядом?». Это был хороший вопрос. Умный. Значит, в этой деревянной голове что-то всё-таки есть. Я хочу это видеть. Иногда. Он подошёл вплотную, его рост всё же позволял ему смотреть на стража немного свысока. —Но не забывай, кто тут король, — его голос стал тише и опаснее. — Один неверный шаг, один глупый совет… и всё вернётся на круги своя. Понятно? Лололошка медленно кивнул. В его глазах читалась попытка осмыслить этот новый, невероятный поворот. — Теперь, — Джон отступил и поманил его за собой к кровати. — Ответь на свой же вопрос. Зачем ты мне? И постарайся ответить так, чтобы мне не стало скучно. Он лёг на кровать, устроившись поудобнее, как зритель в ожидании представления. Лололошка стоял у края кровати, сжимая и разжимая пальцы. Он был сбит с толку, выбит из колеи. Вся его вселенная, состоявшая из приказов и подчинения, дала трещину. — Я… я защищаю вас, — наконец выдохнул он. — Следующий, — отрезал Джон, играя с пряжкой на своём поясе. — Пол-Осваны защищают меня. Ты — лучший, но не единственный. — Я исполняю ваши приказы. — Скучно. Любой слуга может это делать. Хотя… не все так, как ты, — Джон усмехнулся, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк. — Но это не ответ. Лололошка замолчал. Он смотрел в пол, будто ища ответа в узорах на ковре. Воздух в комнате сгустился. — Потому что… — его голос был едва слышен, — … потому что вы позволяете мне быть рядом. Джон перестал играть с пряжкой. Его взгляд стал острым. —И? — И… это всё, чего я хочу, — Лололошка поднял на него глаза, и в них снова была та самая обнажённая правда, что так поразила Джона ранее. — Быть рядом. Даже если это больно. Даже если вы… вы говорите такие вещи. Джон замер. Он ждал лести, ждал подтверждения своей гениальности, своей власти. А получил… это. Простую, безрассудную преданность, не зависящую от его настроения. Он медленно выдохнул. —Ну что ж, — произнёс он наконец. — Принимается. Не самый блестящий ответ, но… искренний. Он потянулся и потянул Лололошку за руку на кровать. —Ладно, хватит на сегодня философии. Ты своё право заработал. Теперь отрабатывай его более традиционными методами. Но на этот раз в его приказе не было прежней жёсткости. Была лёгкость, почти что… игривость. Он получил то, что хотел — реакцию, личность, вызов. И теперь был готов наслаждаться плодами своей рискованной игры. А Лололошка, его верный пёс с только что прорезавшимися клыками, повиновался. Но теперь в его повиновении читалось нечто новое — понимание. Понимание того, что правила игры только что изменились. И что он, против всех, выиграл этот раунд. Не свободу. Не равенство. Но крупицу признания. И для него, всю жизнь бывшего тенью, это значило всё.