The loneliest

Ин Хо не верил в соулмейтов. Он был признателен родителям, которые никогда не рассказывали ему сказки про ту самую родственную душу, с приходом которой твой мир окрашивается в новые краски. Даже когда маленький Хван, впервые услышав в детском саду о соулмейтах, восторженно описывал чудесный мир, где люди предназначались друг другу, находили друг друга и были счастливы, мама лишь отмахнулась: «Это всё выдумки из детских книжек. Давай лучше почитаем на ночь что-то более реалистичное». Он поднимал эту тему ещё пару раз. Не специально. Однажды, придя со школы поделился за ужином историей одноклассников. Те уверяли всех что являются соулмейтами. В подробностях восторженно объясняли как в первый раз в жизни слова так и остались невысказанными, будто повисли на языке. Как часами после, они всё пытались выдать ложь друг другу, как застревали в середине фразы и долго смеялись. Как не могли даже в записке оставить ложного слова. Ин Хо помнил, как атмосфера за столом резко поменялась. Все как-то замолчали. Пока отец не сказал, что это все глупости и не стоит такому умному мальчику засорять голову всякой ерундой. Больше Хван и не пытался поднять эту тему в семейном кругу. А когда вырос и вовсе понял, что родители были правы. И только мысленно благодарил их, смотря как рушатся очередные отношения его друзей. Тех, кто, в отличие от него, был одержимы идеей о том самом идеальном человеке. Ин Хо не искал идеалов, он просто любил. Любил свою жену, своего нерождённого ребенка. Он никогда не задумывался о том, были ли они истинно предназначены друг для друга. Никакая «судьба» не может влиять на его выбор и на его собственные чувства. Для него вся эта история с родственными душами осталась где-то там — на страницах книг, в школьных коридорах и университетских лекционных. Где молодые люди, не израненные о суровые реалии, ещё могли мечтать, искать и надеяться. А после вступления в должность фронтмена эта тема стала ему просто ненавистна. Сколько людей пытались оправдать свои поступки тем, что они совершены во благо их души, а значит — и их грехи имеют меньший вес, и чужие жизни совсем теряют ценность. Всё хорошее, что люди знали о соулмейтах, во что верили, всё было сожжено здесь. Что-то начало меняться на 33-их играх. Ин Хо как будто перемкнуло. Это не произошло за раз, с первого взгляда. Нет. Но в какой-то момент, глядя на Ки Хуна — ещё живого, всё так же верящего в светлое будущее, несмотря ни на что, цепляющегося за каждого человека в этой мясорубке, — Ин Хо поймал себя на мысли: а что, если?.. Что, если в этом грёбаном мире всё же был человек, предназначенный именно ему? Тогда этим человеком мог бы быть Ки Хун. Поначалу это была молниеносная мысль, абсолютно абсурдная, ничем не подкрепленная идея. Но вскоре Хван всё больше и больше фантазировал. Сравнивал то, как проходит этап за этапом Ки Хун — и как проходил он сам. Порой игрок 456 напоминал ему самого себя, а порой делал что-то настолько разительно отличающееся от методов Ин Хо, что ему начинало казаться: они могли бы подойти друг другу, как пазл. Возможно, то был единственный раз, когда он пожалел, что даже не попытался проверить. Он не врал Ки Хуну ни единожды. Даже будучи в амплуа фронтмена. В первую очередь — в этом не было необходимости. Во-вторых, глубоко в душе он надеялся, так сильно надеялся, что было страшно проверять. Спуститься в качестве игрока было естественным желанием, когда вернулся Ки Хун. Он даже не обдумывал это слишком долго. Просто захотел быть рядом. А стоило бы задуматься хоть на секунду. — Меня зовут… — именно в этот момент Ин Хо понял, что завис. В первый раз в его жизни слова застряли в горле. И он не может их озвучить. Просто стоит как дурак, пока все в ожидании уставились на него. — Моё имя Ин Хо, — все же продолжил мужчина, надеясь, что ему удалось вернуть уверенность в своем голосе, скрыв панику охватившую сознание в момент. То, что настоящее имя может выдать его с головой — последнее что волновало Ин Хо. Вряд ли оно было кому-то знакомо. А вот то, что его соулмейт сидит перед ним… Здесь, в этом проклятом месте, — это уже пиздец. Все его инстинкты самосохранения орали, что нужно валить отсюда прямо сейчас. Желательно, в эту же секунду, трагично сдохнуть, подавившись хлебом, оставив после себя только воспоминание о пафосном неудачнике, не сумевшим даже нормально поесть. Вопреки голосу разума, Хван остался. Остался потому, что Ки Хун смотрел на него так тепло, говорил с ним, мягко улыбался. Он следил за этим мужчиной последние пару лет и впервые за всё это время видел, чтобы тот так много улыбался. Ин Хо думал, что эта светлая улыбка и его теплые глаза были похоронены где-то в финале 33-их игр. Но оказалось, что не совсем. Поэтому просто не мог отказать себе в желании шутить. Пусть и неудачно, пусть и выставляя себя идиотом, но только ради этой улыбки он был готов делать это тысячу раз на тысячу камер. И это так сильно грело его, что закончить прямо сейчас, исчезнуть, привычно запечатать себя за маской, за дорогой одеждой, было невозможно. Он слишком устал за эти годы, чтобы иметь на такое силы. Он слишком устал искать смыслы там, где их не было, и закрывать глаза на очевидное. Поэтому хотя бы один раз в своей жизни он мог рискнуть только ради себя, своего эгоистичного желания быть рядом.

***

Ки Хун верил в соулмейтов. Он вырос на рассказах своей матери о светлых образах родственных душ. Она рассказывала про свою молодость, о ком-то конкретном и очевидно это не был его отец. Грустно улыбалась своим воспоминаниям, иногда тихо смеялась и совсем редко, только в самые длинные ночи могла позволить немного слез. Но никогда не давала усомниться в том, что она ни о чем не жалела, ни о единой секунде проведенной вместе. Воодушевление найти того самого, кто поймет и примет его просто за то что он есть, дошло до того что пятилетний Ки Хун врал постоянно, каждому встречному просто чтобы удостовериться, просто чтобы наконец-то почувствовать этот момент. Он придумывал себе другие имена при знакомстве, в детском саду всем подряд рассказывал небылицы. Предел наступил когда он похоронил свою мать, пытаясь узнать не могла бы его первая любовь в лице воспитательницы быть соулметом. Мама не ругала его, но он до сих пор помнил тот их длинный разговор. Конечно отрывками, мимолетными образами, но после этого больше не пытался проверять всех подряд. Когда он подрос и официально вступил в эру свиданий все началось снова. Он почти не мог это контролировать, когда отчаянное желанние быть для кого-то важным и нужным брало верх. Он любил преврать, так на всякий случай, чисто удостовериться. Старался делать это не очевидно, не в лоб. Ему не хотелось смущать партнера своими убеждениями и наивностью. Многие пары решали разделить первый момент вместе, сознательно произнося друг другу ложь, чувствуя как языки заплетаются, а фразы не могут быть озвучены до конца. Но он никогда не говорил о своем намерении узнать и чаще делал это тайно, только для себя. Естественно это не принесло результатов, кроме огроммного списка подщёчин, полученных от разочарованных в нем женщин. Его первые серьезные отношения были выстроены осознанно. Женщину с которой он решил построить семью, он не проверял на родственность их душ. Может из-за страха потерять её саму, а может не хотелось навсегда потерять надежду. Неведенье — это был его выбор. Мужчина соврал ей в первый раз, когда все начало разваливаться. Или все начало разваливаться когда он соврал ей в первый раз. Но после этого больше уже не смог остановиться. Поэтому документы на развод не стали для него сюрпризом. После этого Ки Хун уже никого не искал и не верил в счастливый финал для себя. Игры убили в нем всё, что раньше давало сил. Он любил жить. Любил круглосуточный магазин у дома через дорогу, где можно было заварить самый вкусный рамён. Любил слегка пережженый кофе из кафешки, где они с Сан Ву просиживали штаны в молодости. Любил свою дочь, этот озорной детский блеск в её глазах, когда он забирал её из сада. Любил закаты и изредко рассветы, если удавалось их застать. В нём было много энергии, которую некуда было девать. Ему казалось что в моменты одиночества, он мог просто взорваться от эмоций и от невозможности их с кем-то прожить. После игр все стало не важно. И жизнь стала не важна. Все что окружало его раньше, потеряло ценность. Ки Хун даже был рад что нет никого рядом, кому непосчастливилось бы делить с ним это горе, это полное разочарование. Что он — единственная душа которая болит. Он не думал о соулмейтах годами, вся вера умерла вместе с его частью в первых играх. Поэтому Ки Хун никак не ожидал, почувствовать что его язык не подчиняется ему. Сначала мужчина решил: вот — это конец. Инсульт. Наконец-то сомнительный образ жизни, алкоголь, его немолодые годы, постоянная борьба последних лет, боль, стресс взяли свое. Это даже принесло некое облегчение, может быть он сейчас грохнется с приступом, получит пулю в лоб и все закончится. Никаких сомнительных решений, никаких усилий. Всё. Борьба завершится. Но видимо вселенная уготовила для на него совсем иные планы. Так как других признаков отказывающего мозга не было. Он всё ещё стоял. Немного потрясённый, но ноги, руки шевелились, лицо ощущалось вполне обычно. Он попытался ещё раз, теперь оборачиваясь, прямо глядя на мужчину сидящего в кресле. Это был Ин Хо. Всё это время, маска скрывала человека, который впервые за последние годы сумел воскресить в нем что-то далёкое. Забытые чувства тепла и спокойствия даже в этом аду. Они следовали друг за другом. Ин Хо был единственным кому он мог не только доверять, но на кого мог положиться, скинуть груз ответственности. Тот с кем было комфортно просто молчать в бессонные ночи, тот кто мог его рассмешить и заставить верить в хороший исход лишь одним взглядом. Тот кого он думал что потерял, раз и навсегда. Он так хотел выдать свое жалкое протестное «Да» в ответ на «У Вас еще осталась вера в людей?». Но правда была в том что прямо сейчас у Ки Хуна ни черта не осталось. Ни веры, ни надежды, ни желания играть хоть в какие либо игры. Соврать себе не получилось, ровно как и мужчине напротив. Озвучить убогое «Да» так и не вышло. У Ки Хуна задрожали руки. Он сделал решительный шаг навстречу. Судьба над ним явно смеялась. Сейчас, да? Сейчас? Спустя столько лет. Бесило. Как же бесило всё, что окружало. Тёмный кабинет, интерьер которого был создан для внушения случайному посетителю чувства собственной никчёмности, ставящий его на позицию ниже перед принимающим человеком. Ничего в этой обстановке не было правильным. Не так он должен был узнать о своем соулмейте. Не здесь. Это было так ужасающе несправедливо. А еще Ин Хо. Ничего в этом отстраненном мужчине, не напоминало того самого игрока который проходил с ним плечом к плечу каждое испытание, разговаривал на дежурвствах и много шутил. Он продолжал играть свою роль. Произносил фразы, но даже не попытался ничего объяснить. Бесило. Жутко злило. Ки Хун знал, чувствовал, что эта связь, возникшая между ними, ему не показалась. А теперь у него было доказательство. — Ты идиот! — слова вырвались само собой, — сидишь здесь, скрываешь своё лицо как обычно. Думаешь, что самый умный, что все сам решил, — с каждым словом, игрок сокращал расстояние между ними. — Что ты себе и судья и палач. Бесит. Ки Хун преодолевает длинный коридор, но подходить к Ин Хо не спешит. Сначала пинает чёртов стул, на котором сидел каких-то пять минут назад. Бесит. Добирается до барной стойки у стены. Бесит. Кабинет этот блядский бесит. Он хватает сначала одну бутылку какого-то явно дорогого пойла и швыряет её об стену. Следом уже на пол летит вторая. Третья — прямо в полки со остальным идеально расставленным алкоголем. Сметает лампу причудливой формы, останавливается и смотрит. Ин Хо всё так же спокойно сидит: наблюдает. Ни один мускул не дрогнул на его лице. По-прежнему ничего. Ничего общего с тем человеком, кто держал его, не давал сорваться. Но он знает, что тот там, чувствует каким-то шестым чувством. Отталкивает ногой маленький стол, переворачивая его. Вспоминает про нож в руке. Бесит. Оружие тоже его бесит. Получить это от человека который должен понимать его. Но должен ли? Смешно. Самый глупый стереотип про соулмейтов. Он ничего ему не должен. Нож летит вслед за остальным, прямо в стену. Ки Хун чувствует как выдыхается. Останавливается, неровно сбивчиво дышит. И наконец-то Ин Хо реагирует. Сам встаёт, осторожно подходит, мнется, выглядит непривычно неуверенно, так несвойственно для этой одежды на нем. Ки Хун больше не может это терпеть. Фальшь. Все в этом месте фальшь. И только одна мысль осталась в его уставшем сознании. Одна потребность, снять, стереть с Ин Хо эту блядскую маску, снять грёбанный плащ, добраться до сути, ему почти до тошнты ненавистно всё что окружает их в данный момент, а главное всё что нацепил на себя Хван. Он хватает Ин Хо за ворот плаща. Судорожно его расстёгивает, срывает это облачение фронтмена, вырывает маску, зажатую в пальцах Ин Хо и выбрасывает. Ки Хун рвёт нещадно пуговицы с одежды. Наступает на черный пластик, совсем не случайно, удовлетворено отмечая хруст с которым он трескается и отпинывает к чертям собачим. А главное — касается. Наконец-то касается кончиками пальцев оголённой кожи. Сначала осторожно будто пробуя, задерживается на задней части шеи, проводит под ухом, двигаясь даже излишне осторожно. Дотрагивается губами до голой кожи. Хорошо. Вот теперь хорошо. Более правильно. Он чувствует как чужие руки обхватывают его за талию, не отстраняя, не удерживая, мягко касаясь оглаживая через ткань белой рубашки. Становится чуть-чуть лучше. Эта застилающая сознание злость, острое ощущение несправедливости отходит на второй план. Мысли пустеют. Ки Хун срывает остатки одежды. Оставляя Ин Хо стоять по пояс обнажённым. Так ещё лучше. Только он. Никаких преград, никаких ролей не осталось. Ин Хо аккуратно проводит ладонями по его торсу, цепляясь пальцами за ткань рубашки, но никак не пытаясь перейти эту грань. Он излишне осторожен. Позволяет Ки Хуну всё, а сам лишь следует. Такая дозволеность и покорность только больше срывает крышу. Ки Хун хватается за пояс брюк, дергает мужчину на себя. Ближе. Лишняя одежда только бесит. Он добирается до пояса брюк, резким движением выдергивает ремень, растегивает ширинку. И внезапно осознает, что сам еще полностью одет. Стоит в смокинге, пока еще не измазанном потом и кровью. Такие не нужные сейчас слои ткани стали ощущатся неправильно. В костюме финалиста было некомфортно. Этот образ ему не шёл, был чужим и лишним. Он так устал от всего этого фарса. Ки Хун пытается сдернуть с себя лишнюю ткань, но руки не слушались. Вся уверенность куда-то пропала, он запутался в рукавах чёртового смокинга. Так бы и застрял и может быть провалился сквозь землю от неловкости, если бы уверенные руки не притянули его обратно. Ин Хо неспешно начал освобождать мужчину из одежды, но начал с рубашки, оставив жесткую ткань смокинга болтаться в районе локтей, немного сковывая движения. Он очень ловко растегивал пуговицу за пуговицей. Они явно замедлились, Ин Хо не торопился, и Ку Хуна это начало раздражать. Смокинг бесил, так же как и все остальное. Его не должно было быть на нём. А в идеальном мире их тут быть не должно. Он слишком нетерпеливо, слишком быстро выпутался из остатков ткани, сдернул с себя рубашку на пол и уверенно сделал шаг навстречу, заставляя Ин Хо попятится назад под его напором, до тех пор пока колени не уперлись в кресло и мужчина не рухнул в него. Ки Хун опустился рядом с ним возле ног. Одним движением рванул штаны на себя, освобождая от одежды полностью. И не задумываясь, не медля обхватил член губами. Сразу же получая в ответ несдержанный стон. Ин Хо не пытался звучать приглушенно, не стискивал зубы, не зажимал рот рукой. Это оглушило Ки Хуна в момент. В этом звуке было слишком много Ин Хо, настоящего Ин Хо перед ним. Теперь он не мог удержать себя и не желать большего. Больше стонов, больше ощущения голой кожи, больше такого теплого немного помутненного взгляда, больше Ин Хо. На него смотрели буквально сверху вниз, а ощущение было такое будто Ки Хун сейчас являлся центром вселенной. Он никогда еще не чувствовал столько власти и чужого обожания, стоя перед кем-то на коленях. И Ин Хо. Он был такой красивый с торчащими в стороны волосами. Этот беспорядок на голове выглядел на нём непривычно. Даже после мини игр и этапом с волчком причёска была менее растрёпана. Хотя тогда он то и дело запускал ладони в волосы. И этот взгляд, эти его черные глаза… Ки Хун действовал чисто на инстинктах. Не то чтобы он планировал что-то такое поднимаясь в этот проклятый кабинет. Мужчина двигался осторожно спешно облизав свои пальцы, стараясь не выпускать изо рта возбуждённый член, чтобы следом свободной рукой соскользнуть ниже, аккуратно приподнимая ягодицы и пальцами проникая внутрь. Раздался низкий стон и едва разборчивое приглушённое борматание. Ки Хун поднял взгляд. Чёрт, чёрт, чёрт может он сделал что-то не то? Они ни о чём не поговорили толком, ничего не обсудили. И видимо паника отразилась на его лице, ведь Ин Хо кивнул, медлено и уверенно, в контраст того насколько расслабленным он был в данный момент. Мужчина смотрел прямо на Ки Хуна, не давая тому упасть в пропасть из сомнений. Но видимо Ин Хо понял, что этого недостаточно и двинулся навстречу сам насаживаясь на пальцы. Это сработало. Паника отступила на задний план и Ки Хун вновь наклонился слишком близко, покрывая поцелуями бедра мужчины, проводя языком по всей длине члена. Было хорошо, ужасно приятно слышать низкие стоны, чужое сбившеся дыхание изредка срывающийся еле разборчивый тихий мат. Видит Бог, он мог бы так и кончить, не прикасаясь к себе. Слишком ярко все эти эмоции били по мозгам. Но его отстраняют. Мягко, но настойчиво. Ин Хо наклоняется, обхватывает лицо руками, слишком нежно касаясь пальцами впалых скул и тянет на себя вынуждая подчиниться и подняться. И целует. Отчаянно целует, и Ки Хуна аж прошибает. Только теперь понимая какой кретин. Ещё ни разу он не залезал в штаны кому-то, пропуская этап с поцелуями. А сейчас ему башню просто сносит. Сам цепляется. Возможно слишком отчаянно. Полностью валится на него, придавливая своим весом к креслу. А Ин Хо видимо совсем ничего против не имеет, только сильнее вжимает в себя. Одной рукой обвивает плечи, второй крепко хватается где-то в районе ребер. Ки Хун чувствует с какой силой его держат, при этом не ограничивая его свободу движений. Он готов развалиться в этих объятьях. Роняет голову на плечо и мажет губами по шее. — Ки Хун… — это не стон, просто шёпотом сказанное его имя. Лёгкое ощущение чужих пальцев в своих волосах, нежное поглаживание. — Если ты не засунешь в меня член прямо сейчас, я умру от перевозбуждения. Ки Хун не думал об этом, совсем потерялся в желании расплыться перед Ин Хо и дать всё что тот хочет. Чёрт, оказывается он и сам этого хотел. Слишком сильно. Но был настолько сосредоточен на ощущениях партнера, на его состоянии, что свои чувства его мало заботили. Они спешно избавляют Ки Хуна от штанов с бельем. Притягиваются друг к другу снова. Ин Хо хватает его за ягодицы и вжимает ближе, просит, без слов просит. И Ки Хун больше не может держаться. Отддает все что нужно. Не спеша, отслеживая малейшие изменения на лице. Слегка сведённые брови, закушенную губу, дожидаясь очередного кивка и только потом двигается более уверенно. Дальше все смешалось. Шумное теплое дыхание, горячие ладони, гуляющие по спине, влажные поцелуи, то в губы то в скулы, куда придется. Секс на кресле был ужасно не удобен. Все скользило по кожаной обивке, кресло наровило упасть, приходилось цеплятся друг за друга, хотя куда уж сильнее. Но все это уходило на второй план, ведь человек которого он так долго ждал, сейчас был прямо здесь с ним. Ки Хун не знает сколько это продлилось, он мог чувствоват лишь Ин Хо, который был близко к тому чтобы кончить. Он понимал это по тому как тот прижимался к его шее губами, не в силах больше оставлять поцелуи и стонал уже слегка севшим голосом. Поэтому спешно втиснул между ними руку, доводя мужчину до оргазма, выходя и кончая следом. Ки Хун устало стек на пол, прислоняясь лбом к бедру Ин Хо, пытаясь отдышаться, но так не хотелось разрывать контакт. Что он не ожидал, так это как Ин Хо так же плавно спустится к нему. Они сидели так обнажённые, облокотившись об кресло спинами и привалившись к друг другу плечами. Немного оглушённые, все ещё пытаясь прийти в себя. Хотя казалось на это им не хватит и суток. Все вокруг них было разрушено, совсем рядом на полу блестели осколки. Но их это мало волновало. В этом месте риск получить кусок стекла в задницу самое меньшее из бед. Ужасно хотелось что бы все исчезло, чтобы ничего кроме них двоих и не существовало. Ин Хо отмер первым, переплел их пальцы и посмотрел прямо в глаза. Ужасно устало, но что-то за этой привычной уже обречённостью, которую он видел в Ин Хо на играх стояло что-то ещё. Что-то более светлое. Надежда. — Возьми нож. Я знаю, что ты им не воспользуешься. Не нужно. Мы справимся вместе. Теперь по другому. И Ки Хун поверил бы ему и без этой соулмейтской чепухни. Теперь все по другому