Совершенство создаётся не одним днём

      Восемь пар ног. Восемь человек. Лëгкие шаги слегка шаркают по городской пыли, в жару пудрящей ступни. Шорохи тканей вторят им, обнимая в движении бёдра и струями спадая с колен. Молодые женщины. Должно быть, улыбки, раз слышно смех. Улыбчивые лица всегда красивы. Жаль, что об улыбках осела только память — но ещё помня чужие лица в совокупной гармонии черт, Аглая соглашается с собой: действительно красивы, той самой красотой момента, неуловимым разбегом эмоции с лица печального до кратковременного просветления радости. Простые, юные, нежные девушки — с такими же простыми, юными и нежными лицами. Определённо, красивые — иначе и быть не может.       Ей хотелось быть правой. Увы, утратив зрение, о мире она может лишь догадываться по прошлой когда-то возможности касаться глазами оттенков и форм. Теперь яркость мира всецело определяется силой воображения и лишь на самую малую часть — редкими проблесками света среди слепоты. — …как вам эта, госпожа? — суетится первый голос за живой изгородью.       Аглая вслушивается — ткань шуршит тяжёлым почти что скрипом. Монотонные движения. Кажется, разворачивают отрез. — Ой, нет-нет, пожалуйста, поскромнее, — торопливо и почти печально отвечает второй голос. — У тебя же свадьба, — смеются рядом с тканью двое. — Возьми самую лучшую! Из этой будет превосходное платье. Смотри, какая ладная выйдет складка. — Нет, — отказывается та, что просила скромнее, — так нельзя. Дорогое платье лишь унизит мою семью. — Глупости! Представь, как ты будешь смотреться в простом — и ежу станет понятно, что женят простушку с богачом. — Так и должно быть, — непреклонна невеста. — Его семья — уважаемые люди, и публично поспорить с ними, что наравне потянем такие расходы, мы не можем.       Аглая тихо вздыхает, прислушиваясь к шороху второй ткани. Ей жаль соглашаться с невестой, но об этом сожалеет лишь голос собственного призвания: шить хочется всегда из дорогих хороших тканей, и такие всегда собой дополнят любой крой. Голос разума и общественных отношений сильнее — соревноваться с богачами в лоске, когда безоговорочно проиграешь в самом начале, унизительно для обеих сторон. — Тогда попробуй эту, — снова шуршит рулон. — Тоже ничего! Приятная и совсем не такая дорогая. — Простую, — настаивает невеста все категоричнее, — другие ни к чему.       Аглая молчит, немного расстроенная услышанным. Ей хочется сказать, что красота юности в любых одеждах будет ярче всяких тканей и фасонов, но встревать неприлично, а признаваться, что подслушала — и подавно.       Она успевает задуматься, что скорее всего брак не по любви, а по условности, по договору обмена чем-то на что-то, имеющее ценность сейчас или в будущем. Она пытается угадать, что за услугу обещает бедная семья богатой, и что богатая пытается отобрать у бедной, хотя могла бы сродниться с кем-то равным по статусу и лоску. Она легко себе воображает, как юная почти что девчонка с годами стареет в светлой печали своего нового дома. Её руки грубеют от работы — работы в браке не становится больше, чем под родной крышей, но избегать её в грёзах и откладывать для будущей себя уже не выйдет. Любая, даже призрачная неблагодарность должна быть навеки забыта, а собственная воля — уплачена в необъятный долг перед семьёй супруга. Возможно, они любят друг друга — Аглая не может угадать всей истории чувств по тем подслушанным обрывкам. Возможно, она уже забыла, как это — любить, без лишних обстоятельств, придающих чистому чувству оттенки и примеси. Кристаллы иных вкраплений, частички социальной жизни, чистую безусловную любовь превращают в тот самый пластичный материал человеческих отношений, с которым общество привыкло обходиться по-своему. Приходится привыкнуть и ей.       Аглая сожалеет, что имела представление лишь об этой канве, о ткани, на которой совместными человеческими связями создаётся узор. С идеей этого узора, с чистой любовью, она никогда не сталкивалась, хоть и читала, и проповедовала каждому, что именно она и прячется под аккуратными стежками чужих браков. Мы создаем семьи по любви к ближнему, а вовсе не из общности любви социальной, когда иные блага предпочтительнее примитивного личного счастья. Остается надежда, что та девушка рада, что может теперь помочь своей семье вот так, не присутствуя в ней. Возможно, это была её единственная искренняя любовь — а вовсе не любовь к жениху и затем супругу, ведь достоинство своей семьи она возжелала не уронить в пыль бессмысленным кичем.       Нет, — качает Аглая головой, — нет. Она больше не понимает людей. Она не может разглядеть, какого цвета те убеждения, что Мнестия велит трактовать остальным. Весь её путь теперь — на ощупь. Ей горько признавать, что осязать будущее невозможно — приходится полагаться на расчеты настоящего.       Невеста с подругами давно ушли, а пресная серость от них осталась. Глаза всё никак не привыкнут — среди пятен света пытаться угадать краски и без того сложно, а уж смириться, что теперь так будет всегда… Сложно, но возможно. Цель Преследующих Пламя примет и такую жертву.

***

— Здравствуй, Кас.       Голос давно не дрожит, но Аглая не ощущает время, как всегда. Соглашается с собой, что взволнована. Не очень серьезно, но бестревожное сердце бьётся нынче слишком гулко об рëбра внутри. — Здравствуйте, леди Аглая, — приседает в реверансе Кастория. В лице лучистая — заметно, как общения в последние дни ей начало доставаться больше. Аглая знает, в чём дело. — Как прошёл твой день?       Кастория, звеня голосом в разбег со словами и интонациями, рассказывает ей о свежих лекциях в Роще, пока Аглая готовит портновские инструменты. — Ах, да… Простите, что так вышло, — ненароком извиняется Кас, наблюдая за подготовкой. — Это я должна попросить прощения, — улыбается Аглая краем губ. — Стоило предупредить и его, и всех вас.       Всё Фаенон. Не успев освоиться, уже устроил небольшой погром, воспламенив подол Кастории, и к и так большому списку допущений до занятий теперь добавились халаты. — Я поговорю с ним, — не оправдывает его Аглая, смеясь, — прости его.       Кастория, краснея, смотрит в пол. Ей неловко признаться, что подпаленные края платья стоили тех эмоций, что принёс этот высокий балагур. Он нравится ей — раньше в группе было слишком тихо, а теперь… Теперь он забалтывает всех профессоров, подшучивает и дарит ей даже прикосновения — пусть и всего лишь кидая ей в плечи скомканные бумажки. Нахальный, не шибко умный, ибо умные предпочитают молчать, но разговорчивый, смешной — хочется сказать спасибо Аглае, что привела в Рощу шум жизни.       Аглая замечает тот флëр смущения, что часто оседает на молодых девушках в моменты таких расспросов. Неуверенная, что его можно приписать Кастории, она всё же дозволяет ей чувствовать, а свои собственные чувства пропускает сквозь пальцы, чтоб те осыпались вниз и не поднимались пылью в глаза. Нельзя отнимать у детей юность, даже если те — Преследующие Пламя. Личное отношение к Фаенону пусть умолкнет — хотя бы сейчас. Пора приступать к замерам. — Как же вы меня измерите без касаний?.. — Я дам тебе нижнюю холщовую рубашку. Она немного грубовата, но так погрешность будет совсем небольшой. — Госпожа… Рубашка не поможет, я ведь лишаю жизни и через перчатки.       Аглая отклоняется назад, размышляя. — Не волнуйся, тогда мерки снимут швеи. — Вы готовы с ними просто так расстаться? — печально смотрит Кастория на их блестящий ряд. Аглая уговаривает себя не думать, что вопрос касается не швей. — Ради каких-то мерок?.. Может, я сама?.. — Поверь, это самое меньшее, что я могу сделать.       Манекены падают на пол один за другим. Не желая, чтоб внимание Кастории уходило на них, Аглая просит её продолжать — и та рассказывает про первые уроки Фаенона всё, что ей кажется интересным.       Аглая слушает, приводя в порядок обугленные края платья. Приятно узнать, чем наполнены и её, и его дни.

***

      Проходит время. Так мало остается вокруг жизни — точно Аглая дозволяет её видеть всем, кроме себя. Возможно, призрачно убеждается, что раз давно слепа, то и нет больше возможности увидеть мир подлинным, без искажений от воображения, отчаянно яркого, но безвозвратно разочаровывающего.       Остаётся полагаться на глаза других. Кого же выбрать, кого принять за эталон, чьему воображению довериться?       Тревоги давно нет, но гнетущее чувство всплывает само.       Фаенон старается, она чувствует. Он ведёт её в танце без ошибок, пусть и не очень попадает в такт, пусть, ещё не заучив движения до бессознательных, задумывается над порядком, но продолжает. — Локти, — напоминает она, и он послушно перестает прижимать руку к телу. — А теперь плечи. Не такие… деревянные, понимаешь?       Он сосредоточен в лице, ничего не желая прослушать и упустить. В голову не приходит спросить, как она распознаёт даже то, к чему не прикасается, но её пальцы уже гладят на рубашке шов, обрывая попытки задуматься. Надо так надо. Плечо покорно расслабляется, и танец становится из чопорного и строгого странно простым и близким.       Фаенон не спрашивает, чем ему поможет это сложное, чуждое, светское мастерство двигаться под музыку и шелест тканей. Очевидно, оно существует, чтоб слушать, а не упорствовать. Выверенная партия дисциплинирует ум… Он глядит ей на загорелую бронзовую щёку — не выше и не ниже. Выше — придется уставиться в глаза. Ниже щеки касания взгляда непрошенно-приватны.       Иногда, когда ошибки все же случаются, она подходит на шаг ближе. «Что ты делаешь?» — вопросительно поднимаются ресницы.       «Всего-то наслаждаюсь моментом. Это не запрещено».       Аглая правит на нём одежду, потом, прямо на себе, руки — и там, где по правилам танцев под пальцами вообще-то должна быть спина, теперь талия. Мгновенно свыкнувшись, Фаенон забирает её в объятия, точно пытается осязать облако тёплого пара. Её мягкие блестящие кудри слегка щекочут шею.       Особенных людей принято наделять особенными чувствами — или как раз из-за наличия этих чувств некоторые назовутся особенными?       График нейронной активности опять выдаёт результат одновременно и ожидаемый, и новый. Пальцы бьют по клавиатуре, набирают в поиск строки, находят первые и последние упоминания, отношения, созависимости.       Компиляция. Потом ошибка за ошибкой и долгий откат. Фаенон опять сопротивляется, не дав изменить свой код. Хуже всего, что пытается менять под себя другие переменные. Некоторые, наоборот, до абсурда хочет защитить — догадывается, что посягают извне.       Опять цепочка багов. Долгий, нудный процесс поиска, где же спрятана на этот раз тревога. — Ага, — прерывается молчание, — снова в ней?.. Проверим.       Платье идёт рябью пикселей. На мгновение Фаенон забывает её лицо. Потом, поборов холод, приморозивший к месту, теперь взмокает от жара. Аглая вздрагивает, когда он обхватывает её и резко припадает вниз, накрыв плечами и точно пряча от чего-то большого. — Послушай, что я сейчас скажу. О том, кто я, и почему мы встречались тысячи раз.       Ошеломление с неё быстро сходит — каждое угрожающее, шепотом сказанное слово она слушает до последних звуков. Фаенон, ощутив, что повреждения извне критичны, снова молчит, пока рассудок не раскололся от багов. Лицо выдаёт его сменившийся настрой, но он стойко терпит. Его лицо красиво и без улыбки, думается Аглае.       Она не верит, что существует нечто важнее титанов, крутящее их колесо жизни. Он сожалеет, что признался. Сбоят протоколы, критические ошибки чужих сознаний сыпят мир на красные пиксели. Фаенон всё ещё не желает её отпускать. — Какая прочная нейронная связь! Определëнно прочнее прошлых тестов. Однако пока что, — ладонь набирает комбинацию клавиш и вносит что-то в строку открытого окна, — господин Фаенон опять проявляет упрямство. Фиксирую отклонения психики, несущественные.       Наблюдение продолжается — скрипты меняются, условия эксперимента тоже. Теперь Фаенон вместо объятий наклоняется над ней с ножом.       Ещё эксперимент. Ещё. Все результаты дотошно вносятся в базу, их копии заполняют собой резервные сервера. Ни одной золотой капли не должно быть утеряно.       Аглая тоже меняется — правда, в зависимости от воображения испытуемого, но одно неизменно — каждый раз она просит Фаенона описать людей. Она может и не терять сострадания или зрения — как вместе, так и по отдельности — но каждый раз просит именно этого, уверяя, что прочные связи между людьми без понимания их природы не создать. Он, конечно, соглашается — сколько бы экспериментов ни помнил, никогда не проявит эгоизма. Он верит, что только чистая, ничем не запятнанная память не даст забыть цель, ради которой золото проливается вниз. Если рассказать ей сдержит разрыхление времён, то стоит попробовать. Иногда он сразу приветствует её особенными словами: «Снова здравствуй, женщина, которую я полюблю».       Аглая не понимает — считает его странным, но всё же сердцу милым, а Фаенон снова прикидывается наивным, чтоб вновь пробудить у неё ласку и мягкое, покровительственное желание учить.       Говоря о златиусах, она часто признаётся, что, соединяя вместе их, таких разных и свободолюбивых, ей приходится выбирать между крепкостью шва и целым материалом. Как если бы шила платье из шёлка — уж лучше порвётся нить, чем разорвëтся по шву полотно. Фаенон находит это разумным; упрямство его кровное, родное, но некоторые навыки и суждения — приобретённые. Цель эксперимента не в этом, но все сведения скрупулезно заносятся в результаты.       Опыты продолжаются. Выборка растёт. Отношения разные, но в конце всегда трагичные.       Фаенон опять пытается изменить код — свой, чужой, окружения. Старается разломать симуляцию — и пусть не получается, каждая попытка его поначалу награждает. Терпение повторять снова приводит к новому числу встреч — и их формула развёртывается понемногу в счастье.       Он счастлив быть с ней. Счастлив по-простому и без всякой цели любить её, целовать ей руку и плечо — по прошлому он помнит, как ей нравится больше всего. Безмерно короткое время вместе он выбирает потратить на любовь.       Аглая пытается не удивляться, откуда он знает её так хорошо. Фаенон убеждает себя, что нож — не для неё. Он берёт со стола яблоко, зарываясь ножом глубже в мякоть, вырезает из него цветок. В этом цикле он снова не сумеет её убить. — Отрицательный результат — тоже результат. Не волнуйтесь, господин Фаенон, вы столкнётесь с этим выбором ещё много раз. Неужели вам неинтересно узнать, какие последствия у ваших моральных дилемм?       Фаенону снова кажется, что за ним наблюдают. Вселенское упрямство диктует ему смотреться в ответ. Где прячутся эти чужие, наглые глаза? В небе? Мерзкий, неизмеримо жестокий эксперимент над чужой волей. Он готов бесконечно искать изъяны в искусственной клетке. Несовершенства проще разрушить. Мир сгорит в собственном тепле.       Аглая сидит рядом, покачивает стройной ногой — наоборот, совершенная, без всякого изъяна. Даже если так надо, пусть обойдутся жестоко с ней другие, но не он. — Чрезвычайно высокий индекс любви к ближнему, — декламирует голос. — Попытка номер двадцать шесть тысяч триста восемнадцать, результат — отрицательный. Субъект продолжает проявлять высокие волевые качества в соответствии со своими убеждениями. Для получения иного результата рекомендуется предпринять корректировки симуляции. Возможно, если среда будет вызывать у субъекта дискомфорт, он быстрее изменит своим принципам. Гипотезу надлежит проверить в следующем цикле испытаний.       Сервер продолжает вести запись. — Попробуете снова, господин Фаенон?