Someday my princess will come

Что меня всегда поражало в Бене Уэйде, так это его мудрость. Его спокойная, безошибочная расчётливость, его прозорливость, которой не учат в школе, но какая приходит с годами и опытом. Удивляло и подкупало в первую очередь то, как он знает, понимает и чувствует Книгу Притчей и Библию — даже если допустить, что большую часть цитат Бен выдумывал на ходу, да и религиозностью как таковой отнюдь не страдал. Религиозность — в виде маленького серебряного распятья на рукоятке его пистолета — поблёскивала в его роскошном хвосте лишь одним из павлиньих перьев, которые ему даже не было нужды раскидывать, чтобы произвести должное впечатление. Таинственной Книгой Притчей Бен пользовался, как ещё одним послушным оружием, безукоризненно ложащимся точно в руку. Главарь нашей банды, великоречивый дьявол. В решающий момент Бен умел так высказаться, что все почтительно замолкали и как бы склонялись перед ним. Его слова звучали порой чересчур пафосно, но, приправленные тонкой ноткой юмора или угрозы, били точно в цель. Это всегда заставляло парней почтительно обомлеть, да и меня тоже, пусть я знал, что это фокус. Но фокус действенный — Бен становился недосягаемым, великолепным, почти божественным в наших глазах. Бен поддерживал своё неоспоримое главенство и дисциплину в банде в большей степени своим моральным и интеллектуальным превосходством, нежели физическими методами. Хотя и к ним Бен прибегал легко. Что ещё всегда поражало меня в Бене Уэйде, так это его безжалостность. Он не был жесток и к чужим физическим страданиям был безразличен — по крайней мере, не наслаждался ими, как некоторые. Однако человеческую жизнь Бен ценил куда ниже лошадиной. Без малейших сомнений он убивал наших врагов — пинкертонцев, охранников, маршалов или слишком ретиво исполняющих свои обязанности законников. Но кого этим удивишь на диком западе? Все мы, разбойники и бандиты, такие, раз уж ступили на эту дорогу. Но всё же Бен был безжалостнее многих. С тем же равнодушием, без раздумий и терзаний он убивал и своих. Конечно, не просто так — Бен карал тех, кто совершил ошибку. Но иногда со стороны могло показаться, что ошибка не такая уж непросительная и что очередному прибившемуся к нашей волчьей стае парнишке можно было бы дать второй шанс… Но второго шанса Бен не давал никому. Понятно, зачем это требовалось — чтобы держать свою отчаянную паству в подчинении, нужно иногда напоминать ей о собственной всесильности, нужно устраивать людям встряску, подогревать в них страх и азарт. И для этого Бен отыгрывался на самом слабом — чтобы оставшиеся не зевали. Не так уж просто быть лидером шайки отъявленных головорезов и при этом не уподобляться им. Поэтому-то Бен и оставался непревзойдённой грозой Аризоны, неуловимым и легендарным в здешних краях преступником. Друзей и приятелей у Бена не было — всех он держал на расстоянии, да и я в последние годы стоял стеной между ним и остальными парнями. Я был его правой рукой, ближайшим помощником, доверенным лицом и глашатаем, и именно я ближе всего подобрался к званию друга. А впрочем, едва ли. В полнейшем хладнокровии Бена, в его способности убить товарища — того, с кем он ещё вчера спал рядом у костра, было нечто, что порой леденило мне кровь. Я понимал, что и от меня он избавится, стоит мне встать у него на пути или проявить неповиновение. По счастью, путь у нас был общий и я полностью, самоотверженно и самозабвенно ему повиновался. Что ещё всегда поражало меня в Бене Уэйде, так это его острый ум. Он был чертовски хитёр и изворотлив. Он был мозгом нашего отряда, он планировал нападения, вызнавал, где можно поживиться деньгами, золотом или лошадьми, как накрыть банк, какой дорогой поедет почтовый дилижанс или где остановить поезд. Бен продумывал и ходы к отступлению, и дополнительные планы на случай непредвиденных обстоятельств, он же знал, как замести следы и оставить преследователей с носом. Непосредственно в стрельбе и погоне Бен не участвовал — но вовсе не потому, что был в этом плох, наоборот. Никто не мог с ним сравниться, когда доходило до дела. Но он не любил попусту мараться. Он предпочитал наблюдать свысока, издали, как подобает полководцу или горделивому льву, не опускающемуся до суеты, но царственно появляющемуся, когда всё кончено, и накладывающему лапу на поверженную добычу. Настоящий преступный гений — все его операции проходили без сучка без задоринки, если, конечно, таковыми не считать убитых с обеих сторон. Задолго до знакомства с ним я, будучи мальчишкой, был наслышан о его подвигах — Бен не раз попадался, бывал в тюрьме, бывал приговорён, но отовсюду он сбегал, проявляя чудеса храбрости, удали и везения. Что ещё поражало меня в Бене Уэйде, так это его скорость. Никто на западе не умел выхватывать пистолет из кобуры так быстро, как он. Никто не умел так потрясающе ловко и красиво обращаться с оружием — словно это был музыкальный инструмент в его жёстких пальцах. Никто не был столь же меток, столь же неумолим и смертоносен, как его кольт, и столь же восхитителен, никто не умел так стрелять от бедра. Воистину десница божья. Что ещё поражало меня в Бене Уэйде, так это его общение с лошадьми. Ревности стоила его душевная дружба с его холёным вороным конём, с которым Уэйд был одной бархатной чёрной масти. Этот конь был ему по-настоящему верен, слушался малейшего движения и понукания. Да и с другими лошадьми Бен был внимателен и ласков. Надо было слышать эти чуткие, милые, немного забавные звуки, неуловимые слова особого сокровенного наречия, которые Бен произносил для них — причмокивания, пощёлкивания языком, тихий посвист, лёгкое прикосновение руки к морде или гриве. Каждый наездник так или иначе это умеет, но у Бена звериный язык приобретал особый нежнейший оттенок. Лошади трепетно откликались, да и я, слыша, невольно завидовал. Невольно мне думалось, что если бы Бен подобным образом обратился ко мне, то я тоже мигом растаял бы, доверчиво заржал в ответ, задрал хвост и понёсся бы по его зову хоть за сотни миль. Так ведь и есть, в его глазах я тоже был своего рода животным: молодым и сильным, предсказуемым и простым. Бесхитростным и подвластным инстинктам, и тут Бен прав — полным слепой преданности и рабского восхищения, да ещё страха, да ещё природного горящего желания. Зверёнок, шакал. Шакалёнком он меня и называл в редкие ласковые минуты. Всё-таки от него не укрывалась моя тяга обшарить убитого и снять с него часы или кольцо. Зная мне цену, он, судя по всему, презирал меня в глубине души. Дешёвка — моя сомнительная личность и злодейские пристрастия, но моя преданность — вещь великой, неповторимой ценности. И моя отчаянная — ради него — храбрость, и мои актёрские таланты, моя животная красота, в конце концов. Бену не нужно было бы говорить мне слов. Достаточно было щёлкнуть языком. Достаточно было взглянуть тем его особым, мягким, околдовывающим и пронизывающим взглядом. Что ещё поражало меня в Бене Уэйде, так это его благородство. Не в делах — какие у преступника принципы? — хотя, и в делах тоже. Мелочным, корыстным или жалким Уэйда точно нельзя было назвать. Во всём, что ни делал, Бен являлся украшением этой пустой выжженной земли. Магия угадывалась в самом его поведении, в манере держаться. Пусть он убийца и бандит, но вместе с тем он был джентльменом, разбойником благоразумным. Такой не обидит ребёнка или женщину, не совершит подлости, не осквернит себя недостойным поступком. Весь он был овеян шармом, притягательным мужским обаянием, аурой силы и чести, к которым слабые души и нежные сердца тянутся поближе. Осанка и походка, жесты и повадки, его неколебимая уверенность в себе и смесь насмешливости, печали и таинственности составляли его пленительный образ. В довершение образа — привычка держать себя в чистоте и очаровании даже в долгих походах. Одежда, шляпа, внешний вид — всё немного запылённое, сообразно каменистой пустыне выцветшее и потрёпанное, но как же идеально подходящее ему — всё, начиная вельветовой чёрной курткой и заканчивая расстёгнутой верхней пуговицей на вороте рубашки. Да ещё эта его Книга Притчей, да ещё прищуренный, загадочный и горестный взгляд куда-то вдаль. Да ещё статность его фигуры — он был не выше меня, но крупнее и намного старше, и сияло в нём что-то царственное. Что-то величественное, весомое, вальяжное, как у медведя или пумы. Несомненна была его мужская привлекательность — правильные, плавные и мягкие черты лица, драгоценная красота роскошного представителя людской породы, которому не нужна миловидность и юность, чтобы покорять… Да, у меня не было ни шанса. Что ещё увлекало меня в Бене Уэйде, так это его талантливость. Уж не знаю, можно ли его назвать настоящим художником. С одной стороны, я во всяком там искусстве ничуть не разбираюсь, с другой же, рисунки, которые иногда попадались мне на глаза, были довольно незатейливы и уж точно не говорили о высокой технике. И тем не менее, много вы видели бандитов, которые рисуют? Во внутреннем кармане куртки, где иные носят фляжку или фотокарточку родных, Бен носил блокнот — маленькую книжицу с пустыми страницами. В минуты отдыха или напряжённого ожидания Бен доставал блокнот, устраивал его на луке седла и начинал неторопливо водить карандашом по бумаге. Он рисовал то, что видел — ястреба на дереве, лошадиную морду, фермерский домик или часть пейзажа, иногда, очень редко — людей. Должно быть, это было скромной данью его не лишённому наивности самолюбованию. Было частью его творимой о себе самом легенды: он без сожаления расставался со своими минутными зарисовками. Неподалёку от мест совершаемых преступлений Бен оставлял подписанные наброски — накалывал вырванные листки на ветки или прижимал камушками. Это делалось в расчёте на тех, кто прибудет на место после и будет опознавать убитых, собирать обломки и строить предположения о случившемся. Для них-то Бен и оставлял автограф — в подтверждение того, что очередной дилижанс ограбил именно он. Всё-таки Бен был падок на славу, эффекты и людскую молву. Несмотря на всё его величие, было в нём что-то актёрское, и, думается, немало его творений унёс ветер или размыл дождь, и потому единственным, кто увидел и оценил их, был я. Однако я был не настолько влюблён, чтобы подбирать его разрисованные бумажки. Да и замыслов его я не нарушал. Самые удачные, трогательные или чем-то важные для него рисунки Бен оставлял в своей книжке. Пару раз мне доводилось заглянуть в неё — те же предметы, лошади, женщины… Однажды среди этих рисунков появился — и остался — и я. Что навсегда покорило меня в Бене Уэйде, это то, как я был счастлив с ним. Какие чудесные откровения пришли ко мне в его руках. Однажды, после не совсем гладко сложившегося дела, нашей банде пришлось разделиться. За нами велась большая погоня, и потому Бен принял решение — поделив добычу, всем парням разбиться по двое-трое и опасными тропами уходить через горы Сьерра-Невады. Те, кто справится, и те, кто пожелает, позже снова соберутся в условленном калифорнийском городке. Мы с Беном пошли вдвоём. На тот момент я уже заслужил его доверие и снисходительность, а он — моё восхищение. Припасов оставалось в обрез, но мы не были ранены или измотаны и кони у нас были добрые. Я не в первый раз шёл через горы, но никогда ещё я не видел их такими — потому что Бен был рядом и потому что я стоял на пороге. Бен вёл нас, он прежде ходил этим путём. Ещё различая позади отзвуки преследования, мы поднимались ввысь, чтобы раствориться в залитом звёздным светом пространстве. Иней стлался по земле, мёртвое молчание бесконечного мрака окутывало всё плотнее. Лишь к исходу ночи мы ушли достаточно далеко и развели костёр, чтобы согреться и чуть передохнуть. Полыхающий с рёвом валежник прогорал быстро. Костерок угасал на ветру, и нам только и оставалось жаться друг к другу отсыревшими спинами. Утром туманы таяли, поднимаясь навстречу солнцу. И это было: мощные столбы света стремились из-за горных склонов, пыльным золотом косо падали между янтарных стволов деревьев, совсем как меж колонн в величественном соборе. Таинственный шум первозданной воды в вышине пронизывал кристальную тишину, и мы шли туда. Свежесть воздуха уступала дневному теплу, рыжим соснам, жёлтым осинам, и уже хотелось расстегнуться и сбросить куртку. Вскарабкавшись за перевал, мы окончательно ушли от погони. Теперь можно было не торопиться. Можно было жить — озираясь, часто оглядываясь на озёра небесной чистоты, в которых, будто в совершенном зеркале, отражались утёсы и предгорья. Сощуренные глаза Уэйда не отрывались от бегущих горизонтов. Мы забирались выше, и голубые озёра оставались внизу. Словно при отвесно падающем взгляде, в них просматривались глубокие чёрные дыры — там били бездонные колодцы источников. Индейская тропа вилась по заросшему склону, ведя нас по запахам хвои, по коврам нежных цветов горного люпина и красных маков. Бурлящие порожистые потоки преграждали путь, заставляли петлять или пускаться вброд, а потом сушиться на ярком солнце: исступлённое счастье со вспышками нежного воспоминания — рискнув жизнью, утомиться, со смехом упасть, уснуть и видеть сны в траве. В сумрачных прогалинах свет мира сгущался, становился полнее и глубже, а затем вдруг взрывался, снова выныривая на простор и открывая бессмертный вид тропы в её незыблемом, как сами горы, полдне. Крутые склоны окутывались древней золотой пыльцой, ветерок мерцал, танцуя над мшистыми валунами, в жемчужных ручейках посвёркивали льдинки — обломки ангельских глаз за хрустальными веками. И озеро внизу — теперь совсем игрушечное, блестящее в окружении гигантских теней облаков. Вот, что с нами делают леса — они смутно знакомы, будто ты уже бывал здесь или ещё побываешь. Издавна утраченные, как лицо неизвестного, покойного или будущего, отразившегося в тебе самом родственника или потомка. Забытый сон, одинокий промельк чувств, обрывок песни, донёсшейся над водой и шалфеем, над золотыми вечностями потерянного детства, утраченной юности и трудной зрелости. В горах этих вся жизнь наша, вся боль и радость, случившаяся сотни лет назад, возвращается, и облака проплывают над головой, задевая и мокря волосы, и кажутся меньшими по размеру, чем их могущественные тени далеко внизу. Забираясь выше, мы всё сильнее уставали, начинали задыхаться, лошади тоже выбивались из сил. На верхушке плато мы нашли мирный, как на картинке, лужок под высокой красной скалой, готовой защитить нас от пронизывающего ветра и согреть, вобрав и отразив тепло костра. Идеальное место для привала и ночлега, всё там было: живописный крохотный пруд у родника, за ним — серые камни, а за ними — обрыв, край мира, его начало и конец и ничего кроме. И на сотни тихих, абсолютно безлюдных миль окрест — ещё более величественные утёсы, безбрежно далёкие снежные мировые вершины. К вечеру свет становился червонным. На долину спускались зловещие тени — они не пугали, но вновь придавали пейзажу бессмертие. Мы развели костёр, набросали мелких веток на расчищенное место и разостлали поверх одеяло. Поужинали, заварили чай, выкурили несколько одних на двоих сигарет — почти не разговаривая и не теряя улыбок. Пахло вереском. Солнце ушло за западную стену долины, темнело, холодало. Зазубрины гор окрашивались лиловым, раскрывали бледные звёздные бездны, и, чтобы лучше видеть их, Бен Уйэд, милый мой, внезапно благословил меня своим прибытием ко мне на колени. Его голова опустилась на запылённую ткань моих брюк. Он посмотрел мне в глаза. Моя душа навсегда осталась там — в узоре каменной скальной пыли, накопившейся с начала безначальных времён, в горах — в кольце безмолвных чудищ, недоступных сторожей, плывущих в розоватой дымке. Ничего не говоря, я гладил его волосы, пленял меж пальцев нити нежности, утоляя ту тревожную тоску по власти и любви, какую чаще лечат прикосновением к золоту, святыне или жаркому подневольному телу. Его каштановые волосы и синие глаза тоже были из мира скал, цветов и трав. Я переступил за край, с размаху слетел в новую данность — к нему в руки. Розовый свет сгинул. Всё стало сумраком, нашим шерстяным одеялом и куртками, наваленными сверху для тепла, и стуком сердца у сердца. С неба накатывали алмазные волны неисчислимых светил, бегущих по млечным путям. Отдельные огни изредка вспыхивали, холодные и голубые предрассветные зарницы горели. Эту уймищу невозможнее было пересчитать, чем все наши выручки вместе взятые, но этого точно хватило бы, чтобы успокоить человека на тысячу лет. Успокоить — тихими словами (какие милые, волшебные, искренние вещи он говорил мне в ту ночь), неосторожными, колючими и шершавыми поцелуями, мгновением страсти, таким кратким и призрачным под этим безбрежным мглистым покровом. Пламя угасло, остались лишь красные угли, а мы, раскаляющие друг друга, всё не могли разъединиться. Умиравшие поленья ещё потрескивали в темноте. Ради этого стоило родиться, чтобы потом умереть, как это произойдёт со всеми нами. И новое прозрачное утро. Влажность застывшей постели, пар изо рта, белая изморозь на конских гривах. Девственно-оранжевый солнечный свет сквозь ущелья к востоку, и вдалеке — новые ели отбрасывают тени на каменные осыпи склонов. Всё новое — лохматые силуэты сосен, тропа среди громоздящихся камней, теперь вниз, и всё выше над нами дрожат в дымном мареве пёстрые конусы вершин. И мысль, стискивающая мне сердце, до последнего шага — это и есть наша жизнь. Мы спустились с гор по ту сторону и вернулись в привычный суетный мир, где не я один владел Беном Уэйдом. Где я не владел им вовсе. Я не был так уж наивен, я понимал, что случилось. Не зародилось никакой любви между нами, ни взаимного притяжения, ни даже дружбы. Лишь магия момента, вспыхнувшего и отгоревшего, оставившего на мне глубокий явный след, а нём — едва ощутимый, розовато-пепельный. Мы сблизились, но не на век и не так уж плотно. Там, в горах, Бен потянулся к человеческому теплу — только и всего, и рядом был я. Женщина на моём месте была бы предпочтительнее, но и Бену не впервой довольствоваться тем, что предоставляет ему судьба. Уэйд, конечно, ловелас — мимо красивой женщины ему пройти никак невозможно, я и прежде знал об этом. Но, за неимением поблизости женщин, красивые мужчины пребывают в не меньшей опасности, и даже я, пусть меня красивым не назовёшь, но и во мне Бен разглядел то, что его тронуло. «Брать то, что нравится, в людской природе. Такими мы рождены», — вот и вся его легкомысленная философия. Ему приглянулись мои молодость, сила и готовность служить и лизать хозяину руку (с перспективой чуть позже её прикусить — в игру или всерьёз (я никогда не притязал на место главаря банды — это не моё, но мне нужно, чтобы мой главарь и повелитель был достоин горячей верности и подобострастия)). И в физическом, плотском плане — понравился жар моего тепла, моя пылкая взаимность при полном отсутствии моральных обязательств для него, и самое главное — прозрачные, светло-голубые глаза. В заветный час дня и лунного календаря, при определённом угле падения солнечного света, в пыльной дымке прерий они могли показаться нежно-зелёными. Как клеверные луга в полуденном мареве. Почти как те глаза, которые Бен бестрепетно искал в каждом захолустном городишке на мексиканской границе. И это всё. В дополнение к нашим профессиональным отношениям и подобию дружбы, я стал его игрушкой и утехой, с которой иногда можно позабавиться. Мне и этого было довольно. Мне именно это и требовалось — позабавиться с ним. Да и как мне не быть довольным, ведь я получал не меньшее, чем Бен, удовольствие. Даже большее. Ведь я полюбил его. Ведь Бен был со мной. Ехал рядом. Рядом ел и спал, обращался ко мне, иногда обращался с улыбкой. Что безмерно поражало меня в Бене Уэйде, так это его обворожительность по отношению к объектам его интереса (к таковым я мог и себя причислить, пусть на одну только высокогорную ночь), его такт в нападении, в приближающейся хищной поступи. Гонимый любовным томлением и неизбывной тоской по несбыточному, Бен умел вскружить голову, если хотел: хрипотца в голосе, затуманенный взгляд из-под ресниц, сдерживаемая страсть и подавляемая сила… Потрясающий мужчина. Бен умел обольщать, умел так говорить, так смотреть, так околдовывать, ненавязчиво соблазняя и окружая мягким натиском, что попавшая на его тигриные когти кошечка мигом сдавалась. Женщины от него так и таяли, стоило Бену с ними заговорить. Так и задирали лапки кверху, стоило Бену весомо, по-хозяйски, с любовной властью прикоснуться: положить широкую ладонь на холку, потеснить корпусом, припирая к стене или барной стойке, или сразу — медленным ураганом — налететь с захватническим поцелуем. Некоторые мужчины — из тех, что покрепче (а как раз такие Бена и прельщали), держались дольше, проявляли стойкость, упорно не поддавались чарам, но и они рано или поздно падали. Хотел бы я посмотреть на того, кто сумел бы дать Уэйду достойный отпор. Я — не мог. Меня и не было нужды соблазнять, ведь я был весь покорён. Но и сверх того (рачительно поддерживая во мне ровный, необходимый Бену стрёкот послушного огня), он подкидывал мне топливо и иногда дарил своей особой, неподражаемой улыбкой, шутливым словом, ироничным комплиментом или захватывающим дух обещанием. Сердце моё каждый раз сжималось. Замирало, вспыхивало и обрывалось. Ему стоило взглянуть на меня, как он один умел — этим его тигриным, пристальным, оценивающим и лукавым взглядом искоса (губы чуть приоткрыты, кончик языка касается зубов). Ему достаточно было тихонько прищёлкнуть, чуть мотнуть головой, натянуть шёлковые поводья. Мы отлично понимали друг друга — если мы долго находились в походе, если было скучно, если было нужно — ему, ведь мне-то он был желанен всегда и даже чаще. На фокусы его я насмотрелся достаточно. Практически в каждом городке, куда мы заглядывали, Бену встречались те, на кого он испытывал желание излить свою чуть грубоватую, бархатисто-тягучую нежность с горчинкой. Бен не был притязателен — его устраивала барменша в захудалом салуне, чья-то брошенная жена или проститутка — лучшая из имеющихся в городе, а если в городе всего одна, то та и есть лучшая. Если тощенькая брюнеточка — Бен любил тощеньких и тёмненьких. Если полненькая блондинка — Бен предпочитал как раз таких. Любые скромные достоинства жертвы возводились им в абсолют и становились именно тем, что Бен искал и находил. Каждой такой дамочке Бен лил в уши одну и ту же романтичную историю в разных вариациях, и каждый раз срабатывало. Я и сам в своё время наслушался — про пресловутую «дочку морского капитана» и то ли Сан-Франциско, то ли Ледвилл, то ли Канзас-Сити (в зависимости от того, где могли с большей вероятностью в прежние годы пересечься дороги), и про зелёные глаза, в которых отражалось игристое пламя, которые пьянили крепче абсента, которые переливались всеми оттенками моря, и всё такое прочее. Да, язык у Бена был подвешен так, что заслушаешься. После предварительной сладкоречивой подготовки и нахождения точек соприкосновения, Бен спрашивал у очередной девчонки, зелёные ли у неё глаза. Та горделиво или горестно, или покорно, или ласково вскидывала лицо — и дальше как на санках с горки. Прежде, чем нежно накинуться, Бен бормотал, что «это не так уж важно», но именно это признанное и допущенное несоответствие как будто давало ему право, наболтав всякого страстного вздора (предложив сбежать вместе в Мексику или рвануть во Фриско, и всё такое прочее), после уйти навсегда. Уйти от женщины, которой он якобы мог подарить всю свою любовь — но не судьба, чтобы продолжить безуспешные поиски той, которую никогда не найти. Той, у которой зелёные глаза его злодейки-матери, глаза дочки морского капитана, глаза потерянной певички Велвет («её забыть невозможно»), да и была ли она? Если да, то очень давно. Достаточно давно, чтобы исчезнуть, воскреснуть, отразиться в другой, пропасть и снова растаять в памяти и, в конце концов, стать неуловимым ангелом, стать тем же самым, что Уэйд оставлял после себя в чужих постелях, борделях, салунах и гостиницах — образ зыбкий до пленительности. Это одно и было для его недолгих подружек, осчастливленных и несчастных. Как же иначе? Для кого связь с Беном Уэйдом закончилась хорошо? Или хотя бы безболезненно? Даже если его избранники оставались живы и здоровы, даже если сердца их не были разбиты и кошельки целы, даже если Уэйд не бросил их и не предал, променяв на свободу или что-то более увлекательное, всё равно. Бена Уэйда им не забыть. Можно только печально и бесконечно смотреть ему вслед, на пыльную, пустую и одинокую дорогу. Мне хватало ума и самоуважения, чтобы не ревновать Бена к женщинам и не требовать к себе внимания. Захолустные городки, салуны, постели, тюремные клетки — одни сменяют другие, а я остаюсь рядом с Беном на всём протяжении. Я ему нужен — как любовник на случай прохладной ночёвки в пустыне, но, в большей мере, как товарищ, как напарник, как доверенное лицо в банде, как преданный приспешник — и это стоит дороже его сиюминутных увлечений. Сердце у меня нехорошо холодело, когда он, ничуть от меня не таясь, в очередном городе находил, что искал, и устремлял прожигающий безотрывный взгляд на женщину. Мне было гадко, но я, по крайней мере, не терзался в открытую, не скулил, не упрекал Бена и не делал ему замечаний. Да и попробовал бы я. Не споря, я отходил и наблюдал издалека. Я оберегал его от опасности и ждал, когда он вернётся. Краткую остуду я переносил стойко и мужественно, и в награду за это на следующем привале в пустыне Бен дарил мне толику своей нерастраченной ласки. Мне было достаточно. И ему — достаточно ночью расположиться рядом и под мглистым покровом небес потянуться ко мне. Даже если неподалёку похрапывал кто-то из парней, это не составляло препятствия. Во-первых, Бен, непререкаемый главарь банды, мог себе это позволить. Во-вторых, я и так не скрывался — по мне, по моим вызывающим манерам и разодетому виду, издалека было ясно, что я за птица. Яркая, хищная, трепетная — в точно приталенной, потёртой белой кожаной куртке, в облегающих штанах, в ремнях, заклёпках и тусклом блеске. Большинство наших охламонов одевались во что попало, а мне хотелось выделяться. Можно быть запыленным и грязным, но при этом — изящным, вызывающе горячим, а как раз так я хотел выглядеть — для тех мужчин, которые могли это оценить. Бен мог. И пусть бы кто-нибудь сказал мне хоть слово. Несмотря на мою вопиющую порочность, вернее, в её подтверждение, постоять за себя я умел. К тому же я — приближённый главаря банды, и мне тоже многое простительно. Да и ответственность за наши тисканья и творимый разврат в глазах банды ложилась на Бена, как на старшего и сильнейшего. В-третьих, если требовалось, я мог быть совершенно бесшумным. В-четвёртых, такого ли явного нарушения тишины и спокойствия требуют краткие порывистые объятия, шарящие по податливо уступающей тело одежде руки, прикосновения грубые и нежные, переходящие в хватку и рывки, в закушенные губы и подавленный стон. Да и много ли можно сделать на пыльных камнях? Боли и грязи я не боялся. Я отдавался бы Уэйду хоть в придорожной пыли, но Бен сам на пустынных привалах предпочитал ограничиваться лишь вознёй, которая сошла бы за невинную, если бы не моё разорённое сердце и не его тяжкий рык напоследок, с которым он сжимал меня до сладкой боли. Мне, собственно, много не требуется. Бывало, прежде я радовался куда меньшему. Не так уж просто отыскать на фронтире подходящего парня. Большинство мужчин здесь — бродяги, грязное зверьё или тупые латиносы, а мне хотелось романского джентльмена. Мне хотелось красивого, дерзкого и успешного, хотелось звезду с неба. Не очень-то Бен бережно со мной обращался, но именно о таком, как Уэйд, я мечтал, и именно такого, должно быть, заслуживал. Я всегда предпочитал мужчин. Были они у меня и до Бена — и немало, были и любовники, был даже один такой мальчишечка, с которым я целый год прожил на ранчо в Небраске в подобии супружеской идиллии. Меня окружали заботой, но фермерство не для меня. Поиграв какое-то время в законопослушного гражданина, я заскучал по жизни настоящей, опасной и электрической, и сбежал. Нехорошая там вышла история, но в итоге я оказался наказан и вознаграждён — встречей с Беном и лигатурой своей безответной любви. Впрочем, на ответы Бен не скупился. Если уж он начинал, то своих магнетических чар не жалел. Какие дивные слова и смешливые прозвища он мне шептал, как умилительно называл своей девочкой, принцессой — мне такое нравилось, ему одному нежное уничижение я позволял, и я таял как мёд, как раскалённая солнцем смола на свежем сосновом срезе. И потом, я всегда мог надеяться на завтрашний день. На подарок судьбы, который она мне снова преподнесёт, раз однажды расщедрилась. Не только тот наш переход через горы. Случались и другие изумительные свидания. Иногда так складывалось, что в крохотном городке, который наша банда избирала для краткой передышки, не находилось ни одной мало-мальски симпатичной женщины, и даже в салуне барменом служил лишь какой-нибудь ветхий старик. Тогда Бен, несколько разочарованный, не имел причин отослать меня прочь, на приглядку издали. Иногда нам доводилось провести ночь или несколько часов в гостинице. На кровати, на чистых простынях и подушках. И в тот раз после дележа добычи парни разъехались кто куда. Мы поехали в Контеншн — городок-призрак, которому суждено так же растаять, затеряв фундаменты среди камней, развеяться в песке, как и нашим погибшим мятежным душам. Слава богу, не нашлось ни одной симпатичной барменши, никого женского пола и никого привлекательнее меня, а Бен как раз томился по любви. Мы с ним остались вдвоём. Нарочно, чтобы поиздеваться над гордым, но беспомощным хозяином захудалой гостиницы, Бен отвалил за номер для новобрачных половину своей выручки и повёл меня туда. Иногда Бена тянуло на такие эксперименты. Иногда я заслуживал особой награды. Иногда в глазах Бена я видел себя, свои надменные глаза, зелёные в рыжем свете заката — его глазами. Действительно дорогой: ослепительно преданный, бесконечно требовательный и так же безмерно послушный злодей, гордое сердце, светильник нечестивых. Ангельски светлый, пушистый, золотоволосый и загорелый. Иногда Бен хотел меня — так сильно, что не променял бы ни на какую барменшу. Иногда, лёжа рядом на подушке, подперев рукой голову, расслабленный, мягкий и встрёпанный после любви, он задумчиво смотрел на меня, любуясь, целиком погружаясь в нашу близость, и в такие мгновения я верил, что всё хорошо. Что иного не надо, что так будет всегда. Иногда его сброшенная одежда оказывалась в моём распоряжении. Его знаменитая чёрная шляпа с короткими, чуть загнутыми краями неплохо смотрелась и на моих волосах. Его «божья десница» как влитая ложилась в мою руку. Его обаятельная полуулыбка растворяла меня, словно жемчуг в вине. И под моими пальцами пробегали листы его сердечной книжки. Среди лошадиных голов, знакомых горных абрисов и крыш домов, среди десятков разнообразно уложенных и изогнувшихся женских тел занимал три страницы и я. Незабываемый почерк, небрежные пропорции, с нежным вниманием к деталям повествующие о том, что и меня он находил красивым. Что и я — часть его жизни. Вот я дремлющий, на привале, на земле у костра, в дрожащем отсвете гаснущего огня, зябко сложивший на груди руки, с седлом под головой и надвинутой на лицо широкополой шляпой. Спокойный, замерший и в то же копящий под рёбрами прорву бессмертных сил. И вот ещё я вполоборота, профилем немного схожий с пёстрым ястребком на соседней странице. С ухмылкой и весёлым дерзким взглядом, дикий и стремительный, будто вот-вот взлечу или выстрелю. Совсем не помню, когда, при каких обстоятельствах он меня таким изобразил. Обычно он рисовал с натуры, но я точно не застывал перед ним в таком виде. Значит, Бен рисовал по памяти, в зоркую память вобрав отражённое чувство, и он прав — я только пуля на излёте. Пущенная стрела — за ним, куда бы он ни рвался убежать. И ещё раз, ближе к концу, в дозоре десятка пустых страничек с обеих сторон скрывался я без одежды. На краю постели, перед тем, как лечь и опустить кудрявую, с непривычно отросшими светлыми волосами голову ему на плечо. Крутой рельеф мышц, подчёркивающий стройность и лёгкость тела: широкий в плечах, узкий в талии, роскошный силуэт и лицо, в котором осталось что-то болезненно детское. Но именно этот шероховатый недостаток мужественности Бен чутко уловил и красиво обыграл, придав образу что-то уязвимое. Не такой уж Бен великий художник, но в этот раз он превзошёл себя, он рисовал сердцем, или же я сердцем-бездонным источником всматривался в расплывшуюся штриховку. Именно это ему, надо полагать, и нравилось: образ мощный, пронзающий, сметающий всё на своём пути и в то же время изящный и хрупкий. Тоненький, как луч, упоительный вечерний свет в августе, рыжий и золотистый, пусть карандаш этого не передаст. Но передаст его взгляд. Что всегда поражало меня в Бене Уэйде, так это его проницательность. Об его скоропалительных отношениях с дамочками сложно судить, но меня он видел насквозь. Этот мягкий взгляд, который он на меня кидал — читал, как открытую книгу. Он знал, с кем связался — несмотря на мою зубастую послушность, от меня ему не ускользнуть. Он мог попросить меня дать ему час-другой поразвлечься с очередной цыпочкой — это я ему позволял. Но по-настоящему нам разлучиться — этого не будет. Поздно. Дорогам нашим не разойтись, и я уже знал, что не отпущу его. Что отпущу его только вместе с собственным дыханием. Что усыплю его могилу золотыми монетами и уйду в ту же неизвестность, в ту же горную огневетровысь, если только он не пристрелит меня первым. И он тоже это знал. Знал, что я не требую, но заслуживаю и ожидаю достойной платы, своей законной доли. И он знал, какова эта доля, и выдавал её — нашу связь, схожую с природной потребностью, на которую самим происхождением я обречён. Что больше всего нравилось мне в Бене Уэйде, так это его свобода. Он не принадлежал никому и уж точно не принадлежал мне, как бы сильно мне этого ни хотелось, как бы дорого я ни был готов заплатить за него. Заплатить хотя бы за то, чтобы показать ему, как он для меня важен. Что возносило меня, что меня убивало, терзало и радовало, так это его любовь. То, как он заставлял меня чувствовать себя особенным. Будто я рядом с самым прекрасным человеком на земле — с моим человеком, которого я не достоин, но за которого не перестану бороться. Художник и поэт, ковбой и преступник, неповторимый герой — Бен был добр ко мне и снисходителен к моим слабостям. Порой он был жесток ко мне, порой мог сделать больно — словами, конечно же, только лишь ими, пренебрежением и равнодушием. Но он этого я только отвеснее падал. Причинённое страдание — якорь, бросаемый в бездонный источник.