The Crown of Bohemia

Тугоркан ушёл, может быть, час назад. Может, и дольше. За этот час Индро проверил всё. Окна — третий этаж, внутренний двор, вымощенный камнем. Прыгать будет означать, в лучшем случае, сломать обе ноги, а в худшем он свернёт шею. Решёток нет, но и толку от этого никакого. Кровати, шкаф, камин, пустой сундук у стены. Помимо домашней утвари и какого-то тряпья — ничего. Ни ножа, ни даже гвоздя, нечего из чего можно было бы сделать отмычку. У двери снаружи стоят двое. Он слышал, как они сменились полчаса назад, слышал их приглушённый разговор на половецком. Ни оружия, ни способа выбраться. Он стоит у стола. Волосы почти высохли, только кончики ещё влажные, холодят шею. Он стоит босой, в одной лишь белой шёлковой рубахе, которая доходит ему до середины бедра. Дорогой, мягкой, но на нём больше ничего нет. Ни штанов, ни белья, ни обуви. Ему ничего не оставили. Он мог бы взять сапоги Тугоркана, но они будут ему велики, да и если Тугоркан заметит… лучше не думать. Остался стол. Индро выдвигает ящик. Скрип дерева режет тишину. Внутри — стопка чистой бумаги, перо, чернильница. Он шарит рукой в глубине, и пальцы натыкаются на несколько скомканных листов. Черновики. Он вытаскивает их, разглаживает на столешнице. Почерк у Тугоркана корявый, с тяжёлым нажимом — напоминает то, как писал он сам, когда учился писать несколько лет назад. У гетмана явно не было хорошего учителя или времени набраться этого опыта. Первый внятный лист оказывается черновиком письма в Краков, к Владиславу Польскому. Второй — во Францию, к Карлу VI. Оба написаны обтекаемо, оба ведут к одному: Богемии нужна помощь в борьбе с мятежными панами, и она щедро отблагодарит тех, кто эту помощь окажет. Третий лист заляпан чернилами и перечёркнут несколько раз, но по словам «помочь брату своему» и «восстановить законный порядок» Индро понимает: это обращение к Сигизмунду.Ничего неожиданного. Тугоркан ищет союзников. Пытается спасти то, что, по его мнению, ещё можно спасти. Индро бегло листает несколько писем. Некоторые явно черновики — зачёркнутые строки, поверх них написанное заново, другими словами. Смысл угадывается сквозь правки: первый вариант, судя по тому, что осталось, звучал примерно как «явитесь или пожалеете». Потом Тугоркан, видимо, остановился, перечеркнул, попробовал иначе. Получилось не намного лучше. В самом углу ящика, под стопкой чистой бумаги, он находит ещё один лист. Скомканный в плотный шарик. Индро вытягивает его, разглаживает на столе. Это не письмо. Буквы крупные, кое-где кривые, несколько слов перечёркнуты и написаны поверх. Сверху, вместо «Я, Вацлав» — поправка: зачёркнуто, приписано «Мы», неровно, будто человек вспомнил в середине, как это делается. Индро перестаёт дышать. «Я Мы, Вацлав, Богемский король четвёртый, постановляем нижеследующее и повелеваем. Наследник наш Индржих, рождённый в [неразборчиво] не подобающих принцу обстоятельствах и кузнецом чернью воспитанный, не имеет ни здоровья, слабоумен ни духовной зрелости, ни умения, которые нужны для правления королевством. Слабостью своей он обязан [неразборчиво, зачёркнуто поверх] крови отцовской и всему, что по той крови унаследовал. Посему, до двадцати пяти лет его, а то и долее, ежели крепче не станет, — все дела правления ведёт верховный гетман Тугоркан. Казной. Войском. Решениями. Наследник при нём — принимает послов, подписывает, что гетман велит, и не вмешивается. За противодействие сего — кара.» Он читает ещё раз. Медленно. Останавливается на «Казной. Войском. Решениями.» Что-то в груди дёргается. Смех вырывается внезапно, громкий, почти неприличный, до слёз, до судороги в животе. Он зажимает рот ладонью, но это не помогает, он только давит смех внутрь, и тот вырывается носом, хрипло, некрасиво. Индро хохочет над столом. Потом смех рвёт кашель. Резкий, рваный, с привкусом металла. Он сгибается над столом, кашляет в сжатый кулак, и когда выпрямляется — в глазах стоят слёзы, непонятно от чего больше. Он смотрит на лист. Ждёт, пока лёгкие успокоятся. Вот оно. Вот чего Тугоркан хочет на самом деле. Он хочет стать регентом при другом больном, невменяемом короле. Только на этот раз он создаст этого короля сам. Из него. А от первого… от первого он избавится. Индро поднимает взгляд над столом. «Вот почему Вацлав сбежал», — мелькнула догадка. Безумный, но не идиот. Тугоркан хотел, чтобы Вацлав подписал что-то подобное. А Вацлав, увидев такую бумагу, всё понял. Понял, что как только его печать коснётся воска под этими строками, его жизнь перестанет чего-либо стоить. А то, что полчаса назад этот же будущий регент держал его, Индро, под водой — это уже не пытка. Это подготовка. Создание доказательств. Индро аккуратно сворачивает лист. Сминает его ровно так, как он был смят до этого, в плотный, неправильной формы шарик. Кладёт обратно в ящик. Но когда он делает это, то случайно нащупывает рукой что-то металлическое. Серебряная цепочка. А на ней знакомый до боли овальный медальон, потёртый, с почти стёршимися, но всё ещё различимыми инициалами на обратной стороне: Е.Л. – К.Л. Его медальон. Медальон матери. Тугоркан, должно быть, нашёл его, когда его люди ворошили вещи Индро в комнате в которой он жил во время осады Праги. Он не носил его уже давно. Медальон просто лежал в глубине седельных сумок, завёрнутый в кусок чистого полотна. Странно, но при взгляде на него образ матери почти не отзывается. Вместо этого в груди поднимается другое — Венцель. Вацлав. Рука, тянущаяся к цепочке. В первый раз в лесу, под перерезанной верёвкой. Год спустя у реки. Много раз после, и два года назад за столом в Праге. Для Вацлава этот медальон никогда не был просто вещью. Метка. Доказательство. «Для других тоже. Вспомни Йоста». Индро сжимает медальон в кулаке так, что острый край вдавливается в ладонь. За дверью — шаги. Неспешные. Ленивые. Хорошо. Он выпрямляется и отступает к двери одним беззвучным движением, прижимается спиной к холодному камню — справа от косяка, в слепую зону. Голоса. Половецкая речь, отрывистая, ленивая — двое переговариваются. Потом третий, чешский, до отвращения знакомый и спокойный до издёвки. — Как служба, ребята? — спрашивает он, будто зашёл в таверну. — Хана вашего не видели? Поговорить надо. Ответ приходит на кривом, заученном чешском. — Хана нет. — Ну, раз хана нет, — произносит знакомый голос, неторопливо, почти ласково, — значит, вам хана. Половцы, кажется, не понимают. Слышен вопрос — и тут же он обрывается коротким влажным хрипом. Что-то тяжёлое сползает по двери снаружи, и Индро чувствует вибрацию камня через пятки. Второй звук — удар железа о железо, звонкий, почти сразу за ним глухой, и падение. Тишина. Потом шарканье сапог: кто-то оттаскивает тело. Засов скрежещет с той стороны. Индро отлепляется от стены, отходит на два шага и разворачивается лицом к двери. Лучина в поднятой руке. Сердце колотится о рёбра — глухо, часто, как птица в клетке. Дверь открывается. Вернер. Он окидывает Индро взглядом — быстрым, цепким — и хмыкает, но без удивления. На лезвии короткого ножа кровь, свежая. За его плечом, в полушаге, двое его людей. Индро открывает рот — и изо рта вырывается только хриплый, сдавленный кашель. Вернер не ждёт: нож переходит в левую руку, правая хватает Индро за запястье жёстко, без предупреждения. Пальцы сами разжимаются, деревяшка с коротким стуком падает на каменный пол. — Времени нет. Уходим. Сейчас же. Секунду Индро не понимает. Тело, однако, подчиняется руке, которая тащит его вперёд, из комнаты, в полутёмный коридор. Вернер движется быстро, прижимаясь к стене на поворотах. Его люди идут сзади, прикрывая. Где-то наверху, этажом выше, раздаётся грохот опрокинутой мебели. Индро дышит ртом, мелко, коротко. Каждый вдох царапает горло. — Что ты… — пытается он спросить, но Вернер, не оборачиваясь, обрывает: — Не сейчас. Лестница. На пятой ступени ноги подкашиваются от такой беготни, Вернер, не сбавляя шага, подхватывает его под колени и одним движением закидывает на плечо. Мир переворачивается. Рёбра взрываются болью от удара о твёрдое плечо в бригантине. Голова безвольно свешивается вниз, и кровь приливает к лицу. Из-под ворота рубахи выскальзывает медальон, бьётся о доспех Вернера с тихим, жалким звоном. — Цыц, — шипит Вернер ему в спину. — Убери свою побрякушку. Индро тянется, неуклюже, одной рукой, пытаясь заправить цепочку обратно. Шёлковая рубаха задирается до самых бёдер, и холодный воздух сквозняка касается кожи. Он искренне молится, чтобы хуже уже не стало. Сил не остаётся даже на возмущение. Коридоры мелькают, смазанные, тёмные. Каждый шаг Вернера — толчок, который отзывается болью в рёбрах. Индро теряет счёт поворотам. Наконец, толчок, последний, и ноги его касаются пола. Мир качается, и он хватается за плечо Вернера, чтобы не упасть. Вернер, не говоря ни слова, разворачивает его, подводит к деревянному стулу посреди небольшой комнаты и опускает на него. Индро вцепляется в подлокотники обеими руками. Пытается выровнять дыхание. Медленно поднимает голову. Шесть человек. Они стоят вокруг, образуя неровный круг. На них простые доспехи, старые бригантины, у кого-то просто кольчуга поверх стёганок, без гербов, без знамён. И тут Индро поводит носом. Что-то ещё. Слабое, едва уловимое, пробивается сквозь дым и сырость. Кислое, тленное. Знакомое до тошноты. Настолько, что в горле что-то сжимается тугим, холодным комком прежде, чем мозг успевает подобрать запаху название. Он осматривает комнату. Две лавки, стол, шкаф с потемневшими кожаными переплётами. Большой камин, в котором тлеют угли, бросая на пол дрожащие красные отсветы. Взгляд цепляется за камин, потом за шкаф рядом с ним. Вернер прочищает горло. Индро поворачивается к наёмнику. Двое из шестерых смотрят на Индро так, будто Вернер притащил в их укрытие, как минимум, чуму. Первый, рослый, с густой рыжей бородой и обломанным передним зубом, складывает руки. — Капитан, — голос у него низкий, рокочущий, — какого хера ты притащил сюда принца? Ты хоть понимаешь, что нас теперь всех повесят, если найдут? Второй, молодой, с лицом бледным, как полотно, молча отступает на полшага, будто слова рыжебородого уже обрекли их всех. — Заткнись, Збышек. — рявкает Вернер, не поворачиваясь к бледному. Он смотрит на рыжебородого. — А ты, Войтек, попридержи язык. Нас повесят, если останемся гнить в этом замке. Индро переводит взгляд с одного на другого, пытаясь сопоставить голоса с лицами. Рыжебородый — это Войтек. Бледный, которого тот обозвал Збышеком, так и жмётся к стене. Третий, сухой, жилистый, с тремя пальцами вместо пяти на левой руке — он старше всех, это видно по сетке морщин у глаз. Он кладёт искалеченную руку на плечо Збышека, но тот её тут же сбрасывает. Четвёртый, совсем молодой, с почти детским открытым лицом, не сводит с Индро взгляда. Пятый возится с какой-то сумкой у лавки, спиной к ним. И шестой, тот, что шёл за Вернером по коридору, молча стоит у двери, положив руку на рукоять меча. Вернер игнорирует их всех. Он поворачивается к Индро, но говорит так, чтобы слышали все. — Слушай сюда, принц. У нас изменились обстоятельства. Тугоркан сегодня вечером отобрал нас. Всех. Глубокой ночью мы должны отправиться за стену. С письмами. — Он делает паузу, и в глазах его мелькает что-то злое, почти весёлое. — К Сигизмунду. Индро моргает. К Сигизмунду. — Видно, наш гетман думает, что раз силезцы похожи на чехов, мы проскользнём лучше его половцы. Хотя… половцы ночью тоже пойдут. — Вернер подаётся вперёд, голос его становится ниже, жёстче. — Поэтому уходить надо сейчас. Этой ночью. Завтра нас здесь уже не будет. А без нас, — он обводит взглядом своих людей, потом снова смотрит на Индро, — ты останешься в этом замке навсегда. Никто другой не возьмётся тебя отсюда вытаскивать. Он замолкает. Ждёт. Индро кивает — он понял. Старший, с тремя пальцами, медленно поворачивает голову к Вернеру. — Капитан, — говорит он. Голос тихий, скрипучий, как старая кожа. — А о чём ты, собственно, договорился? С ним. — Он кивает на Индро. — Не вообще. А конкретно. Вернер на секунду замирает. Взгляд его скользит сначала на говорившего, затем на остальных. Потом он начинает говорить. Слова выходят гладко, почти без запинки, как заученный урок. — Пять тысяч серебром. Замок Троски, со всеми деревнями и землями. Рыцарство. И жену. Знатную. Потом, будто вспомнив, что в комнате не один, торопливо добавляет, поворачиваясь к своим: — Это для нас всех, разумеется. Замок — это будет наш дом. Денег хватит, чтобы каждый жил безбедно до старости. Никого я, само собой, не брошу, Куба. Вы же меня знаете. Рыжебородый Войтек громко, демонстративно хмыкает. Збышек, бледный, делает полшага в сторону от Кубы, чтобы лучше видеть капитана. — Мы с тобой не первый год, капитан, — говорит он, и голос его, тонкий, нервный, дрожит. — И мы прекрасно знаем, как у тебя устроены твои сделки. Ты сначала говоришь, что это для всех… а команда потом получает только то, что осталось. Если осталось. — Ты что несёшь, сопляк? — рычит Вернер, делая шаг к нему. — Правду он несёт, — вмешивается Куба. Он не повышает голоса, но Вернер останавливается. — Мы пошли за тобой к этому половцу. Думали, заживём, заработаем. Ты тогда говорил "всё будет". И что в итоге? Нас было двадцать пять, когда мы к ним присоединились. Осталось шестеро. И ещё кто-то в плену, если живы. Денег нам не платят уже которую неделю. Мы потеряли людей, потеряли время, жрём дерьмо. И всё ради чего? Чтобы ты себе замок выторговал? — Замок для всех! — повторяет Вернер, разводя широко руки, и в голосе его уже слышится раздражение. — Он большой! Его хватит. Нам. Всем. — Да неужели? — Войтек отлепляется от стены. — А рыцарство тоже поделишь? Всех шестерых в рыцари посвятят? Или жену нам всем одну на шестерых дадут? Будем по очереди её, значит, того… Тот, что возился с сумкой, внезапно выпрямляется, и на его лице кривая ухмылка. — А что, — говорит он, — если титьки большие, я первый. — Заткнись, Лукаш! — обрывает его Куба. Вернер смотрит на них, и Индро видит, как меняется его лицо. Уверенность, с которой он вёл торг в его комнате, исчезает. Перед ним не принц, с которым можно играть в «у меня всё схвачено». Перед ним его собственные люди, которые знают его слишком хорошо. — Послушайте, — начинает он другим тоном, примирительным, — я понимаю, что вы недовольны. Но это наш единственный шанс. У нас есть принц. У них за стеной — деньги. Мы просто… соединяем одно с другим. И получаем свободу и награду. Что тут непонятного? — Непонятно, как ты делить собираешься, — говорит Куба. — Как всегда? Тебе всё, а нам нечего? Или как в прошлый раз? Скажешь, что деньги по дороге потерялись? Или что его высочество, — он кивает на Индро, — …передумал платить? Мы и такое от тебя слышали. Вернер открывает рот, но слова не находятся. Он смотрит на них, и в глазах его — смесь ярости и растерянности. Збышек, бледный, прочищает горло. — А что, если… — начинает он, и все поворачиваются к нему, — …если там, внизу, когда мы спустимся… нас просто нашпигуют стрелами? Как дезертиров. Люди вот… его. — Он делает короткий, дёрганый кивок в сторону Индро. — Мы же собирались завтра бежать. А бежим сегодня. Кто там будет разбираться, кто мы? Несколько ребят хмыкают. Куба, тот, что с тремя пальцами, делает шаг вперёд. Спокойно, без спешки. Он не смотрит на Индро, его взгляд прикован к Вернеру. — Дело не в том, верим мы тебе или нет, капитан, — продолжает Куба, и в его голосе нет злости, только усталость. — Мы и так знаем, что не верим. Ты своё слово в кости проиграл ещё лет десять назад. Вернер дёргается, лицо темнеет. — Ты что несёшь, старый… — Я несу то, что нам всем нужно знать две вещи. — Куба поднимает искалеченную руку, загибает мизинец. — Первое. Какую гарантию вот этот вот, — он кивает на Индро, не глядя, — может дать, что его люди внизу не превратят нас в подушки для иголок, как только мы спустимся. Второе. Нам нужна плата. Не твоё «на всех хватит», Вернер. Мы это уже слыхали. А то, что получит каждый из нас. Потому что одно дело жалованье от Тугоркана, которое он хоть и зажимает уже несколько недель, но оно было, на бумаге, каждому своё. А другое дело твоё обещание, после которого ты обычно находишь самую дорогую шлюху, кости, и просираешь всё до последней монеты, а потом клянёшься, что тебя обчистили. Вернер втягивает воздух сквозь зубы. — Вы охренели, что ли? — Голос его становится выше, злее. — Какие, к чёрту, деньги? Выжить бы для начала! Тугоркан всё просрал! Завтра-послезавтра нас отсюда выкуривать начнут, как крыс из подпола! Голодом, огнём! Мы тут все сдохнем, если не уйдём! А вы про гарантии! Он обводит их взглядом. — Единственная гарантия, которая у нас есть, — это то, что если мы останемся, наши задницы будут торчать на кольях у ворот! А вы… Индро прочищает горло. Кашель вырывается раньше, чем он успевает его подавить. Глухой, рваный, он сгибает его пополам, и Индро вжимает ладонь в рот, пытаясь заглушить звук. Все замолкают. Поворачиваются к нему. Когда приступ отпускает, он выпрямляется медленно, опираясь ладонями на колени. Дышит. В комнате тихо, только угли в камине трещат. — Отойди от него, Ярек, — вдруг шипит Збышек, бледный. — Ещё заразишься этой дрянью. Тот, что стоял ближе всех, молодой с почти детским лицом, отшатывается на шаг. — Да не чума это, — роняет Куба. — Грудная лихорадка, скорее всего. У меня так брат помер. Харкал кровью под конец. Индро поднимает голову. Взгляд проходит по лицам. По недоверчивому лицу Войтека, по испуганному Збышека, по усталому Кубы. Вернер стоит, стиснув зубы, униженный бунтом собственных людей. — Я… — Индро прочищает горло, голос скрипит, — ...понимаю ваши тревоги. Он говорит медленно, каждое слово отнимает силы, заставляет лёгкие работать на пределе. — И понимаю, что обещания капитана, — он делает короткий, вежливый кивок в сторону Вернера, — для вас сейчас звучат… не так весомо, как хотелось бы. Он делает паузу, чтобы вдохнуть. — И если для этого вам нужно слово, которому вы можете доверять, — он смотрит на Кубу, — То я обещаю, внизу вас не встретят стрелами и не закуют в колодки. И обещаю награду каждому, по совести, а так же возмещение того, что вам не выплатил Тугоркан. Войтек криво усмехается. — Слова в карман не положишь, принц. Индро хмурится. Он поднимает руку к шее. Серебряная цепочка цепляется за влажные от испарины волосы у затылка, когда он снимает её. Медальон лежит на его ладони. Тусклый овал, тёплый от его кожи. — Тогда, — говорит Индро, — я могу дать вам это в качестве залога. Он протягивает руку Кубе. Куба смотрит сначала на медальон, потом на Индро. Медлит. Потом, двумя пальцами, берёт его, как монету. Поднимает, прикидывает на вес. Войтек рядом перекатывает что-то на языке, но молчит. Потом бросает короткий взгляд на Збышека. Збышек смотрит в ответ, на секунду поднимает брови и тут же опускает. Куба прячет медальон в кошель на поясе. Поправляет. И кивает Индро. — Слово внятное, — говорит он за всех. — Принимается. Войтек ничего не говорит. Просто перестаёт смотреть исподлобья. Збышек коротко хмыкает. Ярек, молодой, шумно выдыхает. И тогда Куба переводит взгляд на Индро. — Ваше высочество, — говорит он негромко, деловито, — а вы… вот так спускаться собираетесь? Все взгляды опускаются на него. Индро смотрит на себя. Шёлковая рубаха, чуть выше колен. Босые, уже немного грязные ступни на каменном полу. Уголок рта дёргается в слабой усмешке. — А мне больше ничего не оставили. Куба коротко свистит сквозь зубы, оборачивается. — Лукаш, плащ. Ярек — те штаны, что ты укоротил, ещё с тобой? Лукаш стягивает с плеч свой плащ. Серый, из грубой шерсти, с тёмной заплатой на плече, пахнущий дымом костра и едой. Подаёт без слова, без шутки. Индро принимает плащ, и грубая шерсть царапает пальцы. Он кивает Лукашу, и тот, смутившись, отступает на шаг. Ярек, до корней волос красный, роется в объёмной сумке. Достаёт свёрток. Разворачивает. — Они… это… простые, — бормочет он, не глядя на Индро. — Мне просто… жалко было выбрасывать. Он протягивает штаны, скомканные, из грубого полотна, обрезанные чуть ниже колена. Индро берёт их. Ткань на ощупь плотная. — Спасибо, — говорит он. Голос хриплый, но искренний. Он натягивает штаны прямо здесь, не отворачиваясь, под длинной шёлковой рубахой. Никто не смотрит. Или делают вид, что не смотрят. Потом накидывает на плечи плащ. Тело, измученное жаром и ознобом, с благодарностью принимает это скудное тепло. Вернер отлепляется от косяка. На лице его застыло выражение человека, у которого только что отняли кость, а потом вернули — но уже обглоданную. — Давайте закругляться уже, — говорит он, и голос его лишён всякой теплоты. — Ночь не вечная. Все поворачиваются к нему. Момент слабости прошёл. Перед ними снова капитан. — Вы, шестеро, уходите первыми. Прямо сейчас. — Он тычет пальцем в сторону двери. — К южной стене, у Голодной башни. Маршрут знаете. По пути чистите дорогу, нам не нужно сюрпризов на стене, если что-то пойдёт не так. — Вернер обводит их взглядом. — Затем чистите тех, кто на самой стене и в ближайших башнях. Тихо. Без шума. Тела в тень или выбрасывайте. Он делает паузу, облизывает губы. — Ярек, у тебя верёвки. Готовите спуск. Когда стена будет чистая, двое — ты, Куба, и ты, Войтек — спускаетесь первыми. Разведать землю, найти людей принца, обозначить себя. И будете страховать снизу. Остальные четверо ждут нас наверху. Он переводит взгляд на Индро. — Мы с его высочеством выйдем следом. Но пойдём другим путём, через северное крыло. Куба скрещивает руки. — Вы сделаете крюк. Вернер кивает. — Да, но там только что всё обыскали половцы, поэтому там сейчас пусто. Выйдем мы на восточном направлении. Нам нужно будет пройти только один патрулируемый коридор перед выходом на стену, который к тому моменту вы уже зачистите. Из здания мы выйдем, когда вы подадите знак. Птичий крик. Сова. Три раза. Ясно? Куба кивает. Медленно, обдуманно. Войтек кивает тоже — один раз, коротко. Збышек уже поправляет ремень, нервно подтягивая ножны. Лукаш проводит большим пальцем по лезвию ножа, проверяя заточку. Ярек что-то шепчет тому, что стоял у двери, и тот огрызается вполголоса. Вернер цокает языком, и они замолкают. — Не время для собачьих свадеб. Он подходит к двери. Кладёт руку на щеколду. Оборачивается. — Ну, давайте, пошевеливайтесь, — говорит он, и в голосе его циничная шутка перемешана с чем-то похожим на настоящую, отчаянную надежду. — Если всё пойдёт гладко, через пару недель будем в Тросках дорогое вино лакать, да девок за ляжки щупать. Лукаш усмехается. Войтек кривит губы. Куба и Ярек лишь вздыхают. Дверь за ними закрывается. Индро смотрит им вслед. Потом переводит взгляд на Вернера. Тот прислоняется к стене к стене, дискомфорт от недавней сцены никуда не делся, но злость ушла. Вернер проводит ладонью по краю бригантины, проверяя пряжки. Заклёпки на месте. Ремни затянуты. Поворачивается к Индро. Смотрит на него секунду, будто оценивает, как долго тот протянет. Потом кивает в сторону двери. — Идём. — Может, подождём? — спрашивает Индро. Голос хриплый, каждое слово царапает горло. — Пока они зачистят. Вернер качает головой. Отрывисто, без раздумий. — Нет. — Он проводит пальцами по рукояти ножа, не вытаскивая. — Я зарезал двоих у комнаты Тугоркана. Это вопрос времени, когда их заметят. Он делает шаг к двери. Останавливается, оборачивается. — Сейчас всё решает скорость, принц. Или мы уходим сейчас, или не уходим вообще. Индро поднимается. Колени ещё мягкие, но стоит он уже уверенней, чем когда за ним пришёл Тугоркан. Он идёт за Вернером. Коридор встречает холодом и темнотой. Факелы горят редко, один на десять шагов, и между ними провалы, в которых видны только силуэты. Вернер движется неспешно. Индро идёт следом, дышит ртом, осторожно. После первого поворота — звук. Тихий. Короткий. Будто за спиной кто-то задел плечом каменный выступ. Индро замирает на полушаге. Поворачивает голову. Коридор за ним пустой, только тёмные провалы между факелами и его собственная вытянутая тень на полу. — Что? — спрашивает Вернер уже на следующем повороте. — Ничего, — выдыхает Индро. Он идёт дальше. Босые ступни ступают по камню почти беззвучно, и этот звук, мягкий, едва различимый — должен быть единственным звуком позади. Не единственный. Где-то позади ступает кто-то ещё. Тоже мягко. Тоже неторопливо. Шаг попадает почти в его шаг, но не совсем. Чуть запаздывает. Индро останавливается. — Вернер, — шепчет он. — Сзади… Вернер останавливается. Поворачивает голову. Слушает несколько ударов сердца. Потом коротко выдыхает через нос. — Тебе мерещится. Тут полно крыс в этом замке. Шевелись. Его рука хватает Индро за плечо, тянет вперёд. Они проходят коридор, потом Вернер резко сворачивает направо. В узкий проход, где стены так близко, что плечи почти задевают камень. Индро идёт за ним, босые ступни скользят по холодному полу. Пальцы на ногах немеют. Индро прислушивается. Тишина. Шаги пропали. Воздух как будто становится легче. Индро вдыхает чуть глубже, и кашель, который он сдерживал последние десятки шагов, на мгновение отпускает. Впереди свет. Факел. И под ним дверь. Широкая, дубовая, с железными петлями. Вернер останавливается. Прислушивается. Тишина. Он кладёт ладонь на дверь, толкает. Дерево скрипит, но не громко, открывается. Индро делает шаг за ним. Щелчок. Короткий, сухой. Свист. Вернер дёргается. Всем телом, как от удара. Из горла вырывается короткий, захлёбывающийся хрип. Он делает шаг назад, шатается, и Индро видит, как из его шеи торчит короткое древко арбалетного болта. Кровь бьёт толчками, почти чёрная в свете факела она хлещет на камень, на бригантину, на руки Вернера, которые тянутся к ране. Вернер поворачивает голову к Индро. Глаза широкие, непонимающие. Рот открывается, но вместо слов выходит только бульканье. Он падает. Прямо на Индро. Тяжесть тела сбивает его с ног. Они оба рушатся на пол. Мир мелькает черно-красными искрами. Он пытается вдохнуть, но на груди мёртвый вес, и воздух не входит. Кровь заливает ему щёку, шею, пропитывает ворот рубахи насквозь. Индро чувствует, как металл бригантины впивается ему в рёбра, как голова ударяется о камень. Он толкает Вернера и тело сползает в сторону, на пол. Индро переворачивается на бок, кашляет от резкого вздоха. Смотрит на Вернера. Тот лежит на спине. Глаза открыты, смотрят в потолок, грудь ещё пытается делать короткие вздохи. Кровь продолжает течь из раны, но уже медленно, растекаясь по полу. Индро тянется к нему, давит ладонью на рану. Кровь проступает между пальцев, горячая, и её слишком много. Слишком быстро. — Вернер, — хрипит Индро. — Держись. Шаги. Медленные, размеренные. Эхо разносится по коридору. Индро поднимает голову. Из темноты выходит фигура. Высокая, худая. Скулы торчат остро, щеки впали. На нём темный упланд, расшитый золотом, но золото потускнело, а на груди, подоле и рукавах тёмные разводы. Тёмно-рыжеватые волосы, спутанные, сальные, падают на плечи. Вацлав. В руках у него арбалет. Пустой. Король роняет арбалет. Дерево и железо с грохотом бьются о каменный пол. Шаги. Ровные, размеренные. Вацлав подходит, и запах доходит раньше, чем он опускается на колено. Тот самый... кислый, тяжёлый. Индро невольно отшатывается, упираясь ладонью в лужу крови. Именно этот запах, он почуял ещё в комнате с наёмниками и не смог назвать. Теперь он знает. — Дитя моё, — голос тихий, ровный, почти ласковый. — Что они с тобой сделали. Пальцы, длинные, холодные, касаются щеки Индро. Ногти обкусаны до мяса. Большим пальцем Вацлав пытается стереть кровь Вернера, но только размазывает её, смешивая с грязью. — Этот… вор. — Взгляд Вацлава на мгновение скользит к мёртвому телу. Верхняя губа приподнимается, обнажая зубы, быстро, непроизвольно, как у собаки. — Он забрал твой медальон. Я слышал. Он хотел забрать тебя у меня. Обманул тебя. И тот половец... — его голос начинаешь шипеть, — Предатель! Они предали нас! Индро смотрит на него. Он был где-то рядом. Слышал всё. За камином? — Нам нужно уходить, — говорит Вацлав, и его рука сжимает плечо Индро. — Скорее. Пока они не вернулись. Он поднимается, тянет Индро за собой. Индро упирается. — Нет, — хрипит он. — Тише, тише, всё хорошо. Я спасу тебя. Я защищу тебя, — Вацлав наклоняется ближе, и запах становится плотным, осязаемым, забивает ноздри. Он тянет сильнее. Индро вырывается, отшатывается назад. Спотыкается о ногу Вернера, едва не падает. Вацлав хватает его руку. — Отпусти! — выдыхает Индро, и голос срывается в кашле. Он дёргается, со всей силы. Выворачивает руку, пытается оттолкнуть Вацлава свободной ладонью. — НЕ СМЕЙ! Крик Вацлава бьёт по ушам, отскакивает от каменных стен. Вацлав нависает над ним, пальцы впиваются в запястье, лицо перекошено, на нижней губе слюна. Секунда. Пальцы разжимаются. Вацлав отводит руку. Проводит тыльной стороной ладони по губам, медленно, аккуратно, будто стирая, но размазывая. — Прости, — шепчет он. — Прости, я не хотел. Но мы должны идти. Он больше не просит. Он снова хватает Индро за руку и тащит. Не туда, откуда они пришли и не туда куда собирались.