The Crown of Bohemia

Рацек стоит у арки, ведущей в малый придворный сад, прислонившись плечом к прохладному камню. Он не спешит присоединяться к веселью. Здесь, в тени, воздух свежее, и можно на мгновение отстраниться от шума. Он ищет глазами Индро. Первая часть Сейма прошла… блестяще. Рацек до сих пор не вполне в это верил. Он знал, что сын умен, и даже храбр, но то, как он держался сегодня... В этом была сила, которой Рацек не видел раньше. Но сейчас гетман уступает место отцу. И эта гордость смешивается с тревогой. Индро стоит в центре плотного кольца панов, недосягаемый. Он «работает»: внимательный взгляд, точные, выдержанные жесты, собранное лицо. Но Рацек видит то, что скрыто от других: как напряжены плечи сына под белым сукном и как глаза — тёмные, усталые — постоянно сканируют толпу. В толпе мелькает жёлтый кафтан Яна Птачека. Он не ищет Индро. Он стоит у колоннады, оживленно беседуя с двумя панами из Моравии — теми, кто сегодня колебался. Рацек видит, как Ян жестикулирует, убеждает, улыбается. Он тоже «работает». Это зрелище приносит странное облегчение. Рацеку хочется подойти, увести его в сторону. Поговорить. Не о стратегии. О нём самом. И о Яне. О том, что Рацек сам натворил. В этот момент к Индро протискивается Йост. Маркграф кладёт руку Индро на плечо — жест покровительственный, но Рацек морщится, видя в нём не поддержку. Контроль. Йост что-то говорит и начинает уводить его в сторону, буквально оттесняя сына от разговора с каким-то шляхтичем. Рацек медленно выдыхает. Опоздал. Как всегда. Всегда опаздывает, когда дело касается сына. Сначала Мартин, потом Вацлав, а теперь Йост. Всегда кто-то другой оказывается ближе, забирая его себе. «Отец из меня точно хуже, чем из Мартина», — мелькает горькая мысль. Он отталкивается от стены и направляется к столу, накрытому в саду для узкого круга. Жижка уже там. Сидит с видом человека, отбывающего наказание на чужом празднике, и молча наливает себе вина из глиняного кувшина. Рацек опускается на скамью рядом. — Как тебе речь? — спрашивает он тихо. Жижка хмыкает. — Сильно. Но лучше бы он так же хорошо умел молчать, когда надо. Слишком много внимания. С другой стороны расположились Дивиш и Гануш, погружённые в обсуждение. В конце длинного была пани Стефания, она о чём-то тихо переговаривается с Богутой. Йост подводит Индро к столу и опускается в кресло во главе, жестом приглашая Индро сесть рядом. Индро игнорирует приглашение. Он останавливается у стола, и его лицо — серьёзное, сосредоточенное — заставляет всех замолчать. — У меня срочные новости, — произносит он тихо, но твёрдо, обращаясь ко всем сразу. — От людей, которым я безоговорочно доверяю. Рацек выпрямляется. Жижка медленно ставит кубок на стол. Йост, уже успевший налить себе вина, замирает с кубком у губ. — Вацлава в Праге нет. Там двойник. Настоящий король скорее всего у замка Клодзко. На границе. С ним армия наёмников. Не менее двухсот человек. И численность растёт. Тишина. Мир Рацека мгновенно сужается. Праздник исчезает. Гул толпы отступает на задний план, превращаясь в белый шум. В голове — только карты и расчёты. “Граница с Краковской Польшей,” — мгновенно осознал он, — “Значит, до нас осталось им три дня пути.” — Ты уверен? — спрашивает Рацек. — Абсолютно. — Индро… нам нужно поговорить, — Рацек уже поднимается. — Да, — соглашается Индро. — Поговорим сегодня вечером на военном совете. В этот момент к ним подходит Кунцлин Рутхард с дочерью, и Индро вынужден отвлечься. — Ваша светлость, прошу прощения, что отвлекаю... Индро кивает и отходит, подхваченный Кунцлином. Рацек поджал губы. Он не военный совет имел в виду. — Держись неподалеку, — бросает ему вслед Йост. — И возвращайся, как только закончишь! Рацек выдыхает и откидывает на стуле. — Военный совет. Через пару часов, — Рацек опускается обратно на скамью. — В моём кабинете. После заката. Дивиш и Гануш кивнули ему. — Думаю частично уже можно действовать сейчас, — Гануш подаётся вперёд. — Стягивать силы к стенам. Удвоить патрули. Я пошлю гонцов за своими людьми и людьми Птачека в Раттай. — И я в Тальмберг, — поддерживает Дивиш. — Постойте, — обрывает их Йост. Он ставит кубок на стол, негромко, но твёрдо. — Сейм идёт хорошо. Паны настроены благосклонно. Если мы сейчас начнём открыто стягивать войска в город, это вызовет панику. И сорвёт все наши планы. Рацек встречает с Йостом взглядом. Видно на лице Рацека уже заранее отображалось всё что он думает о том насколько уважает мнение Йоста в этом вопросе. — Это может также помешать планам Индро относительно Вацлава, — дипломатично заметил он. — Действуйте осторожно и постепенно, для начала можно сократить число патрулей на улицах. Город и так безопасен, и с таким войском никто не посмеет грабить или устраивать беспорядки… Он обводит всех спокойным, оценивающим взглядом. — Йост прав, — соглашается Дивиш. — Стягивать силы нужно, но тихо. Сейчас паника может повлиять на ход сейма не в лучшую сторону. Рацек не произнес ни слова. Он не разделял их мнений, но часть правды была на их стороне, сейчас ему оставалось лишь подчиниться. Он кивнул в знак согласия. — Вацлав скорее всего ударит, когда мы будем слабы, — выдохнул Жижка. — Попробует застать врасплох. Как Отто фон Бергов в Рожберке. Или как Маркват в Сухдоле. Он ударит либо сразу после окончания Сейма, либо ночью. — Согласен, — кивает Йост. — Давайте обсудим это вечером на совете. Некоторое время они молчали, потягивая вино из кубков. Каждый был погружён в свои размышления. Внезапно мимо проходит Житка. Она высматривает кого-то среди людей. Все за столом провожают её взглядом. Рацек смотрит на неё с сожалением. Он сам помог организовать её приезд. Теперь уже это кажется жестокой ошибкой. — Ох уж эта молодость… — У Дивиша вырывает тихий смешок, он отпивает еще один глоток вина. Богута поднимается. — Пани Стефания, — произносит он галантно, подавая ей руку. — Думаю, пани Житке будет приятно наше общество. Не составим ли ей компанию? — Совершенно верно, юной леди будет только на пользу хорошая компания. Стефания кивает Дивишу, и они вдвоём уходят. Внезапно шум у ворот стихает. Разговоры обрываются, музыка смолкает. Тишина распространяется волнами, пока не становится абсолютной. Рацек оборачивается. Во двор въезжает группа всадников. Контраст с праздничной толпой разительный: доспехи в пыли, на плащах засохшая кровь и дорожная грязь. Они выглядят чужеродно, как волки, вошедшие в овчарню. Впереди едет рыцарь. Лет тридцати, с гордой осанкой и серьёзным, уверенным взглядом. Рыцарь спешивается и снимает шлем. Он решительно идёт через толпу, и паны расступаются перед ним. Он идёт прямо к Индро. Остановившись в нескольких шагах, он на мгновение замирает. Взгляд его скользит по лицу и белому кафтану Индро. Рацек видит, как в глазах рыцаря мелькает удивление, сменяющееся легкой улыбкой. Затем рыцарь заговаривает, и его голос — громкий, чистый, уверенный — разносится по притихшему двору. — Ваша светлость! Я, пан Питер Штернберг, прибыл засвидетельствовать вам своё почтение и возвестить о победе! Город Грац взят! Он достаёт из-за пазухи свёрнутую ткань и резким движением раскрывает её перед Индро. Тёмно-синее полотнище с гербом Граца. — В качестве дара и доказательства моей вечной верности вам, ваша светлость, дарю этот город вам! Питер Штернберг опускается на одно колено, склоняя голову и протягивая полотно. Воцаряется мертвая тишина. За столом союзников повисает молчание. Гануш и Дивиш переглядываются в полном недоумении. Жижка хмурится, пытаясь понять, откуда взялся этот Штернберг. Индро смотрит на полотно с белым львом на зеленом поле. Слегка обгоревшее и с грязными пятнами. Затем он протягивает руку, рывком поднимает Питера с колен. И, игнорируя этикет, игнорируя грязь и кровь на его доспехах, крепко обнимает его. Рыцарь обнимает в ответ. По двору проносятся сначала робкие, а затем всё более уверенные аплодисменты. Индро отстраняется, но одну руку оставляет на плече Питера. Поворачивается к замершей толпе. — Панове! – Голос его звучит громко – Перед вами стоит герой! Пан Питер Штенберг, который собственной отвагой и умом завоевал для Богемии целый город! Рацек видит, как паны переглядываются, как их лица меняются – от недоверия к изумлению, от изумления к зависти. Индро только что показал, что у него есть не только слова и договоры, но и верные ему войска, способные брать города. — За твою службу, за твою доблесть, за твою преданность, — Индро делает шаг ближе, — я дарую тебе право управлять Грацем. Ты станешь его бургграфом. Земли, доходы, всё — твоё. По двору разносятся одобрительные возгласы и свист. Питер же стоит, сияя от гордости. — Поистине королевских жест… — буркнул кто-то из панов недалеко от их стола. — Сегодня! — Индро поднимает руку, и голос его звучит громче. — Мы празднуем победу Питера! Пусть этот день станет началом новой эпохи! Толпа подхватывает тост. Кубки поднимаются вверх, смешивается с радостными возгласами. Рацек видит, как на лице Штенберга расползается улыбка, а в его глазах светится гордость. – За пана Штенберга! – восклицает кто-то из толпы, и десятки голосов подхватывают: – За героя! Индро берёт в руки два кубка, один из которых передаёт Питеру. Они стукают ими и пьют вместе. Возбуждение новостью и радость наполняют двор, нарастая с каждой секундой. Смех разносится, смешиваясь с весёлой мелодией, которую начинают исполнять музыканты. Рацек следит за празднованием, но внутри всё сжимается. Он вспоминает, как они полтора года назад приехали в Прагу с победой, которая забрала у них практически всё. И как Вацлав тогда бросил им лишь несколько слов, словно собакам. Ни земли, ни благодарности, не фамилии для сына и более того… отняли даже титулы под удобным предлогом. — Вот так это и должно было быть, — произносит Гануш, вторя мыслям Рацека, и в его голосе звучит застарелая обида. — О чём ты? — спрашивает Жижка. Гануш кивает в сторону Индро и Штернберга. — Именно так нас должен был встретит Вацлав. После Сухдола. Рацек снова смотрит на сына, и лёгкая, почти детская зависть к Штернбергу смешивается с огромной гордостью. “Индро не такой, как Вацлав”. — Не знал, что у Индро есть столь влиятельные друзья, — комментирует Дивиш, прерывая его размышления. Йост отпивает вино. Его выражение лица остаётся бесстрастным, но Рацек замечает, как побелели суставы пальцев, крепко держащих кубок. Индро только что разыграл карту, о которой Йост не подозревал. — Я тоже не знал, — отвечает он с плохо скрываемым недовольством.

***

Богута ведёт пани Стефанию сквозь пёструю, хмельную толпу. Он ищет глазами Житку. Девушку, которой выпала нелёгкая доля. «Бедное дитя» Он находит её у большой клумбы с розами, в стороне от основного веселья. Девушка стоит неподвижно. Она не смотрит на гостей. Её внимание поглощено мужем. Богута прослеживает её взгляд. Ян стоит в плотном кольце панов, кивает, что-то отвечает, но весь корпус напряжен, а голова повёрнута в сторону. Туда, где у входной арки Индро разговаривает с Питером Штернбергом. Даже издалека Богута видит, насколько они близки. Питер что-то рассказывает, и Индро смеётся — легко, открыто. Они стоят почти плечом к плечу, и в этой близости читается доверие. — Отец Богута, может уже подойдёт к ней? Он смотрит на Стефанию. Та едва заметно кивает в сторону Житки. Они подходят ближе. Богута окликает её. — Пани Житка. Она поворачивается резко. Улыбка выходит натянутой. — Отец Богута. Пани Стефания, — она приседает в лёгком реверансе. — Вы выглядите уставшей, — произносит Стефания, и голос её звучит тепло, по-матерински. — Может, отойдём туда, где меньше шума? Житка колеблется мгновение. Взгляд снова скользит к Яну, который уже отвернулся от арки и теперь с отсутствующим видом слушает панов. — Да, пожалуй, — отвечает она тихо. Они уводят её вглубь сада. В тихом уголке они находят каменную скамью. Житка садится, Стефания устраивается рядом. Богута остаётся стоять, опираясь плечом о ствол дерева и складывая руки на груди. Стефания начинает разговор осторожно — о празднике, о гостях. Житка отвечает односложно. Пальцы девушки нервно теребят край рукава — сжимают, разжимают, сжимают снова. Стефания кладёт руку поверх её руки — останавливает это судорожное движение. — Дитя моё, — произносит она тихо. — Что тебя тревожит? Житка поднимает взгляд. В глазах застыла тяжесть. — Я не понимаю, где он, — произносит она тихо, но твёрдо. — Мой муж. Ян. Он вроде рядом, но его нет. Как будто его мысли, он сам — где-то в другом месте. Она замолкает, поджимая губы. — Я вижу это. Чувствую. Но не знаю, что с этим делать. Не знаю, есть ли у меня право спрашивать. Богута молчит. Он знает ответ. Знает, где мысли Яна. И от этого знания ему тошно. Стефания медленно кивает. В её глазах мелькает узнавание. — Я знаю это чувство, — произносит она негромко. Она замолкает на мгновение, словно собираясь с мыслями. — Мне было восемнадцать, когда меня выдали замуж за пана Дивиша. Он был уже тогда намного старше меня. Мы прожили вместе всего три месяца. А потом... Тальмберг захватили. И мой муж оказался в заточении в собственной крепости. Голос её ровный, спокойный, но Богута слышит в нём отголоски старой боли. — Семь лет я собирала выкуп. Торговалась с панами, просила денег. Я научилась находить смысл в делах, в молитве, в людях вокруг. Думала, это временно. Думала, когда муж вернётся, всё встанет на свои места. Она делает паузу, и взгляд её устремляется куда-то вдаль, в прошлое. — Но когда Дивиш вернулся, — продолжает Стефания, и голос становится тише, — Он вернулся молчаливым, осторожным стариком, погружённым в воспоминания, которыми даже не делился. И разница в возрасте между нами стала пропастью. Житка слушает, и дыхание её становится ровнее. Она смотрит на Стефанию с жадным вниманием, ища ответы. — Я пыталась… строить мосты. Спрашивала, заботилась, искала общие темы. Он был всегда добр, но... закрыт. У него были свои увлечения. Охота. Политика. Война. Наши интересы были разными. Как и мысли. И мы так и не смогли смэтчится, понять друг друга. Даже когда родился сын... Дивиш любит мальчика, но это почти не сблизило нас. Мы живём в одном доме, но в разных мирах. И спим в разных комнатах. Последние слова она произносит почти шёпотом, и в них звучит не жалоба, а принятие. — И тогда я поняла, — Стефания поворачивается к Житке. В её взгляде нет жалости к себе, только спокойное принятие прожитых лет. — Я поняла, что вряд ли смогу по-настоящему узнать своего мужа и что, скорее всего, мы никогда не станем той счастливой, любящей парой, о которой все мечтают. Но, я могу найти что-то своё. Найти себя в чём-то ещё, кроме этих отношений. Она улыбается — слабо, но искренне. — В помощи людям. В сыне. В книгах. В молитвах. В управлении крепостью, когда Дивиш отсутствует. Брак остался — но он не единственное, что наполняет мои дни. И это... это тоже может приносить счастье. По-своему. Богута делает шаг ближе. Он слушал Стефанию, отдавая должное её силе, но с горьким осознанием, что её слова, такие правильные и мудрые, здесь бьют мимо цели. Потому что дело не в разнице интересов. Он не может сказать этого Житке. Не имеет права. Но и оставить её в плену ложных надежд он тоже не может. — Пани Стефания говорит мудрые слова, дочь моя, — произносит он негромко, и голос звучит мягко, но веско. — Слова о принятии. Он делает паузу, подбирая слова. Взгляд его полон сочувствия. — Но принятие бывает разным. Пан Дивиш вернулся из заточения израненным. Он, возможно, мог бы дать больше тепла, но выбрал другое. Это его бремя, и это его выбор. Он поворачивается к Житке, и голос становится тише, доверительнее. — Но иногда Господь создаёт нас так, что мы просто не можем дать того, чего от нас ждут. Не по злому умыслу. Не из-за травм. А по природе своей. Он ищет метафору, и она приходит сама собой — простая, понятная. — Как река, которая течёт только в одну сторону. Можно построить плотину, ограничить, но вода всё равно будет двигаться туда, куда ей назначено. Она найдёт свой путь. Он слегка прикусывает язык и смотрит ей в глаза, в надежде, что она поймёт. — И мудрость жены — не бороться с течением, а найти свой берег рядом с ним. Житка смотрит на него, и Богута видит, как понимание проступает на её лице. Она переводит взгляд туда, где видела Яна и Индро в последний раз. — Найдёт свой путь, — повторяет она тихо. — В одну сторону. Она снова смотрит на Богуту, и в глазах её уже нет растерянности. Только тихая ясность. — Спасибо, отец Богута. Кажется, я начинаю понимать, куда течёт эта река. Стефания, кажется, не улавливает всей глубины метафоры, интерпретируя её как общую житейскую мудрость, но видит, что девушка обрела спокойствие. Она встаёт, мягко берёт Житку за руку. — Ну вот и славно, — произносит она бодро, стряхивая с себя меланхолию. — А теперь пойдём. Там подают совершенно изумительные засахаренные фиги. Ты должна их попробовать. Она тянет Житку за собой, и та послушно встаёт. — И кстати, — добавляет Стефания заговорщицки, уже на ходу, — я хочу познакомить тебя с паном Вилем из Подебрада. Такой очаровательный молодой человек, мы вчера так мило побеседовали. Умный, начитанный... Они уходят, направляясь к столам, и весёлая болтовня Стефании постепенно растворяется в шуме праздника. Богута остаётся один у каменной скамьи. Он смотрит им вслед, и на душе становится легче. Девочка поняла. Приняла. И, возможно, найдёт своё счастье. Пусть и не такое, какое себе представляла. *** Пар, густой и влажный, клубится под низкими сводами подвала, цепляясь за закопчённые камни стен. Пахнет маслом, добавленным в воду для Питера. Индро идёт по скользкому полу, чуть прихрамывая. Бедро ноет — тупая, навязчивая боль, разбережённая долгим днём Сейма и сыростью купален. — ...а потом мой конь начал скользить, — заканчивает он рассказ, непроизвольно морщась и потирая ногу над повязкой, скрытой под тканью штанов. — Грязь была ужасная, дождь лил стеной. Меня стащили с седла, я упал, пришлось биться уже стоя по щиколотку в месиве, там меня какой-то коротышка и достал кинжалом. Питер Штернберг, идущий рядом, затягивает пояс на чистой льняной рубахе. Волосы ещё влажные, прилипли ко лбу и шее. Он останавливается, вглядываясь в лицо Индро с тревогой. — Сражаться пешим в грязи смертельно опасно. — Выбора не было, кони вязли, — Индро пожимает плечами. — Но в грязи лёгкий доспех оказался полезнее тяжёлой брони. И Эрик отлично справился с командованием. — Твой телохранитель, судя по всему, хороший боец и командир. Таких людей всегда не хватает. Индро кивает, но не развивает тему. Питер чуть замедляет шаг. — Идём ко мне, — предложил он. — Сегодня много за что стоит выпить! Они начинают подниматься по лестнице, ведущей из купален наверх, и выходят в коридор первого этажа. Здесь прохладнее, воздух свежее. Факелы на стенах бросают неровные отсветы на каменную кладку. — Ваша светлость! Голос раздался неожиданно. Из бокового ответвления коридора к ним направилась фигура — мужчина лет пятидесяти с кубком в руке, крепкий, с благородной осанкой и сдержанным выражением лица. Одет богато, но без вычурной роскоши. Индро остановился. Лицо казалось смутно знакомым. Мужчина подошёл ближе, низко поклонился. — Простите, что беспокою, ваша светлость. Я — Одолен фон Вотитц. Питер отступает на шаг, давая им пространство, но остаётся рядом. — Пан Одолен, — Индро кивает вежливо. — Вы меня не помните, конечно, — Одолен выпрямляется, и в глазах его появляется теплота. — Но я вас помню очень хорошо. Он делает паузу, словно собираясь с мыслями. — Пару лет назад, недалеко отсюда. Меня ограбили. До нитки. Оставили в одних лохмотьях, без гроша в кармане, а моих людей убили. Я шёл пешком, пытался добраться до дома. Индро хмурится, перебирая в памяти события двухлетней давности. — Вы ехали мимо. Я окликнул вас, попросил немного денег на дорогу. Вы остановились. И дали мне достаточно, чтобы я добрался в безопасности. И тут Индро вспоминает. Дорога. Оборванный человек на обочине. Он тогда даже не был уверен, что это действительно пан. — Я помню, — произносит он медленно. — Вы сказали, что вернёте долг. — И я намерен его вернуть. С процентами, — Одолен кивает. — Я тогда и помыслить не мог, что разговариваю с... с принцем. Индро мягко поправляет его: — Я бургграф, пан Одолен. — Вы слишком скромны, ваша светлость, — Одолен качает головой с твёрдой убеждённостью. — Но мы знаем правду. Индро поджал губы. — Благородство не в титулах, пан Одолен, — тихо вставляет Питер, глядя на Индро. — Оно в поступках. Одолен кивает, соглашаясь. Мужчина достаёт из-за пазухи небольшой, тяжёлый свёрток, обёрнутый в промасленную ткань, и старую кожаную тетрадь. — Это, конечно, не сравнится с даром пана Штернберга, — произносит он с лёгким смущением, — но я надеюсь, что это тоже придётся вам по вкусу. Я слышал, что вы, ваша светлость, цените кузнечное мастерство. Индро берёт свёрток. Разворачивает ткань. Внутри — слиток металла, тёмно-серого, со сложным, муаровым узором на поверхности. Индро берёт слиток в руки. Тяжёлый. Холодный. Он проводит пальцем по узорам, и внутри всё холодеет от восторга. — Булат? — выдыхает он, не веря своим глазам. — Настоящий? — Да, ваша светлость, — Одолен сияет. — А это, — он кивает на тетрадь, — записки на латыни. Секреты обработки. Восторг, чистый, неподдельный, загорается в глазах Индро. Он вертит слиток в руках, поднося его ближе к свету факела. Узоры переливаются, словно живые. — Невероятно, — шепчет он. — Я... я даже не знаю, что сказать. Это бесценный дар. На лице пана появляется довольная улыбка. — Я рад, что смог угодить, ваша светлость, — Одолен кланяется. — И ещё одно. Он подошёл немного ближе и понизил голос. — У вас есть мой голос на Сейме. Но я хочу уточнить… он принадлежит вам. Лично вам. Не маркграфу Йосту. Индро кивнул, и взгляд его мгновенно стал серьёзнее. Восторг уступил место политике. — Я ценю вашу прямоту, пан Одолен. И вашу поддержку. Она понадобится. — Всегда готов, ваша светлость. — Одолен ещё раз кланяется. — А сейчас прошу простить, меня ждёт жена. Он уходит. Индро стоит, всё ещё сжимая в руках слиток. Питер подходит ближе, с любопытством разглядывая металл. — Я и не знал, что у тебя такие... благородные наклонности, — произносит он серьезно. Индро улыбается, и улыбка выходит широкой, искренней. — Ты о кузнечном деле? Для меня это почти искусство, Питер. — Искусство? — Да. Чтобы создать что-то стоящее, нужно чувствовать металл. Мой… приёмный отец был кузнецом, — добавляет он тише. Он проводит рукой по слитку. — Значит, ты не только воин и политик, но и кузнец, — продолжает Питер со смешком. — Какие ещё таланты ты скрываешь? — О, — Индро поворачивается к нему, и в глазах пляшут огоньки. — Ты даже не представляешь, сколько у меня скрытых талантов. Питер улыбается ему в ответ. Взгляд его становится теплее, на щеках проступает лёгкий румянец. В неровном свете факелов эта внезапная близость ощущалась почти интимной. «Ты кокетничаешь. Прекрати», — ожогом пронеслась мысль. Резкая. Индро одёрнул себя. Он отвёл взгляд и поджал губы, делая шаг назад, разрывая дистанцию. Не сейчас. Не после всего, что произошло у них с Яном. — Я имел в виду… — Но он не успевает договорить. — Ваша светлость! Голос, звонкий, срывающийся от волнения, **разбивает** тишину. К ним подбегает юноша — запыхавшийся, растрёпанный, с перекошенным лицом. Он чуть не врезается в Индро, но в последний момент успевает затормозить, скользя по гладкому камню пола. — Осторожнее, парень! — резко произносит Питер, делая шаг вперёд и заслоняя Индро. Юноша поднимает взгляд, и на лице его отражается смесь ужаса и облегчения. — Ваша светлость! Бургграф! Слава богу, я встретил вас! Индро узнаёт его. Йиржи. Сын пана Микулаша. Тот самый, с которым Йост пытался его свести несколько дней назад. — Йиржи? — Индро хмурится. — Что случилось? — Помогите! — Йиржи схватил его за рукав, впиваясь пальцами в ткань. — Прошу вас, помогите! Мы с друзьями... решили выпить в городе. В корчме «У висельника». А там... на нас напали! — Напали? — Питер скептически прищуривается. — Кто? — Не знаю! — Йиржи тараторил, сбивчиво, глотая слова. — Какие-то мужики. Громилы. Они... они требуют деньги! И держат моих друзей в заложниках! Индро смотрит на него внимательно. Йиржи нервничает слишком сильно, глаза бегают, он явно не договаривает. — Йиржи, — произносит он тихо, но так, что юноша замолкает на полуслове. — Говори правду. Что произошло на самом деле? Тот бледнеет, опуская взгляд. — Ну? — Мы... играли в кости, — выдавливает он наконец. — И? — И проиграли. Много. У нас не было таких денег. — И тогда началась драка, — заканчивает за него Питер. Йиржи кивает, не поднимая головы. Питер громко фыркает. — Идиоты, — произносит он с нескрываемым презрением. — В таком случае, юноша, вам к родителям. Бургграф не должен заниматься вашими проблемами. Йиржи вскидывает голову, и в глазах плещет ужас. — Нет! Пожалуйста! Отец... он меня убьёт! — Полагаю, — Индро скрестил руки на груди, слиток булата всё ещё зажат в ладони, — вы не сказали родителям, что пойдёте в город. Верно? Йиржи снова кивает, и на глазах выступают слёзы. — Вы уже не маленькие, — отрезает Питер. — Учитесь отвечать за свои поступки. Принимать последствия. Он кладёт руку Индро на плечо. — Идём. Это определенно не наша забота. Но Индро не двигается с места. Он смотрит на Йиржи — жалкого, перепуганного. И вспоминает себя в его возрасте, как закидывал дом немца дерьмом. Он громко вздыхает. — Питер, — произносит он тихо, — подожди меня в комнате. Я быстро вернусь. Питер замирает. Поворачивается, и взгляд его становится жёстким. — Индро, не глупи. Это плохая идея. Ты не должен ходить один. — Я и не собираюсь. Он повернулся к пареньку и снял с руки кожаную перчатку. — Йиржи. Найди Эрика. Моего телохранителя. Он должен быть в саду. Скажи, что я зову. Срочно. И пусть захватит три плаща. Он протянул ему перчатку. — Покажи ему это, чтобы он знал, что это не шутка. — Я знаю путь, который никто не охраняет! — выпаливает Йиржи с готовностью, бросая взгляд на белый кафтан. — Нас никто не заметит! Я мигом вернусь! Йиржи хватает перчатку и бросается прочь. — К тому же, — Индро снова поворачивается к Питеру, и в голосе прозвучал вызов, — неужели ты в юности был паинькой? Никогда не попадал в переделки? Питер качает головой, и лицо его остаётся серьёзным. — Попадал. Но свои проблемы я всегда старался решать сам. — Значит, научим Йиржи, как это делается, — деловито сказал Индро. Питер тяжело вздыхает, устало сжимая переносицу. — Сакра... Чёрт с тобой. Я тоже иду. Он остается ждать рядом с Индро, на ходу проверяя меч в ножнах.

***

Йиржи ведёт их по узким улочкам. Город шумит — даже в этот вечерний час. Из окон льётся свет. Люди спешат куда-то, толкаются, смеются. Питер идёт рядом с Индро.Эрик — на полшага позади. — Индро, я всё ещё считаю это идиотской затеей, — ворчит Эрик, поравнявшись с Индро. — Покидать Влашский двор ночью, во время Сейма. Ради чего? Чтобы вытаскивать из дерьма каких-то слюнтяев, которые не умеют играть в кости? — Это мой выбор, Эрик, — тихо отвечает Индро. — Ваш выбор может стоить вам жизни, — огрызается Эрик. — Если с вами что-то случится, пока вы тут играете в благородство... — Ничего не случится. В городе сейчас куча солдат, мы сами с тобой привели не меньше сотни. Много людей из сопровождения панов… Город сейчас безопасен. — Безопасность — это когда враг мёртв, а не когда вокруг много пьяной солдатни, — парирует Эрик. Эрик чуть замедляет шаг, возвращаясь на свою позицию позади. — Вот здесь, — выдыхает Йиржи, останавливаясь перед массивной дверью. Над входом висит выцветшая вывеска с изображением виселицы. Питер хмурится. — «У висельника». Многообещающе. Йиржи толкает дверь. Та распахивается с протяжным скрипом. Их накрывает волной звуков, запахов, тепла. Внутри — яблоку негде упасть. Столы забиты до отказа. За одним — купцы. За другим — рыцари в потёртых камзолах, гогочут над кем-то. Дальше — трое мужчин в богатых плащах. Индро краем глаза замечает гербы на перстнях. Паны. Те самые, что были на Сейме. Он глубже натягивает капюшон. Воздух густой, тяжёлый — дым из камина смешивается с запахом пива, пота и чего-то пряного. Где-то в углу кто-то тихо играет на лютне. Мелодия простая, но задорная. Несколько голосов рядом подхватывают. Индро улыбается уголком губ, грубоватая атмосфера напоминает ему о прошлом. Эрик, судя по слегка расслабившимся плечам, тоже чувствует себя здесь как рыба в воде. А вот Питер, наоборот, едва заметно морщится. Йиржи протискивается между столами. Индро следует за ним, стараясь не задевать людей. Питер и Эрик движутся следом. Они поднимаются по лестнице на второй этаж. Здесь тише, но не намного. Коридор тянется вправо, несколько дверей закрыты. У одной из них — группа из четырёх мужчин. Двое в кожаных куртках, третий— в синем шапероне и простой красной тунике. Индро узнаёт его мгновенно. Кашпар. Каштановая борода, синий шаперон поверх белого чепца. Тот самый, кому он помогал с вином полтора года назад. Индро ухмыльнулся. Рядом с ним — высокий мужчина лет сорока с седеющей бородой. Зелёный берет, красная туника с богато украшенным воротником. Индро не видит лица, но узнаёт фигуру. Менхард. Кашпар поворачивается к Йиржи. Лицо его мрачнеет. — Явился, наконец! — рявкает он. — Где деньги, паныч? Йиржи бледнеет. — Я... я привёл... Менхард поворачивается. Взгляд его скользит по Йиржи, затем останавливается на трёх фигурах в плащах. — А это кто? — спрашивает он резко, и в голосе звучат немецкие нотки. — Поручители? Слушайте сюда, господа. Эти сопляки задолжали четыреста грошей. Проиграли в кости и отказываются платить. Если вы пришли за них просить — зря стараетесь. Долги надо отдавать. Иначе... — Иначе что, мастер Менхард? — произносит Индро тихо. И скидывает капюшон. Менхард замолкает на полуслове. Глаза его расширяются. Он смотрит на Индро, и на лице отражается смесь недоверия и узнавания. — Индро? — выдыхает он. — Gott im Himmel... Это ты? Индро встречает его взгляд. На губах появляется слабая, но искренняя улыбка. Кивает. Коротко. — Добрый вечер, мастер Менхард. Рад вас видеть живым и здоровым. Менхард продолжает смотреть. Взгляд профессионала — скользит по плечам, по фигуре. Оценивает. Кашпар первым приходит в себя. Он отступает на шаг, кланяется — резко, неуклюже. — Ваша светлость! — голос звучит громко, почти испуганно. Он оборачивается к остальным, машет рукой. — Поклонитесь! Это бургграф Праги! Двое двух мужчина замирают. Потом, синхронно, опускаются в поклон. Менхард медлит мгновение, приходя в себя, но тоже кланяется. Питер и Эрик откидывают капюшоны. Индро чувствует, как Питер делает шаг вперёд, вставая рядом. Эрик остаётся чуть позади. — Встаньте, прошу вас, — произносит Индро. Голос усталый, но мягкий. — Я рад вас видеть. Они выпрямляются. — Я… — Менхард качает головой. — Я не думал, что увижу тебя когда-нибудь еще. Индро улыбается — уже чуть шире, с ноткой иронии. — Жизнь полна сюрпризов, мастер Менхард. Кашпар суетливо вытирает руки о тунику. — Ваша светлость, простите за… за обстановку. Если бы я знал… — он запинается, ищет слова. — Прошу, пройдёмте. У нас есть отдельная комната. Тихая. Подойдёт для разговора. Он ведёт их по коридору. Менхард идёт рядом, не сводя удивленных взгляда с Индро. Остальные остаются у двери. Комната небольшая. Вдоль стен — столы, за одним сидят двое мужчин, склонившись над картами. Кашпар подходит к ним, что-то шепчет. Те поднимаются и уходят. Индро опускается на скамью у стола в углу, с облегчением вытягивая ноющую ногу. Питер садится рядом. Эрик, помедлив, садится с другого края, спиной к стене, чтобы видеть вход. Менхард останавливается напротив. Кашпар суетится рядом. — Позвольте представить, — произносит Индро, кивая на Питера. — Пан Питер Штернберг. Глава дома Штернбергов. А это Эрик. Мой телохранитель. Менхард выпрямляется. Кланяется Питеру. — Мастер Менхард из Франкфурта, — отвечает он. — Глава фехтовальной гильдии Кутна-Горы. Sehr erfreut. Питер кивает. Коротко. Менхард переводит взгляд на Эрика, оценивающе осматривает его и кивает уже без поклона. — Вина! — кричит Кашпар в коридор. — Быстро! Из особого запаса! И мяса! Менхард опускается на скамью напротив. Локти на столе, пальцы сцеплены. — Я не знал, что ты владеешь этой корчмой, Кашпар, — произносит Индро, поворачиваясь к нему. Кашпар возвращается, потирая руки. — Да, ваша светлость. Уже год. После того, как вы помогли мне тогда… — он улыбается широко, искренне. — Дела пошли в гору. Я смог расплатиться с долгами, накопить. А потом один шляхтич… пан Одолен, помог мне договорится и выкупить это место. Хороший человек. Индро кивает. Одолен. Тот самый, что только что подарил ему булат. — Он и правда хороший человек. — И вы тоже, ваша светлость, — Кашпар кланяется снова. — Если бы не вы, я бы до сих пор торговал на рынке. Индро чуть улыбается. Он всё ещё не привык к такой благодарности, но видеть, что его поступок привёл к такому результату, было приятно. — Рад, что всё сложилось, Кашпар. У тебя славное заведение. Слуга вносит поднос. Четыре кубка с тёмно-красным вином, блюдо с жареным мясом, хлеб. Ставит на стол, кланяется и уходит. Питер берёт кубок, делает глоток. Кивает. — Хорошее. Индро пробует. Терпкое, с оттенком вишни. Действительно хорошее. Эрик берёт свой кубок и осушает его почти залпом. Кашпар смотрит на это с одобрением. — Отличное вино, правда? Не стесняйтесь, пейте! Это за счёт заведения! Менхард откашливается. — А у меня… — он качает головой. — У меня дела идут nicht so gut, как у Кашпара. Индро поднимает взгляд. — Что случилось? Менхард пожимает плечами. — Гильдия существует. Но полгода назад начались финансовые трудности. Мало желающих учиться. Много конкуренции. — Он делает паузу. — Но мы нашли выход. Предоставляем членов гильдии в качестве охраны. Для корчем, лавок, складов. Это даёт доход и позволяет поддерживать порядок в городе. Индро наклоняет голову. — Разумное решение. Эрик хмурится. — Неужели наёмники вам это позволяют? А как же те лавки, которые они охраняют? Менхард усмехается. — Пока проблем не было. Наёмники берут с тех, кто платит больше. А мы работаем с теми, кто не может себе позволить их расценки. — Он разводит руками. — Так что интересы не пересекаются. Alles hat seine Ordnung. Питер обменивается взглядом с Индро. В глазах обоих — одна и та же мысль. «Пока что не пересекаются». Менхард улыбается — на этот раз шире, с теплотой. — А вы, ваша светлость… — он качает головой. — Wahnsinn. Рад, что у вас всё… так сложилось. Не думал что вы так далеко пойдёте. Индро пожимает плечами. — Я тоже не думал. Кашпар наклоняется ближе. — Что вас, ваша светлость, привело сюда? — Я пришёл за ребятами, которые проиграли здесь деньги. Кашпар и Менхард переглядываются. На лицах обоих — недоумение. — Вы… сами? — медленно произносит Менхард. — За junge herren, которые влезли в долги? Питер фыркает. — Я тоже задавал этот вопрос. Эрик хмыкает, соглашаясь, и тянется к кувшину, чтобы долить себе еще вина. Он ловит на себе быстрый взгляд Питера — холодный, осуждающий, — и отвечает ему едва заметной ухмылкой, демонстративно наполняя кубок до краёв. Индро встречает взгляд Менхарда. — У каждого из нас были глупости в юности. Им нужен урок, а не выговор от родителей. Менхард вздыхает. Качает головой. — Ладно. — Он встаёт. — Раз уж так, то я готов просто отпустить их. Долг прощён. Питер выпрямляется. — Тогда они ничему не научатся. Индро кивает. — Я согласен с Питером. Прежде чем повернуться к Кашпару, Индро бросает короткий, острый взгляд на руку Эрика, снова тянущуюся к кувшину. — Эрик. Эрик медленно убирает руку от кувшина. На лице мелькает раздражение. — Я просто пить хочу, — цедит он. — Попроси воды, — отвечает Индро ровно. Эрик смотрит на него секунду. Взгляд тяжёлый, непокорный. — Я двенадцать часов торчал в этом чёртовом саду по приказу пана Рацека, — бормочет он, достаточно громко, чтобы его услышали все за столом. — Имею я право хоть немного расслабиться, или мне теперь и дышать по команде? Индро поджимает губы, но не развивает конфликт. Питер бросает на Эрика короткий взгляд. Индро поворачивается к Кашпару. — Кашпар, приведи их, пожалуйста. Всех троих. Кашпар кивает, исчезает за дверью. Пока они ждут, Питер наклоняется к Менхарду. Голос становится оживлённее. — Вы обучаете фехтованию длинным мечом? Менхард оживляется. — Jawohl. Немецкая школа. Лихтенауэр. Вы знакомы? Питер усмехается. — Немного. Предпочитаю итальянскую. Фиоре. Менхард фыркает. — Ach, итальянцы слишком полагаются на защиту. Немецкая школа учит нападать. Vor! Всегда Vor! — Нападение без защиты — самоубийство, — парирует Питер. — Защита хороша на турнире, — вмешивается Эрик, подавшись вперёд. — А в бою выживает тот, кто бьёт быстрее. И грязнее. Менхард смотрит на него с интересом. — Грязнее? Например? — Песок в глаза. Удар в пах или спины. Сломать колено вместо того, чтобы обезоружить, — перечисляет Эрик спокойно. — Всё, что действительно работает. Питер морщится. На лице появляется выражение брезгливости. — Это подход разбойника, а не рыцаря. В честном бою есть правила. И есть вещи, которые делать нельзя. — В бою нет чести, пан Штернберг. Есть только живые и мёртвые, — парирует Эрик, встречая его взгляд в упор. — Мёртвому рыцарю его правила уже не помогут. Они начинают спорить. Голоса становятся громче, жестикуляция шире. Индро слушает вполуха. Он видит не просто спор о техниках фехтования — он видит столкновение двух миров. Мир Питера, где честь и правила превыше всего, и мир Эрика, где цель оправдывает любые средства. Индро всегда тяготел к первому, но жизнь научила его, что иногда, чтобы выжить и защитить других, приходится прибегать ко второму. Это всегда баланс. Но то, с какой лёгкостью Эрик говорил о жестокости и пытках, с каким спокойствием принимал её как норму... это тревожило. Наверное он уже никогда от этого не избавится. В этом он проигрывал и Питеру, и тем более Яну. Мораль — это тоже оружие, и у Эрика его не было. Он откусывает кусок мяса. Оно хорошее — сочное, с пряностями. Дверь открывается. Кашпар возвращается, ведя за собой троих юношей. Йиржи впереди. За ним — двое других. Все трое в мятых камзолах, волосы растрёпаны. Лица красные, глаза мутные. Ещё хмельные, но уже трезвеют. Кашпар выстраивает их в линию перед столом, где сидит Индро. Менхард прерывает спор, оборачивается. Усмехается. — Полюбуйтесь, ваша светлость, — произносит он с нескрываемой иронией. — Вот оно, будущее поколение. Тратит отцовские деньги на кости и дешёвое пиво. — Он качает головой. — В наше время мы так не поступали. Питер хмурится. — Как так вышло, что с них не взяли деньги до игры? Кашпар вздыхает. — Они заплатили за первые две игры вперёд. Поэтому на третий раз, когда они поставили, никто не подумал, что они не заплатят. Один из юношей — круглолицый, с бегающими глазами — резко выпрямляется. — Нас надули! — голос срывается на визг. — Игроки мухлевали! Питер поднимает бровь. — Почему вы так решили? Йиржи вступает: — Мы видели! У них кости разные. Одна медная, другая пурпурная. Это обман! Менхард взрывается смехом. Громким, раскатистым хохотом. Ударяет кулаком по столу так, что кубки подпрыгивают. Юноши замирают, не понимая. Питер усмехается — тонко, со знанием дела. — Это особые коллекционные кости, — произносит он, и в голосе звучит снисходительность. — В них нет ничего особенного. Их выигрывают на турнирах или у других игроков. Это просто… трофеи. Менхард вытирает слёзы, всё ещё посмеиваясь. — Herrje, — выдавливает он. — Любители. Индро смотрит на них. Йиржи опускает взгляд, стыдясь. Двое других мнутся на месте. — С кем вы играли? — спрашивает Индро. Кашпар откашливается. — У нас проходил небольшой еженедельный турнир. Двенадцать участников. И этих было четверо. Индро хмурится. — Четверо? — он оглядывает троих. — Где четвёртый? Менхард хмурится. — Да. Кажется, Вилем? Он проиграл только в последнем раунде. — Он почесывает бороду. — С ним в паре был какой-то мужик. Может, венгр или половец. Не местный точно. Внутри у Индро шевельнулось дурное предчувствие. Он выпрямляется. — Половец? — Не знаю точно, — пожимает плечами Менхард. — Говорил почти без акцента. Одет богато, но просто. Точно воин. Он предложил парню сделку: выполнить для него задание, и долг будет прощён. Индро переглядывается с Питером. Эрик мгновенно напрягается. — Как давно это было? — голос Питера жёсткий. Кашпар морщит лоб. — Пару часов назад. Может, три. Индро медленно встаёт. — Его нужно найти. — Индро поворачивается к трём юношам. — Кашпар, сколько вы ещё планируете работать сегодня? Кашпар разводит руками. — Допоздна. В городе сейчас много народу. И, как вы видели, корчма забита. У нас лояльные цены, и мы на центральной площади. Грех не заработать. Индро кивает. Поворачивается обратно к юношам. — Кто из вас умеет петь? Йиржи и круглолицый поднимают руки. Круглолицый добавляет: — И танцевать… могу. Индро смотрит на третьего. Тот — высокий, жилистый, с угловатым лицом. — А ты? — Я… — он запинается. — Я ловкий. Умею держать баланс. Даже стоять на верёвке. Индро кивает. Поворачивается к Кашпару. — Вот что я предлагаю. Двое, которые умеют петь, пусть развлекают гостей ещё несколько часов. Собирают чаевые. — Он кивает на третьего. — Этот пусть разносит еду и пиво. Наверняка у тебя не хватает рук из-за наплыва. Кашпар задумывается. — Это… отличная идея, ваша светлость. — После нескольких часов, — продолжает Индро, — всё, что они заработают, отдают тебе. Не важно, будет там больше их долга или меньше. Но на этом мы считаем долг закрытым. Кашпар смотрит на юношей. Те замерли, не веря. — Согласен, — произносит он. Менхард кивает. — Хорошее решение. Praktisch. Юноши оживляются. Йиржи даже улыбается — широко, с облегчением. — Я согласен… я знаю хорошую песню! Могу спеть прямо сейчас! Индро поднимает руку. На его лице мелькает улыбка. — Сначала умойтесь. Приведите себя в порядок. Потом за работу. Йиржи кивает, кланяется. Двое других повторяют за ним. Кашпар уводит их. Менхард смотрит на Индро, кивает ему. Питер допивает вино. Ставит кубок на стол. — Теперь о четвертом. Надо его найти. Индро кивает. — Да. Менхард встаёт. — Я пойду с вами. Индро хмурится. — Не стоит, мастер. Мы справимся. Кашпар, вернувшийся в комнату, качает головой. — Ваша светлость. Небезопасно вам расхаживать здесь без охраны. Особенно с учётом Сейма. Менхард кивает. — Кашпар прав. К тому же… — Менхард замялся, подбирая слова. — Тот венгр, или кто он там... он расспрашивал о вас. Индро хмурится, поворачивается к Менхарду. Эрик мгновенно поднимает на него голову. — Что он спрашивал? Кашпар подался вперёд, понижая голос. — Сперва как бы между делом — что, мол, за человек бургграф, какие у него привычки. А потом уже по существу: как устроен Влашский двор, в каких покоях селят самых важных господ, как устроен караул… Питер выпрямляется. Рука его инстинктивно ложится на эфес меча. Индро чувствует, как напряжение скручивает внутренности. Кто-то целенаправленно собирал сведения. — Что вы ответили? — Что мы люди простые, откуда нам знать, — Кашпар криво усмехнулся. — Но он не только с нами говорил. Корчма кишит людьми, и панами в том числе, язык у многих развязан вином. Кто знает, что ему могли сболтнуть другие. Он ушёл с Вилемом почти сразу после. Индро встретился взглядом с Питером и Эриком. — Идём, — произносит Индро. Все трое двинулись к выходу. Менхард тоже сделал шаг. Но у двери Индро остановился. Посмотрел на Питера, потом на Эрика. «Если я оставлю Эрика здесь, с вином и без присмотра, он напьётся. И к утру мне придётся вытаскивать его уже из его собственных проблем». — Подождите. Вчетвером слишком заметно. Эрик, ты со мной. Он повернулся к Питеру. — Питер, останься, пожалуйста, здесь. — Что? Индро, там опасно. Я иду с тобой. — Ты нужен здесь, — твёрдо сказал Индро. — Присмотри за ребятами. Проследи, чтобы они отработали долг и вернулись во Влашский двор целыми. Менхард, помоги ему. Можете поиграть в кости с Кашпаром, пока ждёте. — Пусть Эрик останется и играет в кости, — возразил Питер, бросив на Эрика презрительный взгляд. — Он, кажется, больше подходит для посиделок в корчме. Эрик дёрнулся, словно от пощёчины, но промолчал, лишь сильнее стиснув челюсти. Индро вздохнул. Причина была проста, но озвучивать её при всех было неловко. Он наклонился к Питеру и произнёс ещё тише, так, чтобы слышал только он: — Если я оставлю его здесь одного, с вином и без присмотра, к утру мне придётся его вытаскивать из канавы. Он не умеет вовремя остановиться. Питер поджал губы. Бросил на Эрика уничтожающий взгляд. Тот ответил ему едва заметной ухмылкой. — Хорошо, — процедил Питер сквозь зубы. — Но будь осторожен. Индро кивнул. — Эрик, за мной. Он развернулся и пошёл к лестнице. Эрик последовал за ним. Внизу раздаются голоса. Смех. Лютня начинает новую мелодию. Кто-то запевает — голос молодой, чистый. Йиржи. Индро останавливается на мгновение. Слушает.